Ты существуешь?

      Благодаря Анне Сергеевне Мирон записался в группу психологической поддержки для детей из неблагополучных семей. Отец воспринял это неоднозначно, но Анна заверила его: это хороший знак, ведь Мирон просто хочет понять, что он не одинок в своих проблемах. Она ошибается.       В комнате темно и пахнет дешёвым воском от свеч. Десять пластиковых стульев стояли ровным кругом посреди пустого зала с зашторенными окнами. Мирон сидел, откинувшись на спинку и лениво разглядывая присутствующих. Рядом с ним сидели ещё четверо подростков.       — Приветствую, родные мои, — раздался мягкий, но пугающе глубокий голос.       Мужчина, возглавлявший круг, нежно улыбнулся. Его звали Пётр Иосифович. Ему было за сорок, с ухоженной бородой, в строгой, наглухо застёгнутой тёмной рубашке. Взгляд больших карих глаз казался завораживающим.       — Каждого из нас сюда привела боль, — тихо произнёс Пётр Иосифович, рассматривая подростков в комнате.       Через стул от Мирона сидела низкая, рыжая девушка. Всё её лицо было усыпано веснушками. Рядом с ней, по всей видимости, её подруга — худая, короткостриженая брюнетка.       Некоторое время Пётр Иосифович читал лекцию, которая на удивление была довольно полезной для пострадавших детей, но Мирон особо не слушал.       — Мария, расскажешь нам, как прошла твоя неделя? — Мило обратился мужчина, начиная диалог.       Рыжая, шестнадцатилетняя девочка вздрогнула, пряча дрожащие руки.       — Дорогая, поделись с нами своей болью и тебе станет легче, — Пётр Иосифович протягивает Марии свечу, как бы давая право на голос.       Она потянулась к подсвечнику, судорожно натягивая рукав кофты пониже. Но рука движется неестественно. Стоит пальцам приблизиться к пламени, как девушка шарахается назад, опрокидывая свечу. От своего же резкого движения Мария скревилась.       — Извините! — Вскрикивает она.       Свеча покатилась к ногам Мирона. Он бесстрастно на неё посмотрел. Пётр Иосифович обратил внимание на странную реакцию Раевского. Точнее, на её отсутствие.       — Всё в порядке, с нами тебе ничего не угражает. Правда ведь, дети? — Девочки в кругу закивали. — Говори, Мария.       — Д-да... Конечно, отец Пётр, — Мария судорожно вздохнула. — Четыре дня назад моя мама... снова разозлилась. Я случайно уронила чашку... Она закричала, схватила чайник и плеснула на меня кипяток. Сказала, что я криворукая тварь и лучше бы меня не было. А когда она поняла, что наделала, то упала на колени и просила никому не говорить об этом. Но я уже ничего не понимала.       Последнии слова Мария говорила быстрее, повышая тон. Мирон покасился на неё. Теперь ясно. От девушки пахнет лекарствами, а под тканью одежды проглядываются желтоватые бинты. Под ними — уродливые ожоги. Раевский спокойно наблюдал, как Машу аккуратно обняла худая брюнетка рядом.       «Она потеряла не всё».       Лицо Петра Иосифовича внезапно исказилось от какого-то странного, почти восторженного сострадания. Его пальцы судорожно впились в собственные колени. В его глазах вспыхнул нездоровый, безумный блеск — он буквально наслаждался этой историей.       — Посмотри на меня, Машенька, — мягко, с глубоким сочувствием произнес мужчина. Он подался вперед, его голос звучал ровно и гипнотически спокойно. — Психика твоей матери разрушена, она лишь слепое орудие своего безумия. Но то, что мир называет кошмаром, для твоей чистой души — великое испытание. Через эту обжигающую боль Господь уводит тебя от мирской скверны. Твоя травма станет твоей силой, если ты примешь её. Не сопротивляйся и не держи зла. Смирись. В этом мире, среди городской жестокости, тебе не вылечить эти раны. Твое истинное исцеление и безопасность ждут тебя там, где нет этого зла. И твоя израненная душа обретет настоящую, любящую семью.       Маша испуганно кивнула, заворожённая его фанатичным напором. Пётр Иосифович перевёл дух, его безумная улыбка вернулась на место. Он плавно повернул голову к интересовавшей его жертве — Мирону.       — Сегодня у нас новый брат. Представься, молодой человек. Что происходит в твоей семье? Какую боль ты несёшь на душе?       — Мирон, — ровно произнёс Раевский. Он безразлично пожал плечами. Ему не хотелось рассказывать личное, но это необходимо, если он хочет помочь Илье. — У меня тоже с матерью некоторые трудности были. Когда она приводила в дом мужчин, говорила мне заткнуться и закрывала в ванной. Когда она напивалась могла ударить меня. В плохом настроение избивала. А потом рыдала всю ночь. Но это уже не имеет значение. Она мертва.       Пётр Иосифович застыл. Он уставился на бледное, мёртвое лицо Мирона. В этой абсолютной эмоциональной пустоте и отстранённости проповедник мгновенно разглядел идеальную жертву. Кем была его мать раз довела сына до такого идеального состояния?       — Ты говоришь так, будто это обычное дело. — Шёпотом отвечал Пётр Иосифович, и в его голосе прорезалась странная, интимная нежность. Он хочет знать больше. — Ты прекрасен в своём бесстрастии, Мирон. Ты словно чистый сосуд, готовый к принятию истинной веры. Скажи мне... а когда она била тебя, ты чувствовал, как её пальцы ломают твою гордыню? Ты видел в её пьяных глазах отсвет адского пламени? Какое имя ты шептал, когда кровь капала на пол?       Странные, извращённые вопросы посыпались один за другим. Пётр Иосифович буквально гипнотизировал его взглядом, пытаясь нащупать дно в этой ледяной пустыне. У Мирона случился ступор. Всем остальным правда всё равно на странное поведение проповедника? Раевский открыл рот, но не смог выдавить ни звука. Он не знал что сказать.       Повезло, что ему не пришлось отвечать.       — Давайте я продолжу? — Плавно разрезал тишину чей-то голос.       «Илья?»       Мирон повернул голову. Слева от него, закинув ногу на ногу, и правда сидел Туманов. Его не было раньше. Это галлюцинация?       Илья подмигнул Мирону.       «...»       «Галлюцинация».       Илья спокойно подался вперёд, в руках он держал ту самую свечу, которую уронила Мария. На его губах играла пугающая улыбка. Вся эта гнетущая сектантская обстановка словно искренне его смешила.       Пётр Иосифович недовольно нахмурился. Он посмотрел на Илью и внутренне напрягся. В Туманове не было нужного надлома. В его позе, в его дерзком взгляде читалась опасная ментальная сила. Таких людей невозможно было прогнуть под чужую волю. Они были бесполезны для Его общины.       Однако проповедник не подал виду. Его маска осталась безупречной. Он сложил руки на груди и ровно произнёс:       — Хорошо, какое бремя лежит на твоём сердце, дитя?       — О, моё бремя вам понравится, — Илья нагло усмехнулся, поигрывая пальцами. На фоне мёртвой тишины зала его весёлый тон звучал дико. — У меня отец — тиран. Праведный такой гражданин, строгий. Коммунист. Чуть что не по его — сразу за нож хватался. Учил меня послушанию, так сказать. Вот в один прекрасный день мне пришлось это лезвие голой рукой перехватывать, чтобы он мне горло не вскрыл. И знаете что? Никто мне тогда не помог. Отец до сих пор уверен, что творил благое дело.       Илья показательно вытянул правую руку. Через всю ладонь тянулся уродливый и глубокий шрам. Мирон видел его раньше. Туманов почему-то всегда хвастался им.       Подростки на стульях сжались. Они слышали разные страшные рассказы, но весёлый тон Ильи... пугает больше.       Взгляд Петра Иосифовича на мгновение потемнел, обнажая уродливое, фанатичное нутро, но он быстро вернул себе самообладание.       — Господь посылает нам жестоких отцов, чтобы через земной страх мы возжелали Отца Небесного, — спокойно ответил Пётр Иосифович прикрыв веки.       — Возжелали, ха-ха. — Повторил Илья шёпотом, смотря на Мирона.       Раевский отвернулся от него.       — Твой шрам, Илья, — это не знак твоей силы. Это напоминание о том, как хрупка человеческая плоть без защиты свыше.       Проповедник замолчал и его взгляд медленно переместился с улыбающегося Ильи на бледного Мирона. Пётр Иосифович обвёл их двоих одним широким жестом, словно объединяя в единое целое.       — Вы пришли сюда из ада, молодые люди, — тихо, но с пугающей настойчивостью произнёс проповедник. — Вы несëте на себе следы насилия и боли. Но клиника и лекарства не вернут вам покой. Душу лечит только Творец. Ответьте мне, Мирон, Илья... Верите ли вы в Бога?       В ту же секунду над их головами с треском моргнул свет. Единственная лампа под потолком на мгновение погасла, погрузив комнату в абсолютную темноту, а когда лениво разгорелась вновь, ответы сорвались с их губ практически одновременно.       — Нет, — сухо отрезал Мирон, даже не думая врать.       — Да, — в тон ему произнёс Илья.       Мирон медленно повернул голову к другу, и в его пустом взгляде впервые проступило явное недоумение. Илья больше не улыбался. Его весёлая маска исчезла, уступив место какому-то мрачному, застывшему сосредоточению. Они несколько секунд молча смотрели друг другу в глаза, пока Пётр Иосифович не нарушил тишину. Проповедник полностью проигнорировал Туманова. Он зацепился исключительно за «нет» Раевского.       — Очень зря, Мирон, — тихо, но веско произнёс Пётр Иосифович.       На его губах снова прорезалась та самая интимная, извращённая нежность. Сломленный, пустой атеист был для него идеальным кандидатом. Душой, которую можно было переписать с чистого листа.       Проповедник поднялся со своего стула, плавно расправив плечи, и его речь снова потекла убаюкивающим, но давящим потоком:       — Но твоё отрицание — это лишь первый шаг к истине. Господь любит упрямых. Он ломает их с особым милосердием. Наш мир — это иллюзия, хрупкое стекло, за которым скрывается истина. Вы цепляетесь за свои так называемые дома, за свои паспорта, за свою мнимую реальность... Но всё это ложь. Ваша действительность ненастоящая, Мирон. Она выдумана вами от начала и до конца.       Слово «ненастоящая» ударило Мирона наотмашь. В его голове сработал мощный, парализующий триггер. Фразы отца, Анны Сергеевны, а теперь и этого святого отца слились в один оглушительный ментальный крик: «Всё вокруг ненастоящее».       Пространство начало стремительно искажаться. Стены зала поплыли, как растаявший пластик, горящая свеча неестественно вытянулось. Воздух стал настолько плотным, что дыхание Мирона застряло в лёгких колючим комом. На уши навалилась глухая тишина, сквозь которую Пётр Иосифович продолжал беззвучно открывать рот. Раевский провалился в ментальную яму.       — Елизавета тоже не верила, — приглушённыо донёсся до Мирона голос проповедника. При упоминании этого имени Илья на соседнем стуле впился взглядом в мужчину. — Лизонька до последнего цеплялась за свои материальные оковы. А потом... потом ей пришлось поверить. Когда реальность лопнула под её ногами. Когда она поняла, что её некому спасать.       Туманов сжал зубы. Его злили эти слова.       Мир вокруг Мирона окончательно затрещал по швам. Он перестал слышать Петра Иосифовича. Тени на стенах превратились в длинные уродливые силуэты, которые начали медленно сползать на линолеум, подбираясь к его ногам. Давление в черепной коробке стало невыносимым, Раевский зажмурился.

***

      — Мирон.       Голос Ильи прозвучал прямо над ухом, и вся мистическая чертовщина в ту же секунду резко затихла. Он наклонился вперёд, рассматривая лицо Раевского.       Давление исчезло. Мирон тяжело выдохнул, возвращая в лёгкие душный воздух, и медленно открыл глаза. Он огляделся по сторонам. Остальные подростки исчезли. Марии с её шрамами от кипятка, коротко стриженной брюнетки и исхудавших девушек — никого из них больше не было в зале. Их стулья стояли идеально ровно, словно на них никто и не сидел. Во всей огромной, погружённой в полумрак комнате остались только они втроём. Илья, Пётр Иосифович и сам Мирон.       Раевский снова провалился в своими мысли и не заметил как прошло время, и все разошлись.       Пётр Иосифович медленно перевёл взгляд на Мирона.       — Посмотри на себя, Мирон, — тихо, со странной, почти материнской нежностью произнёс проповедник. Он сделал шаг вперёд. — Ты ведь угасаешь. Этот город, этот фальшивый мир вытягивает из тебя последние жизненные соки. Лекарства Анны Сергеевны не помогут твоему телу, пока твоя душа заперта в этой ледяной пустыне. Ты болен, дитя моё. Болен отчаянно.       Пётр Иосифович раскинул руки в широком, приглашающем жесте. Его глаза лихорадочно блестели в полумраке зала.       — У нас есть место, где твоя плоть и дух обретут покой. Наша община. Старый скит в глухом лесу, далеко за пределами этой городской скверны. Там нет интернета, нет шума, нет лжи. Там только чистый воздух, исцеляющий труд, общая молитва и братья с сёстрами, которые позаботятся о тебе. Лизонька тоже приехала туда бледной и измученной... И там она нашла такое умиротворение, какого этот мир дать не мог. А потом уехала...       «И там она нашла деревянный ящик» — когда-то сказал Илья.       — Поезжай с нами в эту пятницу, Мирон. Наша большая, любящая семья примет тебя. Там тебе станет легче.       Мирон промолчал. Лиза. Лес. Пятница. Зацепка была идеальной, именно туда ему и нужно было попасть, чтобы раскопать правду о Лизе. Он уже собирался выдать сухое согласие, как вдруг с соседнего стула поднялся Илья.       — Отличный план, отец Пётр! Нам как раз нужен летний отпуск, — Туманов нагло усмехнулся и сделал шаг вперёд, заслоняя собой Мирона.       Пётр Иосифович резко замер. Его благостная улыбка мгновенно сползла, а брови сошлись на переносице. Он посмотрел на Илью с явным, едва скрываемым отвращением. Дерзость Ильи злила проповедника. Ему в общине нужен был слабый, послушный Мирон, а не этот непредсказуемый парень.       — Я пригласил только Мирона, — холодно отрезал Пётр Иосифович, теряя остатки своего дружелюбия. — Пространство нашей общины открыто лишь для тех, чья душа искренне ищет исцеления и смирения. Тебе там не место. Ты не готов.       — Ну почему же не готов? Очень даже готов, — Илья ни на секунду не растерялся. Он наклонил голову набок, и его жутковатая улыбка стала ещё шире, обнажая зубы. — Мироша без меня пропадёт, он у нас парень несамостоятельный. Да и мне жуть как интересно посмотреть на место, где Лизонька нашла... «умиротворение». Так что я еду.       Пётр Иосифович сжал зубы. Он понимал, что Туманов навязывается силой, но отменить приглашение для Мирона из-за этого он уже не мог — упускать такую идеальную, пустую жертву его одержимая натура не желала.       Мужчина глубоко вздохнул, возвращая на лицо натянутую, фальшивую маску смирения, и посмотрел мимо Ильи прямо на Мирона.       — В понедельник. В шесть утра у ворот клиники, — сухо произнёс Пётр Иосифович. — Я буду ждать. Но дальше Господь рассудит, кто из вас достоин войти в Его дом.

***

      Понедельник. Раннее утро. За окном лениво разгорался очередной летний рассвет, но в квартире Раевских уже было душно.       Мирон старался собирать вещи как можно тише, но отец всё равно проснулся. Скрипнула дверь, и он стремительно вышел в прихожую. Отец был взлохмаченным, в мятых домашних штанах, а его лицо исказила смесь сонной злости и подступающей паники.       — Мирон! Куда ты собрался в такую рань? — Мужчина требовательно указал пальцем на рюкзак.       — Я же уже говорил. Уезжаю с друзьями в поход, — сухо ответил Мирон, с чётким металлическим щелчком застёгивая замок сумки.       — В какой ещё поход? Куда именно, я спрашиваю?! — Голос отца сорвался на повышенные тона. Он сделал широкий шаг вперёд, буквально заслонив собой проход к входной двери. — Какие ещё друзья, Мирон? У тебя нет никаких друзей! Только не говори мне, что ты снова идёшь на поиски своего Ильи. Мы же только в среду были у врача! Она ясно сказала, что тебе нужен покой, а ты посреди ночи собираешь манатки?       — В лес. По рекомендации Петра Иосифовича, — Мирон даже не посмотрел на него. Он аккуратно пригнулся, проскальзывая под выставленной рукой отца.       — Какого ещё Петра Иосифовича?! Ты издеваешься надо мной? — Отец развернулся вслед за сыном, его лицо покраснело от возмущения, а в голосе прорезались беспомощные нотки. — Этого абсолютно недостаточно! Почему мне, твоему отцу, ничего не сообщили из клиники? Что это за самоуправство? Ты вообще понимаешь, что ты болен? Ты не спишь, ты ходишь как живой труп, а теперь бежишь неизвестно куда!       Мирон резко остановился посреди коридора. Крики отца пролетали мимо, не оставляя и следа. Он просто вспомнил, что забыл свой телефон на тумбочке. Бесстрастно развернувшись, он снова прошёл мимо старшего Раевского обратно в комнату, пока тот продолжал яростно жестикулировать и сыпать обвинениями в пустоту.       — Мирон, чёрт тебя дери, вернись и объясни нормально, что происходит! — Отец шёл за ним по пятам, его дыхание было тяжёлым и прерывистым. — Я не пущу тебя! Слышишь? Ты останешься дома, и сегодня же мы едем обратно к Анне Сергеевне. Ты ломаешь свою жизнь, ты ломаешь её мне! Я потерял твою мать, я не собираюсь хоронить ещё и тебя из-за твоих ментальных глюков!       Мирон снял мобильный с зарядки и скользнул взглядом по чистому стеклу экрана. В мессенджере было пусто. От Ильи — ни одного нового уведомления.       — Мирон, ответь мне! С кем ты уезжаешь? — Отец уже почти умолял, хватая воздух ртом от бессилия перед глухим сыном.       В этот момент в тишине квартиры резко и требовательно раздался звонок в дверь. Звук показался глухим взрывом. Отец дёрнулся, нервно утирая пот со лба. Оставив сына в покое, он быстрыми, злыми шагами дошёл до прихожей и с грохотом рванул на себя тяжёлую входную дверь, готовясь высказать незваному гостю всё, что накопилось. Но он не успел ничего сказать.       На пороге, оперевшись плечом о косяк и засунув руки в карманы, стоял Илья. Он приветливо, широко улыбнулся опешившему мужчине:       — Доброе утро, дядь Лёш. Мы с вами лично не знакомы. Я Илья Туманов, друг вашего сына.       Алексей Раевский застыл на месте. Он растерянно переводил взгляд с рюкзака Мирона на высокого русого парня, уверенно стоявшего на пороге. Внутри его головы никак не укладывалось.       Как это — Илья?       Тот самый вымышленный друг, плод уязвлённой детской психики, симптом «отложенного горя»? Живой человек прямо сейчас стоял на пороге его квартиры, небрежно переминаясь с ноги на ногу.       Туманов спокойно вытянул руку из кармана и протянул её Алексею для рукопожатия. Тот механически, словно марионетка, ответил на жест. Ладонь парня была настоящей, только холодной, а через всю кожу белел глубокий, старый шрам.       Мирон выглянул из коридора с телефоном в руках. Он ни капли не удивился, увидев друга. В отличие от отца.       — Мироша, ты ещё долго? — ласково улыбнулся Илья, заметив Раевского младшего за спиной Алексея.       — Подожди пару минут, — сухо бросил Мирон и скрылся в глубине комнаты, чтобы забрать оставшиеся вещи.       Илья немного постоял на пороге, с вежливым любопытством разглядывая пошарпанные стены прихожей, а затем снова перевёл взгляд на удивлённого мужчину.       — Извините, я пройду? — Туманов задорно наклонил голову. — Просто зная Мирона, его «пару минут» обычно означают ещё добрых полчаса.       — Д-да... Да, конечно, проходи, — Алексей попятился.       Всю его недавнюю агрессию как рукой сняло, оставив после себя лишь глухое недоумение. Он торопливо пропустил Илью внутрь и жестом пригласил в гостиную, пытаясь на ходу выстроить нормальный диалог.       Комната встретила их полумраком. Илья бесцеремонно опустился на старый диван, а Алексей подошёл к тумбочке взять очки, которые не успел надеть.       — Илья, значит... — Хрипло начал отец Мирона. — Ты извини за такой приём. Я просто места себе не нахожу. Мирон после смерти матери совсем плохо выглядит. Я за него безумно переживаю, а тут этот поход... Кстати, а ты сам с кем живёшь? С родителями?       Илья понимающе кивнул, и на его губах снова прорезалась улыбка, только не весёлая, а натянутая, которая заставила Алексея внутренне поёжиться.       — Да с матерью, дядь Лёш. Она пьёт, конечно. Из дома почти не выходит. С Надеждой вашей, кстати, они на этой почве немного общались раньше. — Илья осекся. — Тётя Надя — светлая была женщина, хоть и со своими... слабостями. Она часто пускала меня погреться, когда дома у меня совсем тошно становилось. А вот с вами нам как-то всё не доводилось видеться. Вы ведь вечно на работе пропадали, верно?       Алексей виновато опустил взгляд. Слова парня попали в самую цель. Три года назад, пытаясь сбежать от пьяных выходок жены, он действительно ночевал в офисе, напрочь забросив собственного сына. Оказывается, пока он прятался от проблем, в этой самой квартире жил и помогал Мирону совершенно чужой человек.       — Да, работал много... — глухо пробормотал Алексей, чувствуя, как внутри нарастает странное, липкое напряжение. Вроде Илья говорил простые вещи, но от его застывшей улыбки веяло чем-то пугающим. — Слушай, Илья. Но куда вы всё-таки едете? Что это за поход в шесть утра?       Туманов медленно повернул голову, провожая Мирона в ванную, и задумчиво закусил губу.       Дядя Лёша прав. Мирон выглядит замучаным. Ильи не было целых полгода, и теперь, вернувшись, он поймал себя на мысли, что даже не поинтересовался, как у друга дела. Но разве Мирон мог так убиваться исключительно из-за него? Неужели дело действительно в смерти матери?       — Скажем так, дядь Лёш... — тихо, со странной заторможенностью произнёс Илья. — Мы едем на хорошую базу отдыха. Там нет интернета, нет шума. Зато там Мирону точно помогут прийти в себя. Мы будет отдыхать и наслаждаться местной природой.       Алексей хотел было что-то сказать, но Илья перебил:       — Ладно, пойду потороплю его. — Туманов быстро встал и направился в ванную.

***

      Мирон чистил зубы, когда дверь за его спиной тихо скрипнула. В тесную ванную зашёл Илья. Он не произнёс ни слова. Молча закрыл за собой дверь, запер защёлку и тяжело прислонился спиной к гладкой поверхности. Раевский, не вынимая щётки изо рта, обернулся и вопросительно, глухо промычал, требуя объяснений.       Илья медленно, с ног до головы осмотрел Мирона. Когда его тяжёлый взгляд наконец встретился с чужим, он тихо, почти шёпотом спросил:       — Ты как?       Мирон наклонился и сплюнул белую пену пасты в раковину, включив холодную воду.       — Нормально, — механически ответил он, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Интересно, мне стоит продолжать пить таблетки?       — Таблетки? — переспросил Илья.       — Ага, — Мирон указал подбородком на узкую полочку рядом с зеркалом. — Снимают галлюцинации, вроде как.       Илья подошёл ближе. От него снова повеяло леденящим холодом. Он протянул руку через Мирона к полке, взял белую овальную контурную упаковку и брезгливо покрутил её в пальцах.       — И как?       — Не знаю, — ровно ответил Мирон. — Если честно, я в них уже не вижу особого смысла. Ты настоящий. И Пётр Иосифович говорил, что клиника и таблетки — это просто...       Илья замер. Его лицо исказилось при упоминании проповедника. Пальцы Туманова сжали блистер с такой силой, что пластик яростно хрустнул, а несколько таблеток вылетели на плитку. Это заставило Мирона замолчать.       В глазах Ильи вспыхнула дикая, неконтролируемая агрессия. Он резко сделал шаг вперёд, буквально зажав Мирона между своей грудью и раковиной, а затем со всей силы сжал её справа от друга, так что его пальцы побелели от напряжения.       — Мирон, я же надеюсь, ты не придал значения словам этого ублюдка? — Процедил он сквозь зубы.       Раевский даже не шелохнулся. Он не повернулся к Илье, а только бесчувственно смотрел на слив, к которому покатилась одна из таблеток. Мирон зафиксировал чужую ярость, но не выдал никакого ответа.       — Мирон, мать твою, посмотри на меня! — Илья резко выдохнул, и его голос сорвался на опасный, вибрирующий рык. — Эта тварь, этот Пётр, точно так же промывал мозги Лизе! Теми же самыми словами! Она тоже перестала спать, перестала соображать и верила каждому его слову, пока не сдохла! Ты понимаешь, что он делает? Он ищет пустых, сломленных придурков вроде тебя и жрёт их!       Мирон по-прежнему молчал, но на этот раз он поднял взгляд на своё отражение в зеркале. Все вокруг правы. Он выглядит очень плохо. Пирсинг ему не идёт. Раевский скосил глаза чуть назад, пытаясь рассмотреть стоявшего вплотную друга, и... Ильи не было. Мирон отчётливо чувствовал его горячее дыхание на своей щеке. Он слышал его яростный голос, видел его руку, которая мёртвой хваткой вцепилась в край раковины. Но отражения Ильи нет. Только один Раевский.       — Мирон, — уже тише, но с пугающим, удушающим упорством повторил Илья, хватая его за подбородок и насильно поворачивая к себе. Пальцы друга больно впились в кожу. — Скажи мне, что ты не повёлся на этот бред.       — Илья... — Мирон даже не попытался вырваться из его хватки. — Почему ты не отражаешься?       — Что? — Илья на секунду замер, и его пальцы на подбородке Мирона едва заметно дрогнули.       В ту же секунду у Раевского резко потемнело в глазах. Его ноги внезапно стали чужими, ватными, словно из них разом выдернули все кости. Он начал заваливаться назад, теряя всякую опору под ногами и проваливаясь в глухую, леденящую темноту. Сознание плавилось.       Но упасть ему не дали.       Илья подхватил Мирона.       — Эй! Мирон, дыши! — Илья испуганно прикрикнул. — Вдохни, Мирон!       Туманов аккуратно усадил Раевского на холодный пол, попутно осматривая ванную на наличие полезных предметов. Ничего не найдя он обхватил руками лицо Мирона и легонько похлопал по щекам.       — Ну же! Хватит засыпать на ходу!       Мирон судорожно сделал вдох. Перед глазами всё ещё плавали серые пятна, но зрение постепенно возвращалось. И перед ним оказалось обеспокоенное лицо друга.       — Мироша?.. — Уже тише спросил Илья.       Его хватка медленно ослабла, но он продолжал внимательно, с явной тревогой осматривать бледное лицо. Мирон медленно сглотнул, чувствуя во рту горький привкус ментола.       — Всё в порядке, — вытолкнул он из себя. — Просто... показалось. Больше не повторится.       Мирон потянулся к руке, которая всё ещё держала его. Но не успел он дотронуться, как Илья отдёрнул её и молча сделал шаг назад, убирая ладони обратно в карманы. Затем виновато отвёл взгляд.       — Мне не стоило к тебе прикасаться. — сказал Туманов и ели слышно добавил: — Извини. Я помню.       Мирон промолчал, но в душе остался странный осадок. Он попытался встать, но его остановили:       — Посиди пока.