Я же тебя пропустил. Почему ты развернулся?

Шаг тяжелый. Нет, скорее не шаг, а просто беспорядочные попытки поймать свое тело, валившееся в разные стороны. В ушах писк. Пару секунд — и крики зала контрастно стихают за стеной гримерки. Под ногами скрип железной лесенки. Зубы сжались. За спиной течет толпа, которая точно так же только что прыгала на сцене, только без микрофона в потной руке. Их хватит еще до поздней ночи, в отличие от Дани, хоть он и выступал всего ничего по сравнению с сольниками. Все пьяные, тяжело дышат всего мгновение, набирают побольше воздуха в легкие, и комнату теперь вновь наполняют их бурные и шумные разговоры, которые прервались лишь на момент сцены, на которой просто не слышно друг друга. А Даня вымотан не своим выступлением. Он вымотан своими мыслями. Точнее, тем, кто их занимает. Первая мысль — кинуться к воде, потому что горло сохло нещадно. К воде, но рука почему-то обхватила пластиковый стакан с каким-то крепким алкоголем. Какой-то слишком крепкий захват получился, и содержимое плесканулось на руку. Раздражение. Кажется, что вот-вот потрескаются вены. Зрительный контакт, готовый сжечь дотла. Даня вытирает руку о шорты. Его голубые глаза, скрытые под черными очками, прищурились, а нос поморщился. Карие же хищно наблюдали за первыми.

***

Руслан сидел, развалившись на диване, устремив свой взгляд на дверь, ведущую в коридор на сцену. Ждал один. Ведь все те, кто уже приехал, включая Даню же, находились на сцене, скакали рядом с ним, держась за плечи, создавая картинку светящихся моментом звезд. Хоть и Даня не светился. Руслан бы тоже был рядом, очень хотел бы быть, но обжигающий взгляд Дани еще минут пятнадцать назад дал понять все без слов. И Руслан хочет обжечь в ответ. Хотел обжечь за то, что сейчас он единственный, на кого Даня смотрит по-другому. Единственный, кто вынужден слушать его голос так. Даня хотел ощутить тяжелую руку Руслана у себя на плече. Хотел, чтобы он был ближе, но в то же время дальше. Тепло от него, потому что он потный, ощутить хотел бы. Хотел бы, чтобы, когда им вдруг приходилось разговаривать друг с другом, интонация не менялась на раздраженную. Даня — лед. Даня замерз от холода, который предназначен для Руслана. А Руслан, как костер, это все разжигает и который Даню топит без остатка, но, сука, Даня хочет остаться.

***

Шатен широко расставил ноги, слегка запрокинул голову и был уже пьян. Блять, он бы слизал алкашку с Даниной руки, если бы тот только протянул. Он наблюдал за каждым движением Кашина, не спуская глаз с того момента, как тот зашел, и держал в руке какую-то настойку, в которой осталось лишь на донышке. Он побалтывал ею, улыбаясь. Его морда так и просила кулака. И такого, чтобы аж отпечаталось «DARK». Нельзя. Это безусловно выводило из себя. Тушенцов знал, что Даня зайдет первый, и у них обязательно будет полсекунды попытки убить друг друга взглядом. Полсекунды, когда они только вдвоем в комнате. Полсекунды мурашек и немевших конечностей. Полсекунды сейчас, когда Даня хочет по щеке Тушенцова повести к шее до гусиной кожи. Почему так? Почему ненависть так соблазняется? Руслану пиздецки нравилось дразнить Кашина. Нравилось его бесить, выводить на любые эмоции, которые отдавались импульсами в тело. Он представлял, с какой Даня ненавистью каждый раз нажимал кнопку «заблокировать», когда видел новый незнакомый всплывший чат. С ненавистью к тому, насколько было страшно отвечать что-то, кроме «иди нахуй». Страшно было за то, что может измениться, если Даня все же пропустится. Даня не сделает шаг навстречу сам, но и не ответит. Но при этом всем Даня перечитывал каждое сообщение по несколько раз, скриншотил, думал, что ответил бы. Кашин просто взрывался внутри. Он чувствовал, какая он беззащитная добыча под пожирающим взором Тушенцова. Что в голове у этого черта? Даня ныряет лицом в капюшон и в коленки, мычит и слышит сквозь все шумы Русланину усмешку. Почему Даня не сбежит, как он это обычно делает? Сам не знает. Просто будто уже поздно куда-то бежать, а может, он просто хочет, чтобы с ним поиграли, покрутили вокруг пальца. Может, просто хочет пустить Руслана в этот раз чуть дальше. Может, это все лишь влияние алкоголя. А у Руслана лишь пелена вокруг Дани. Размытые все лица, и только одно единственное веснушчатое не превращалось в волны и держало в сознании. Шум, гул. Язык в узел заплетается, даже когда про себя говорит. Главная задача сейчас — это расплавить Даню. Это забавит. Шатен наблюдал, как рыжий мнет штанину пальцами, дергает шнурок, кусает губы, нервничает. Он с ничего просто раздражался, агрессивно что-то рычал, его хлопали по спине, говорили остыть, и он, закатывая глаза, переключался на какую-нибудь другую компанию, обязательно цепляясь за неотрывный взгляд Руслана. Он полыхал от того, что сейчас делает с ним Руслан, но тушил себя алкоголем. А Руслан наслаждался этим. Даня выступал одним из первых, пока Руслан же должен был закончить все это адское мероприятие. Сейчас по плану какой-то там, неважно, артист из их тусовки поёт, пока остальные отдыхают, как будто это они выступали, а не просто скакали рядом, изображая бурную деятельность. Позже они все свалят на випки, на танцпол или на сцену. Тогда-то Даня, наверное, и даст деру, потому что как-то задерживаться тут бесполезно, наверное. Все равно все будут пьяные и не обратят внимания на то, что кого-то не хватает. Хотя на самом деле Даня надеется, что то, что Руслан затеял, он сделает гораздо быстрее, чем рыжий успеет съебать. Но и задерживаться ради этого Даня тоже не будет. Тушенцов приехал слишком рано. Слишком напивается перед своим выступлением. Ни с кем не разговаривает. Приехал ради Дани, гнида, точно. Обычно же всегда все в последний момент делает, а тут вдруг. Хотя безумно интересно, че он хочет этим добиться. Но, предсказав его, он может просто оставить этот спектакль без слов, чтобы рыжий потом мучился, вспоминая этот взгляд. Даня же не напишет, нет, конечно, он просто будет ворочиться, не в силах оставить это чувство, которое вызывает Руслан своей вот этой вот хуйней. Руслан знает, как и где надавить, как вернуть к себе, за что потянуть. Знает Даню лучше, чем кто-либо. А Даня, кажется, скоро поведется на это. Кажется, прошло минут тридцать, больше-меньше. Больше Даня думает о Руслане, меньше остается людей, которые его от этого отвлекают. Кашин закуривает прямо в гримерке. Садится на пол как можно дальше от Руслана. Все такое ватное, а с первой затяжкой не чувствуется ни один из десяти пальцев. Он накрывает веками раскаленные глазные яблоки, чувствует холодное очертание голубой радужки. Делает еще пару затяжек, но не скуривает и половину, потому что тошнить начинает. Держит просто в руке сигарету, пока та тлеет. Открывает глаза и видит, что один на один остался с Русланом. Даня не будет тут больше сидеть, нет. Собирает все силы, оставшиеся в себе, минуты две, кидает бычок на пол, даже не притоптав, и, опираясь на коленки, встает. Та-ак... На сцену он не пойдет, он слишком пьян. Он о собственные ноги спотыкается. На випке доебут не с фотками потом, а за то, что он ужрался как свинья. В таком виде не выйдешь никуда. Оставаться с этим чертом наедине, потому что он по тем же причинам никуда не свалит? Что угодно будет лучше, чем это. Закрадывается мысль о вызове такси. Точно, надо вызвать такси. Он хлопает по карманам, оглядывает пол, стол, но не находит телефона. Разгребает фантики и пустые бутылки, половину роняя на пол. Да блять! Не просить же Руслана позвонить. Хотя и так на беззвучке все стоит. И без телефона тоже не уехать. Боже, почему он раньше не уехал. Какого хуя он вообще все еще здесь. Нахуя? — Это ищешь? — хрипящим, как после сна, голосом спрашивает Руслан. Он протягивает Дане его телефон. А Даня даже головы не поднял. Уперся ладонями в стол, смотрит в ноги куда-то. Он лишь вздрогнул, когда после своеобразной тишины (насколько она вообще может быть за сценой), которую нарушал лишь пару-секундный звук зажигалки, минутный — горящей никотиновой трубочки, пару-минутный — шуршания мусора и шарканья подошвы, двадцатиминутный — долбящего в груди сердца, раздался не в голове, а по-настоящему голос Тушенцова. Даня не взял свой телефон, нет. Теперь этот телефон может остаться у Руслана хоть навсегда. Пошел он нахуй, этот телефон. И Руслан вместе с ним. Но пошел нахуй Даня, а не Руслан. Руслан просто наблюдал за тем, как пьяная рыжая мразь хлопнула дверью и испарилась за ней. Руслан не изменился в лице совсем. Он зажег экран, посмотрел на время, пробежался глазами по обоям, на которых стояла фотка Даниного кролика, лежащего на потрепанном диване, и провел пальцем вверх, разблокировав телефон. Просто фейс айди уловил Данину морду. Разблокировал, а дальше что?

***

Даня прется в самую дальнюю кабинку. Прошатываясь мимо зеркала вдоль всей стены, обязательно взглянет на себя, растреплет, зачешет волосы назад. Облокотится на раковину, пару секунд потупит на свое отражение и отступит, вытерев руку о шорты, потому что случайно задел капли воды, которые почему-то кажутся мерзже даже, чем собственные желания сейчас. Он закрывает унитаз и садится на крышку, ударившись о холодный сливной бак. Перед глазами были самые экстремальные американские горки, рука с трудом дотянулась до края двери, и Даня, чуть не прищемив себе пальцы, закрывается. Он широко раскинул конечности, потому что его ударило в жар, запрокинул голову до упора, закрыл глаза и накрыл лицо ладонями, издав заебавшийся стон. Белый потолок крутился. Надписи на стенах кабинки прыгали, путались, невозможно было их прочесть. Хотелось расслабиться, но в итоге алкоголь лишь сильнее загнал его в эту ловушку Тушенцова. Или ловушку, которую Даня сам себе устроил. Сука, Тушенцов. Как же эта морда бесила. Бесило, что куда бы Даню ни позвали, везде уже был на шагу впереди Тушенцов. Бесило, что сколько бы Даня ни жал кнопку «неинтересно», все равно лента была завалена видосами с немногочисленных концертов Тушенцова, артами с Тушенцовым, нарезками с Тушенцовым. Сука, Тушенцов. Даня обязательно всегда, без исключений, задержится на каждом видосе, на каждом арте, будет рассматривать, будет слушать каждую нарезку, зацикливаться на голосе настолько, что даже не будет замечать, о чем речь вообще идет. Сука, Тушенцов. Тушенцов охотится на Даню, Даня, поджав хвост, убегает, отшучивается, сглатывает, умалчивает. Тушенцов звонит и пишет днем и ночью, пьяный и трезвый, заигрывает, улыбается, зажимает, Даня молчит в трубку, слушает, сжимает телефон в руках, сбрасывает, читает, блокирует. Даня бесится. Хватит, хватит, блять. Рычит, трясет головой, поджимает ногу, стягивает ванс, достает из-под стельки зиплок, в котором уже раскрошились скудные три колесика. Смотрит на них, запрокидывает голову, кидает на язык. Крошки прилипают к нёбу, царапают горло. Даня давится, кашляет в кулак, но не пьет. Никакой воды. Горечь расползается по языку, оседает на зубах, смешивается со слюной. Он облизывает губы, чувствует этот мерзкий химический привкус. Второй ванс летит на пол к первому. И пакетик вместе с ним. Щас холодный пот подступит, щас легче станет, щас. Щас эти мысли уйдут из головы, щас они заткнутся. Щас Даня слегка стянет шорты вместе с трусами, щас накроет холодной ладонью горячий член, начнет надрачивать, щас попытается представить что-то, что его возбудит, но... но щас представить получается только Руслана. Эта сука еще и в Даниной кофте. Даня забыл ее на хате шатена когда-то давно и теперь видит ее на нем везде. Щас она, наверное, все еще пахнет сексом и... блять... Пальцы давят на головку, сильно сжимая орган. Кашин дышит через рот, закрыв глаза. Он водит вверх-вниз, растирая выступавшую влагу. Щас перед глазами всплывают лишь всякие разные фотки, которыми дразнил Руслан, даже не одноразкой, не боялся слива. Или он предоставил Дане возможность сохранить, пересматривать. Где он свой член через штаны в такси сжимает, где перед зеркалом без верха кривляется, сжимая горло, где дрочит за компом, а на экране стрим Данин. Кружок, где он язык высовывает. И все это присылалось в рандомное время, каждый раз с новых аккаунтов, и каждый раз так мурашило и возбуждало. Хватит, хватит, щас о нем думать. Кашин ускоряет движения рукой, старается делать все грубо, сильно, щас... щас ему придется быстро затихнуть, когда сквозь пробку заложенных ушей слышится противный скрип двери. Даня сжимает член до приятной боли, терпит, сдерживает дрожь пальцев. Видит тень, скользящую к нему, а затем постукивание пальцев по двери. Кошмар. Пожалуйста, лишь бы чудилось. Кашин поджимает ноги, молчит. Дверь поддается вперед, и замок-стрелка вниз падает, открывается. Он тянется к ручке, но та ускользает из мокрых ослабевших рук. Даня издает какой-то невнятный недовольный гласный звук, смотрит на то, как Руслан, закрыв за собой дверь и облокотившись на нее спиной, уставился в ответ. Тушенцов оценил тем же хищническим взглядом. Его губы дрогнули в довольной ухмылке, показав зубы. Непонятно, это он от предсказуемости или от увиденного жалкого вида. Руслан стал прожигать глазами напряженную влажную шею, спущенные шорты, худи, натянутое как можно ниже, чтобы скрыть стояк. Даня отмер, подтянулся выше на выступ в стене за унитазом, уперся руками в стены и покраснел то ли от злости, то ли от стыда. — Ты вылетишь нахуй отсюда вместе с дверью щас, — через зубы рычит Кашин, рукой пытаясь натянуть худи еще ниже, но делая только хуже, натирая пиздец щас чувствительную головку члена тканью. На самом деле он бы не стал делать то, что озвучил, ведь боится любого внимания к ним двоим. Любое действие равно шум, равно внимание. Даже будь то подумают, что это драка или ссора. — На меня встает? — мурчит Тушенцов и ловит ногу, летевшую ему в живот. Он больно обхватывает ее, тянет на себя под возмущенный вздох рыжего. Щас Даня проглотит все оскорбления вместе с густой слюной, пока Руслан нависнет над ним, прижимая спиной к этому выступу. — Долго ты еще будешь от меня бегать? — Смотри, что будет, если от тебя не бегать, пидор, — Кашин почти на писк переходит. Он дергает ногой, пытаясь ее поджать, но шатен слишком сильный. Это возбуждает. Что?! — Будет что? Что ты объебешься в грязном толчке, потому что я на тебя только посмотрел? — Руслан специально так выставляет ситуацию, чтоб Даню аж пробрало. Он встает на унитаз, тянется к шее рыжего, вдыхает его парфюм вперемешку с запахом тела, трется носом. Холодное кольцо касается кожи. Даня задирает голову, жмурится, проклинает и себя, и Руслана, и себя, и Руслана. Этому гондону же не объяснишь, что Даня так нахуярился не по одной причине, не потому что Руслан только посмотрел. Слабо сказано — только. — Ну? — Тушенцов отстраняется, упирается руками по обе стороны головы нижнего, наклоняется почти вплотную, так что дыхание чувствует на своих губах, и ответа ждет. Какого ответа — сам не знает. Просто поиздеваться охото. А ответ задерживается. Даня тупит, смотрит на то, как Руслан облизывается, прогоняет свой улетевший разум через ситечко безопасных действий, но градус, который он выпил, слишком высокий для таких решений, а градус его тела повышается с каждой секундой в таком положении. Даня свободную ногу закидывает на спину Руслана, толкая его чут-чут, и Руслан поддается вперед. Он чувствует привкус крови, которая выступила из искусанных губ Дани, чувствует языком его гладкие грилзы и налет на зубах, образовавшийся от колы. Чувствует, как Даня подрагивает. А Даня ничего не чувствует. Язык онемел, страшно. В висках заломило, а воздух загустел. Дышать стало трудно. Он открыл глаза. Из носа выходила вязкая дымка, которая застряла, не рассеивалась, а просто висла и колыхалась в воздухе, как медуза. Мерзость. Кашин сминает горячий загривок Руслана холодными пальцами, пытаясь, как котенка, за шкирку оторвать от себя. И Руслан отрывается. Смотрит на пьяные голубые глазки, которые мечутся, избегают, дрожат от таблеток. Дразнит бездействием. А Дане жарко пиздец. Ему кажется, что пальцы прилипли, растянулись, как расплавленный воск. Он хватается за короткие волосы на затылке Тушенцова. Из крайности в крайность: то трясет от холода, то от жары, то трясется от любого упоминания Руслана, то кладет руки на его оголившуюся поясницу, которая тут же тает. Рыжие волосы прилипли ко лбу, ладони мокрые. Худи вернулось в свою форму, защекотало член, и Кашин невольно толкнулся, проехавшись головкой по чужому животу. Он гортанно выдохнул и сжал бока Тушенцова. Тушенцов прижимается, начинает тереться тазом о член. Опускается на локти, ныряя под Данину кофту, под которой нет и футболки. Сначала языком проходится от пупка к ребрам, чтоб нижний навстречу выгнулся, а потом впивается зубами над ключицей. Чувствует, как Данины пальцы буквально щас проткнут его. Но Дане так нравится. Нравится чувствовать острые зубы, смыкающиеся на его тонкой резиновой коже. Нравится чувствовать, как каждую косточку по отдельности тянет к центру земли. Как плющит мозг. Даня как вода в невесомости, а Руслан — кот, лакающий эту воду. Руслан полностью ложится сверху, ладонью обхватывает член. Просто обхватывает и не двигается. Добивает удушьем. Питает свою садистскую сторону, наслаждаясь метающимся кадыком, рваными вдохами. А у Дани в глазах темнеет. Но Руслан не псих. Отпускает, не убьет. Дает надышаться, но горячий прилипший след с шеи не пропадает. Он двигает второй рукой. Надрачивает медленно, но сжимает между двумя телами сильно, так что перекрывает крови доступ к концу. А Даня же нихера не чувствует своих конечностей, зато в десять раз сильнее чувствует своим членом, чувствует, как кишечник наматывается сам на себя, чувствует Русланин мокрый язык. Руслан кусает, всасывает кожу, с чмоком отпускает, знает, что там краснющее пятно останется, которое потом посинеет. Хочет такими пятнами все плечи покрыть. А Дане кажется, что его ядовитый осьминог обвил тысячами присосками, которые жгут. Но это такое приятное жжение. Когда язык кипятком обжигаешь, потом приятно становится, когда он остывает. Даня смотрит в плывущий потолок. Не хочет смотреть. Страшно от галлюцинаций, на которые добровольно согласился. Он закрывает глаза и с этим падает от темноты. А в темноте вырисовывается картинка, которую он чувствует. Это так странно. Руслан крепко сжимает у основания и проводит большим пальцем по ярко-голубой вене снизу вверх. Даня вздрагивает, потому что ощущение приходит с задержкой, как эхо. Он сначала видит движение, а потом уже чувствует его через секунду или две. И этот разрыв сводит с ума. Видит, как напряжена рука Руслана. Кончики пальцев красные, раскаленные, и с каждым движением, как спичкой по коробку, кажется, что вот щас, вот щас, щас искра пойдет и все вспыхнет. Щас Руслан сожмет член сильнее, и тот лопнет, как тюбик зубной пасты. Щас Руслан натирает головку пальцем, а представить хочется, что это он языком делает. И Даня представляет. Представляет и видит, как шершавый розовый отросток обводит уретру, как будто пытается протиснуться внутрь, собирает всю смазку. Руслан делает тугое кольцо пальцами, но Даня видит, как он влажными пухлыми губами обхватывает член, водит вверх-вниз, втягивает щеки, душу высасывает. Это еще один выродок из грязных фантазий, от которых Даня отказывался. Как можно было отказаться от этого смазливого довольного с членом во рту личика? Отказаться от мурашек, появляющихся при виде картинки... Картинки перед глазами, где Руслан, высунув язык, принимает в рот густой белый сироп, который попадает ему на щеки, подбородок, а он это слизывает. Слизывает, прислоняет ослабший член к горлу и сглатывает, дает почувствовать это. Даня тонет в луже оргазма, раскидывает звездой приходящие в чувства конечности. Руслан встает, забирает с собой все тепло. От Дани отрывается и осьминог, и горячий язык, и вены сжимаются, возвращаясь в прежнее положение. Шатен собирает в дешевую туалетку оставшуюся сперму, вытирает со своей одежды мокрые пятна. Даня кончил, уперевшись хуем в «Русланину» кофту, которая тут же все впитала. Он открывает дверцу нараспашку, споласкивает руки и возвращается в кабинку. Смотрит на Даню, у которого только грудь тяжело вздымается, а в остальном он неподвижен, как кукла. Руслан уж чуть не подумал, что додрочил его до смерти. Боже, как Руслан собой доволен. Доволен бордовыми плечами и подрагивающими мышцами. Он достает телефон из кармана, листает влево, открывая камеру, и задирает кофту на Дане выше, чтобы видно было все. Фотографирует со вспышкой, от которой Даня просыпается. Просыпается, а Руслана уже и след простыл. А Руслан просто выступает следующим. Убежал готовиться. Дверь за собой прикрыл. Даня ее закрывает на замок, поправляет на себе одежду и ложится обратно. Растирает плечи, которые жгут от каждого прикосновения, и смотрит в потолок, который наконец-то плыть перестал. Сглатывает обиду о том, что Руслан просто взял и ушел, не проронив и слова. Вроде и не обязан он так делать, но теперь Даня чувствует себя вещью. Жалкой. Напоили, трахнули, кинули. Только он сам себя напоил, накидал и дал. Опять. Всё приятное снова рассыпалось, как только Даня вспоминает, почему он вообще от Руслана сбегает. Потому что Руслан сбегает первым.