цыпа, стриж и сокол

      кожанку парень купил неделю назад в каком-то секонд-хенде. она оказалась не по плечу худощавому телу, висела как на живом скелете. потертости, наведенные наждачкой, выглядели совершенно не к месту и оставляли ощущение искусственных стараний. усилия требовались, чтобы выглядеть взросло и достаточно по-свойски среди «свояков» в баре.       юноша стоял перед входом в «старый цилиндр». железная дверь с закрытой защелкой скрывала интерьер, уже знакомый по старым запрещенным футажам. именно отсюда начинался вход в новую жизнь, и у саши тряслись коленки. он хотел бы обернуться и уйти, но не мог. за плечами маячила фигура отца, постоянно пропивающего последние накопления; работа в ларьке по утрам с учебниками по химии на коленях; несбыточная мечта накопить на университет и найти достойную работу.       здесь хотя бы платили неплохо. судя по слухам, которые до него доходили. саша не намеревался играть… он убеждал себя в этом. никаких игр. «никаких игр, саша. отец даже не в курсе, что ты сюда пришел. узнай он — избил бы до полусмерти».       парень выдохнул и постучался в железную дверь. потная ладошка выдала совсем уж жалобный звук — такой тихий, что показалось, никто и не откроет. захотелось постучать еще разок — так, на всякий случай. но раздались щелчки, глухой удар, и затем заслонка отворилась, обнажив чьи-то глаза с лопнувшими капиллярами — выпученные, внимательные, раздевающие до самой сути.       — кто такой? — раздался совсем уж обезображенный хриплый голос. будто у охранника во рту булькала отрава, выжигающая связки.       — саша, — ответил подросток, а затем спохватился, — уборщик. по поводу вакансии уборщика. администратор… админ просил зайти.       сбивчивые объяснения высоким тоном прозвучали отвратительно безвкусно и слабо, выдавая дрожь и волнение перед наслышанным заведением, о котором на публике говорили шепотом. саша подумал, что такими темпами его прогонят взашей — скажут «проваливай, малой, ишь чего удумал, шкед» и закроют заслонку с грязным смехом. тогда он покроется малиновыми пятнами и с позором пойдет в полупустой дом, пропахший перегаром, рвотой и пролитой водкой.       но глаза слегка сощурились. тишина затянулась, и была она гремучей. будто кто-то застыл с зажженной спичкой перед лужей бензина.       — код, — запросил тот же изуродованный надломленный голос.       — дилер сегодня просил рыбу, — выдохнул одними губами юноша, словно произносил древнее проклятие на латыни.       охранник захлопнул заслонку с треском. противный скрежет резанул по ушам, и саша сглотнул. слюна протолкнулась по сухому горлу с тем же успехом, с каким напильник проходил по металлу, высекая искры.       послышались новые щелчки, глухой стук, звон металлических цепочек. дверь открылась. верзила на голову выше и вдвое шире смотрел на посетителя с выражением лица, свойственным владельцу фабрики, глядящему на овцу перед убоем.       на негнущихся ватных ногах саша зашел внутрь, не давая себе времени передумать. вперился во внутренности самого знаменитого из подпольных черных баров. даже на фоне обычных заведений, где он никогда не был, это место казалось особенным. все стены испещряли толстые слои граффити, наслоившиеся один на другой так, что восстановить хронику стало невозможно. выцветшие облезлые надписи на металлических стенах тянулись по узкому коридору дальше и дальше, куда последовал провожатый.       саша вспотел донельзя, но любопытство погнало его вперед. повернуть обратно и уйти он уже не мог. первый шаг сделан — теперь надо было идти без остановок. остановись он — и понял бы, что стал мухой, приклеенной к липкой ленте под потолком. дрыгайся сколько хочешь, саша, но ты пойман.       пока они шли, биение басов приближалось, но уже в коридоре стены тряслись от плотных ударов вибрации. динамики и колонки ревели на полную, выдавая стройную мелодию из щелчков затвора, звонков колокольчика, аварийной сигнализации — куча звуков наваливалась, создавая скрипучую музыку, напоминающую трение твердого предмета по чугунным прутьям решеток. юноша стиснул зубы, когда они вышли из коридора; дробь музыки отзывалась в подошвах дешевых дырявых ботинок и стучала в зубах.       он вцепился взглядом в интерьер так, словно от этого зависела его жизнь. бар оказался действительно просторным — впечатлила не только двухэтажная планировка из металла, заклепок и граффити в полумраке. впечатлил просторный подиум с бильярдным столом и двумя стульями друг напротив друга — и саша знал, для чего служил этот помост. сейчас, не освещенный прожекторами, утопленный во тьме, он смахивал на заброшенное место для жертвоприношений. но юноша знал не понаслышке — бильярдный стол все еще служил своей цели.       он еле отвернулся и постарался идти след в след с охранником, не глазея больше положенного. будет глазеть — станет похож на глупого ребенка. не для того тратились сбережения на кожанку и цепочку на поясе. хотя смотрелись они смешно посреди всех этих людей, столпившихся за барными столиками и диванами с граффитной и полумрачной кожаной обивкой. все постояльцы — мужчины, преимущественно — провожали новичка взглядами, какими пантеры провожают случайно заблудившуюся в джунглях тощую крошечную птичку. не представляет интереса, потому что на один зубок, потому что даже не сможет убежать и подогреть хищный азарт. потому что уже обречена.       саша обрадовался, когда охранник наконец свернул вниз и завел его в подсобные помещения подвала. там было еще темнее; лампочки еле освещали скудное узкое пространство и отбрасывали шевелящиеся напряженные тени. парень сглотнул, когда проводник без имени и голоса открыл ему простую деревянную дверь с простой же табличкой «администратор». распахнув створку, он стал ждать. юноша понял намек и шагнул внутрь, хотя инстинкты вопили повернуть обратно и сбежать.       он очутился в простом помещении. напротив располагался грубо сколоченный стол с лампой и кучей бумаг и ручек. вокруг высились металлические стеллажи с отчетами, записями, фотоаппаратами и коробками. около одного такого стеллажа стоял мужчина — с трехдневной щетиной, с заправленной в брюки черной рубашкой, стройнившей его и придававшей телу худощавость.       — добрый день, — выдавил саша, а затем спохватился и приоткрыл губы, чтобы поправиться на «добрый вечер». но передумал в последнюю минуту и захлопнул рот. ему хватало позора неуверенности на входе. он хотел бы добавить имя, но знал, что в «старом цилиндре» запрещено вытаскивать имена наружу. администратор — просто администратор. игрок — просто игрок. уборщик — просто уборщик.       пока что уборщик.       управляющий кивнул. вытащил из брюк пачку сигарет, прикурил настолько быстро, что посетитель даже не успел разглядеть цвет зажигалки. затем выдохнул затяжку. не оборачиваясь, кинул, как кидают кость псу:       — совершеннолетний?       — да, — не задумываясь выдал юноша.       — паспорт.       он вытянул паспорт с помятым уголком из заднего кармана джинс. без обложки, без ничего. открыл страницу трясущимися руками, протянул. администратор кинул взгляд. отвел.       — будешь молчать. подпишешь договор о неразглашении. скажешь что-то — попадешь на острог. ты сам скинул свои данные, парень. мы знаем, где ты живешь.       саша выдохнул и кивнул. голова показалась тяжелой, чугунной.       — отлично. если выдержишь неделю, поднимем оклад, — выдохнул администратор очередную затяжку, — твоя смена с десяти до шести. смена вне игры — тыща. смена в игру — пять тыщ. на руку наличными. понял?       парень прикинул в уме — гораздо прибыльнее ларька. а если накинут еще после первой недели… этого хватит и на еду им с отцом, и на мизерные накопления. а если еще согласятся поднять цену? саша был готов терпеть что угодно.       — согласен, — кивнул он.       админ лишь хмыкнул. будто согласие вслух — лишнее.       — документы на столе. ручка там же. подписывай.       саша опустил взгляд на стол и помялся. подошел поближе. там лежал трудовой договор — что выглядело нонсенсом. он бы поверил, если бы предложили работать «в-черную», но видеть перед собой официальные бумаги, а под ним еще и согласие о неразглашении данных, ударило под дых. будто на столе на самом деле лежали наручники.       юноша сглотнул. несколько минут в полной неловкой тишине он потратил, чтобы прочитать вскользь хотя бы пару положений. «ненормированный рабочий день» ударил в солнечное сплетение и выбил воздух, когда стало ясно, что скрывалось за строчками, исходя из футажей особенно напряженных игр с местным божеством за одним столом. саша сглотнул, но дочитал до конца, перепрыгивая строчки от волнения. поставил корявую подпись дрожащей рукой. затем прочитал соглашение о неразглашении — слишком официальное. черкнул подпись так, словно вместо чернил в ручку попросили залить свою кровь.       наконец он распрямился и отступил от стола, глядя администратору в спину. мужчина дернул головой в его сторону.       — моповая в конце коридора. приступай сегодня. игра завтра.       саша не ожидал такой скорости. только что он подписал бумаги, и больше ничего. его взяли. это не выглядело, как сделка с дьяволом; не было никаких фанфар. только музыка отзывалась дрожащим битом над головой и била по ушам; лампочка продолжала мигать, а мужчина безразлично стоял в углу, обещая оплатить пятнадцать тысяч только за испытательную неделю.       парень уже развернулся, но админ снова его остановил.       — и еще. не попадайся на глаза дилеру.       юноша сглотнул и оглянулся через плечо. администратор впервые посмотрел прямо, глаза в глаза, и от этого стало не по себе, будто холодное дуло пистолета ласково-нежно приложили к затылку и взвели курок одним уверенным движением.       — дилер любит таких как ты. это плохо.       саша ничего не понял, но послушно кивнул. потоптался еще немного и пошел на выход, искать моповую.       ***       он работал уже четвертый час. это напоминало обычную работу уборщиком и ничего больше. за эти часы саша успел получить пару раз локтем по боку; оттереть пятна свежей рвоты с непереваренными кусочками овощей; пару раз пролить ведро от толчков.       так парень проходил по помещению раз в полчаса, чтобы поддерживать чистоту. за время скрупулезной очистки он, как педант и аналитик, успел осмотреть все внутренности заведения вблизи. бар и правда напоминал обычный ресторан. один из немногих, на которые голодный юноша смотрел по пути с работы домой, проходя мимо витрин. во всем остальном он не был похож на капище для старых как мир божеств. на это намекал только оставленный в темноте бильярдный стол, к которому уборщик не приближался ни на шаг — потому что сама мысль о прикосновении к нему вызывала трепет.       парень видел все подпольные футажи, записанные на пленку. знал, что находились отчаянные смельчаки, которые иногда публиковали ролики в цифровой версии на старых неизвестных никому форумах. эти записи удалялись сразу же через час после публикации, но саша смог уловить паттерн — в какие-то дни их публиковали в 03:24 ровно, в какие-то — ровно в 05:21, если игры получались особенно насыщенные. он насобачился просыпаться на несколько секунд в эти минуты, пролистывать форумы на наличие новых зашифрованных файлов и засыпать, если не натыкался ни на что новое.       но бывали ночи, когда записи публиковали, и тогда саша пересматривал их целый час. видео отвратительного качества иногда ничего не позволяли разглядеть — они были записаны на микрокамеры, тщательно спрятанные в одежде. шипящие звуки выдавали помехи, глухие щелчки затворов и только изредка доносились оглушительные хлопки выстрелов и влажные взрывы простреленной плоти. обзор камеры закрывался черными силуэтами людей, стоящих на балконе. но иногда он видел. видел игру, как игрок разбивал лупу и втыкал в стол; как полуживой противник после потери жизни в первом раунде трясущейся рукой сбивал банку пива на пол, чтобы ему засчитали тринкет и позволили передернуть затвор; как «верочка» плевалась дробинками, и всплеск чего-то темно-бордового и костного взмывал в воздух.       но одно дело — наблюдать все это на видео шакального качества. другое — увидеть своими глазами. поэтому уборщик драил все до последнего пятнышка, не давая себе времени отдохнуть и присесть лишний раз. он стремился заслужить право быть в баре в ночь игры — а ночь игры наступала завтра.       с этой мыслью саша отпахал все восемь часов смены, устал так, что налитые свинцом глаза смыкались сами собой. он еле стоял на ногах, когда вернулся в кабинет администратора. админ едва взглянул на работника, только кинул ему на стол помятую тысячную купюру даже без конверта. саша подобрал ее, как подбирают брошенное на брусчатку подаяние. затем помялся и уже хотел уйти, но администратор остановил его:       — молодец. завтра игра. будь готов работать больше.       саша резко выдохнул. словно кто-то проткнул его легкое ножом и наконец все давление, находившееся внутри, вышло наружу. он поспешно кивнул и затем — наверное, первый в мире обрадованный дополнительной работой уборщик — поспешил домой.       ***       юноша зашел домой на цыпочках. отец как обычно спал на кухне в обнимку с бутылкой. тот не подозревал, что сын нашел новую работу. но у парня были свои средства, как сообщать родителю о новых поступлениях денег.       саша искусно играл в игры. каждый день он делал вид, что откладывал заначку в небольшую жестяную банку с пластиковой крышкой, но клал туда не больше сотни рублей. достаточно, чтобы создать видимость накоплений. но и не настолько много, чтобы выдать реальный заработок.       в этот раз он положил в жестяную банку очередную сотню, добавив ее к валявшимся там пятиста рублям. юноша знал, что скоро их не станет, потому что отец ведал про это место. поэтому сын оставлял там сбережения, убежденный, что восполняет дань за свою неприкосновенность. а также за притворство, согласно которому он пытался копить деньги «тайком от отца».       родитель не знал о втором кармане. парень всегда спал в уличной одежде, даже несмотря на то, что был чистюлей — мылся каждый день, стирал вещи, убирал дома. но спал он в уличной одежде не из-за того, что из одеяла был только тонкий плед. в одежду были собственноручно вшиты вторые потайные карманы, незаметные невооруженным глазом. и как раз когда саша покупал кожанку, то позаботился о ней тоже. тысяча рублей с сегодняшней смены вместе с другими накоплениями распределились по скрытым отделениям. он не мог иметь своего личного счета; банковская карта лежала у его отца в кармане; все наличные деньги исчезали из кошелька и из банки. зато были те, о которых никто не знал, тратившиеся не только на алкоголь, еду и коммуналку; и они всегда были рядом.       саша пошел в душ и принял его наспех, едва думая о том, что делал. он устал так, что еле мог шевелить руками и ногами, но это оказалась приятная усталость. наступало утро, и парень планировал проспать до трех часов по крайней мере — потом в ларек, читать учебники на коленке, затем писать конспекты, а затем… в бар. первая игра.       после душа юноша закутался в свою кожанку и лег прямо в ней на тонкий плед на своем матрасе в полупустой тесной комнатке. завернулся так плотно, что разбудило бы его любое прикосновение. хотя он привык просыпаться теперь даже от малейшего звука. но сейчас утомился так, что, возможно, не проснулся бы, даже если бы отец стал на него орать. все-таки, поработал он действительно хорошо. а мысль о принадлежности «старому цилиндру» пульсировала в голове как фонтан крови, вырванный из артерии. пусть саша был уборщиком! — пусть. но теперь он стал чуть ближе к игре.       юноша заснул впервые за долгое время с улыбкой на лице.       ***       он вбежал в бар ровно за пять минут до начала смены. все формулы, выученные за время работы в ларьке, испарились, стоило переступить порог «старого цилиндра». саша уже успел нацепить фартук, откопать в моповой швабру с ведрами и наполнить их водой.       бар в эту ночь наполнился людьми как во время праздника, только праздник этот был посвящен чему-то тлетворному. даже музыка звучала искаженно, надрывно, как надругательство. она пульсировала в голове у парня как нагноившаяся язва. он до сих пор не успел привыкнуть к оглушающему грохоту.       парень анализировал, пока следил за чистотой. народ еще подтягивался. если футажи публиковали в три часа или в пять часов ночи… скорее всего, это происходило, едва смельчаки-пионеры возвращались к себе. накинув час на дорогу, прибавив саму протяженность игры — может быть минут десять, может быть, чуть меньше, — и обсуждение после ее окончания, выходило, что игры начинались в час ночи, а то и в два часа ночи. поэтому саша ждал исправно.       ожидая, он вслушивался.       контингент бара изменился. по-прежнему в большинстве мужчины, но теперь они выглядели иначе. некоторые из них носили шрамы. у некоторых молодых посетителей пробивалась проседь в волосах.       а потом один прошедший мимо уборщика пронес у себя на плече дробовик так небрежно, будто это была стариковская трость — и саша на несколько секунд посмел пялиться вслед проходящему, не сводя глаз с ружья.       это была та самая «верочка». парень много раз слышал это слово на футажах и в самом баре за сегодняшний первый час напряженного ожидания. промасленный ствол, вороная чернь с проблесками металла, со сверкающими серебром царапинами. оружие не походило на орудие убийства; скорее на тяжелый гнетущий экспонат.       саша отвернулся и с дрожащим в груди сердцем продолжил оттирать блевотину перепившего клиента.       пока он кружился, наполнял воду и оттирал поверхности, до него продолжали доноситься обрывки фраз, и юноша с интересом погружался в новую для него среду. видео не могли передать того, что творилось перед началом боя — этого ожидания с тихими переговорами, вылавливаемыми им из прочих разговоров как старатель вылавливает капельки золота в песке.       — сегодня дилер явно не в духе.       — играет шрам…       — тот самый? говорят, у него долги. отчаянный.       он вслушивался и запоминал.       один раз уборщик прошелся с полным ведром мимо барной стойки, думая о том, что на часах почти полночь, и скоро свершится то, о чем он догадывался, лишь разглядывая детали на замыленном и исцарапанном побитом телефоне в своей тесной каморке дома. мысли так его захватили, что он случайно выловил отдельные слова и чуть не споткнулся:       — какая эта игра у шрама? седьмая, восьмая?...       парень замедлился против воли. и хотя надраенный пол под ним блистал, он остановился, обмакнул швабру в ведре и начал протирать абсолютно чистый участок. все его внимание сосредоточилось на том, что происходило за спиной.       — восьмая. этот сукин сын умирал уже… пятнадцать раз, а? и все ему мало. на прошлой неделе цемент умер от инфаркта. сколько «зарядов» пропустил цемент за все игры? два? бред.       юноша едва-едва возил шваброй, потому что от услышанного в груди у него что-то смутно зашевелилось. будто он стал свидетелем извращенных опытов над человеком. будто только что перед ним мертвец восстал из мертвых от неэтичного укола в стерильно белой лаборатории. будто на его глазах решили разрезать живого человека и засунуть ему из интереса в грудь второе сердце — третье или десятое.       пятнадцать смертей.       саша слышал про шесть смертей, про семь, и это было много — неестественно много для человека, который не всегда восстанавливался целым после воскрешения в отличие от божества.       сегодня будет выступать легенда.       саша взял ведро и швабру и убрался от барной стойки чуть дальше, потому что впервые за вечер ему показалось, будто он подслушивал за чем-то слишком личным.       ***       приближался час ночи. парень не находил себе места. все внутри чесалось. он успел подслушать самые разные уголки бара, и теперь от нетерпения проверял чистоту и слонялся не каждые полчаса, а непрерывно, хотя подозревал, что нужно поберечь силы для уборки после игры. он пока что смутно ощущал, что его ожидало. так же, как когда тебе говорят, что операция без анестезии пройдет больно — ты киваешь и не понимаешь, как будешь корчиться в кресле, когда сделают только первый надрез.       поэтому последние десять минут перед игрой саша ходил под трансом — слоящийся осязаемый кожей запах табака и дыма от хоспера обжигал легкие и наполнял голову туманом; дрожащий в груди бит музыки только подогревал волнение, будто это он должен был выйти и сыграть против божества.       в этом безумном состоянии юноша нес полное ведро с грязной водой и швабру. шел, опустив голову.       тычок плечом. ведро разлилось, и уборщик подскользнулся.       он упал в лужу с грязной водой. уперся ладонями с плотными резиновыми перчатками и поднялся, вперившись взглядом в пол. уши и щеки мигом загорелись плотным румянцем в ожидании насмешек. но странно — не звучало ни смеха. тишина.       саша взглянул на толкнувшего мужчину — прошелся взглядом от черных ботинок вверх по брюкам и черной майке. одежда выглядела простой, но элегантной и не скрывала поджарых тошнотворно бледных рук с проступающими синими венами, как у кого-то глубоко больного хроническим и неизлечимым недугом. он поднял глаза выше и коснулся взглядом лица в обрамлении темных волос. но не на это уборщик обратил внимание — он замер под взором глубоко запавших глаз с набухшими потемневшими веками. кристально чистые голубые глаза со зрачками-точками.       — будь осторожнее, цыпа, — исторг мужчина и вдруг поднял ведро и всучил парню швабру.       затем незнакомец отвернулся и пошел дальше. саша замер, покраснев, и вдогонку тихо прошептал «спасибо», но его уже никто не услышал. он сглотнул и наконец вышел из оцепенения, вспоминая, что униформа безнадежно испачкалась, а сам он стоял посреди грязной лужи, которую надо срочно убрать, пока не началась игра. но только он коснулся шваброй пятна, как раздался громкий смех. тишина стала рушиться, и саша вздрогнул и поднял глаза.       все смотрели на него и посмеивались. юноша услышал где-то с другого конца обидную фразу, закончившуюся на слове «цыпа», и покраснел еще сильнее. он постарался не обращать внимание, но столько часов провел, пытаясь улавливать даже самый приглушенный шепот за громкой музыкой, что сейчас слышал каждого так отчетливо, будто эти обидные слова шептали ему прямо в уши.       — смотри-ка, какой смешной уборщик — сколько ему лет?       — руки корявые, сразу видно, растут из задницы.       — что взять с молодых? эй, цыпа, убери еще тут!       саша поспешил как можно быстрее вытереть пятно и поспешить сменить свою черную рабочую робу до начала игры.       ***       игра началась.       он понял это по тому, как диджей сначала выключил музыку напрочь, а затем подключил другие биты — угрожающие, низкие и хриплые. ритм сменился так резко, что парень распрямился и вышел в костюме уборщика без ведра и без швабры, потому что знал — если начнется игра, всем уже будет плевать на чистоту и на какого-то молодого работника, который второй день здесь и не успел ничего никому доказать.       саша кое-как протолкнулся сквозь толпу. кто-то стоял на стульях; кто-то стоял на столах, кто-то пытался подойти к бильярдному столу ближе. он чуть не выпал за границы этой незримой рамки, но ассистент подошел к толпе, которая начала подпирать юношу, и тот вжался спиной в живую массу за спиной. ассистент в черных рубашке и брюках и плотных резиновых перчатках раскинул руки в попытке сдержать толпу.       — отойдите на безопасное расстояние! мы не несем ответственность за посетителей, раненых картечью «верочки».       толпа не послушалась, но хотя бы перестала давить. саша уперся ногами, чтобы не вылезать за пределы еще больше. ассистент отошел, и взгляду открылся стол, за которым пока что сидел один только игрок.       парень ахнул, увидев знакомое лицо.       тот самый мужчина с пронзительно голубыми глазами, обозвавший его «цыпой». в свете прожекторов лицо незнакомца стало выглядеть еще более болезненно-бледным, а на шее теперь отчетливо проступали кривые края какого-то шрама — отвратительно длинного и широкого, словно кожу на шее стесали.       игрок сидел преспокойно, положив руки на стол. два ассистента уже крепили иглы с инфузионными трубками. к правому сгибу локтя тянулась трубка от цистерны с поблескивающей сверкающей золотистой жидкостью, похожей на раскаленное золото. емкость подсоединили через сложный механизм, который саша узнал мгновенно — механизм для воскрешения.       вторую цистерну он не видел, но знал, что там находился яд, такой важный для второго раунда.       юноша сглотнул, наблюдая за тем, как расслабленно шрам прикрыл веки, пока к его еще дышащему организму подводили трубки со смертью. словно знал, что выдержит еще шестнадцатую, и семнадцатую, и восемнадцатую смерть.       саша смотрел и видел бога в обличии человека — потому что ни один человек не должен был быть настолько готов к своей смерти, как был готов этот игрок.       затем хлопнула дверь, и все разговоры под музыкой замолкли. парень уставился на дилера вопреки предупреждениям администратора. потому что дилер был верхом извращения того, что местные называли божеством, и уборщик впервые видел вблизи бессмертное существо.       это оказалась серая масса, которая тащила саму себя на шести раскуроченных конечностях, вывернутых неестественно, с человеческими ладонями. тело дилера шуршало, пока скользило по полу; а длинная гибкая и трубчатая шея извивалась. на конце этой шеи плоское как тарелка лицо не выражало ни единой эмоции — потому что пустые черные глазницы и распахнутая неестественная улыбка-оскал, напичканная острыми как зубчики пилы клыками не могла выражать привычных человеческому сознанию эмоций. туловище божества прикрывал смокинг, местами вшитый в кожу.       дилер «сел» напротив игрока. ассистенты громко устроили перекличку между собой, проверили состояние игл на руках шрама, убедились в том, что существо замерло перед столом, обозначая свою готовность играть. «верочка» была на столе, тринкеты лежали в своих отсеках на сторонах у каждого участника.       музыка притихла. динамики выдали отвратительный писк и скрежет, и все сморщились кроме шрама и дилера.       — восьмая игра. шрам и дилер. «верочка» готова. начинается игра.       толпа взревела и стала греметь всем, что попадалось под руку — жестяные банки, ключи, цепи. только саша замер и сосредоточился, и весь шум и вновь заоравшая музыка отошли для него на задний план.       все началось слишком быстро. парень ожидал чего-то более пафосного или более долгого для начала, но после объявления ассистенты подбежали и в случайном порядке ловкими движениями загрузили патроны, объявляя два холостых и два боевых.       шраму повезло — на столе оказалась лупа. тринкеты обновлялись в начале каждого раунда, и игрок использовал свои возможности на полную. тут же потянулся к лупе и разбил ее — осколки отлетели к подошве юного зрителя, сделав вдруг все это зрелище настолько реальным, что его пустой желудок скрутило. саша продолжил смотреть, игнорируя пробежавшие мурашки от осколков лупы у его грязных кроссовок.       шрам воткнул лупу уверенным быстрым движением, подтянул «верочку» к себе, и бицепсы дернулись и вздулись, когда тяжеленный дробовик оказался в его руках. мужчина приоткрыл затвор, разглядывая цвет патрона… затем подтянул оружие к себе.       саша похолодел, когда впервые вживую увидел, как живой человек подтягивает к себе ствол. шрам открыл рот, и дуло дробовика уперлось ему в небо. игрок прикрыл глаза, и в голове саши успело мелькнуть, что это выглядело чертовски красиво. и что саша бы точно повторил этот жест, сиди он за этим столом.       шрам нажал на курок.       щелчок. холостой.       дилер пропускал ход. шрам перебросил наручники на сторону существа и затем навел дробовик на него.       курок.       выстрел.       половина лица дилера разлетелась в стороны, и на стол брызнул золотистый ихор; ошметки серой плоти отлетели в толпу, и кто-то вскрикнул. божество зашевелило своими пиловидными зубами так, словно они были отдельными конечностями, и застрекотало, пока плоть восстанавливалась заново и собиралась в цельное лицо.       но из-за наручников дилер продолжал оставаться без возможности хода. уже третий ход подряд. шрам снова навел дуло на противника.       саша прикрыл глаза и сглотнул, когда раздался очередной выстрел и крик божества, а толпа взревела. он знал правила наизусть, и хотя его продолжало трясти, в голове он осознал, что сейчас будет холостой. значит, шрам выстрелит в себя. следующий ход снова будет его. это означало только одно — следующий ход снова отойдет шраму. ничего сложного. ему дико везло с расстановкой. слишком сильно везло.       поэтому юноша не открыл глаза, когда раздался очередной щелчок. только затем заставил себя смотреть. что ты за игрок, если не можешь смотреть на игру?       он одернул себя: «ты не игрок, саша. ты здесь просто так. ты уборщик».       но это ему не помогло, когда ассистенты подбежали перезарядить дробовик снова. три холостых, два боевых. парень снова начал просчитывать варианты, зная, что на столе у шрама осталось только две банки пива.       шрам открыл их обе, и зритель не увидел, какого именно цвета выпали патроны — синие холостые или красные боевые? саша вытянул шею, но услышал, как ассистенты объявили — два холостых, и побледнел. теперь шрам остался без тринкетов. и если ударит холостым в дилера — поймает боевой на следующем раунде. если ударит в себя, может не пережить раунд.       игрок стал думать, и это оказалось видно по его заминке. юноша смотрел, затаив дыхание, на мужчину, который стал просчитывать, и пытался поставить себя на его место. что бы ты сделал, саша? если бы ты знал, что можешь просчитаться?       попади шрам холостым в дилера — скорее всего, дилеру перешло бы ружье, но у того не было наручников, только две пачки сигарет и две лупы. лупы бесполезны сейчас — он использовал бы их потом, а сначала вытащил бы две сигареты и восполнил два удара, которые по нему сделали. шрам ушел бы в минус, и потом, когда у дилера была бы лупа, скорее всего, проиграл бы первый раунд.       попади шрам боевым в себя… оружие перешло бы к дилеру. две жизни все равно были бы потрачены. но дилер использовал бы лупу и затем две сигареты. он потратил бы больше тринкетов. надо стрелять в себя.       саша знал это. знал как дважды два. и все равно не поверил, когда шрам снова поставил приклад дробовика между ног и уперся дулом в нёбо. игрок закрыл глаза так умиротворенно, словно готовился заснуть, а не получить картечь в мягкое серое вещество.       парень задержал дыхание, когда палец шрама шевельнулся.       курок дернулся.       холостой.       саша выдохнул, а шрам, не давая времени на передышку, навел дробовик на дилера и выстрелил. в этот раз он попал не в голову, а прямо в шею, и голова божества безвольно свесилась на толстых нитях. запахло гнилью, и этот запах пронесся по помещению, и юношу скрутило, но у него и так ничего не было внутри, и нечем оказалось плевать наружу. однако где-то рядом кого-то стошнило, и саша сморщился в очередной раз от осознания, что ему придется убирать последствия игры в двойном объеме.       раунд был выигран в пользу шрама.       старенькие экранчики с помехами, прикрепленные кронштейнами на уровне пола второго этажа включились. старые динамики прошипели что-то невнятное; ассистенты подбежали и сменили патроны «верочке», объявив четыре холостых и один боевой; смахнули те тринкеты, что были на столах и заменили новыми — и саша успел увидеть со своей выгодной позиции, что у дилера была лупа и три пачки сигарет; у шрама… четыре пачки сигарет. кто-то в толпе рассмеялся, но парню стало несмешно. пачки сигарет и новые заряды в игре, где нужно играть на время… бесполезные тринкеты. снова ассистенты объявили три заряда. и затем объявили начало второго раунда.       таймер на экране вспыхнул и начал отсчет гигантскими дрожащими белыми цифрами на черном фоне. три минуты… две минуты и пятьдесят девять секунд… пятьдесят восемь…       саша перевел внимание на фигуру шрама. теперь дробовик перешёл к дилеру. так как восстанавливать жизни больше трех было нельзя, божество оставило сигареты в стороне и зашипело. с его клыков полилась золотовато-зеленая гнилостная жижа, капая на стол. упавшие капли дымились.       затем дилер использовал лупу. присмотрелся. исторг неясный хрип.       навел дробовик на себя так легко, словно в руках у него находилась не тяжелая машина, а указка; выстрелил без колебаний. выскочил холостой. снова лупа. холостой.       два холостых, а лупы закончились. в себя или в игрока? саша не успел даже подумать и оценить риски, как дилер навел дробовик на шрама, и сердце у зрителя остановилось.       курок.       холостой.       толпа выдохнула и заорала еще громче. парень затрясся всем телом от облегчения, скрутившего позвоночник, но не успел напомнить себе, что расслабляться рано; первые две секунды он просто дышал. саша не успел осознать, что шрам снова молниеносно быстро ставит приклад между ног, прикладывает дуло к нёбу и нажимает на курок.       грохот.       фонтан крови и белых осколков взорвался и достал почти до потолка. толпа визжала, кто-то на втором этаже чертыхался, все отходили от балкончиков, докуда чуть не достала кровь. юноша смотрел на обезображенный труп в абсолютной тишине, где музыка казалась гротескным издевательством. струйки крови вырывались темными широкими змеями. саша видел что-то серое в простреленном черепе, где темные волосы становились чернее, намокнув от крови.       затем раздался щелчок; цистерна с ихором забулькала, и юноша не мог заставить себя отвернуться. череп шрама собирался по кусочкам обратно; уже вытекшая кровь оставалась на лице игрока; по стулу стекало что-то полупрозрачное, и не совсем красное — саша смотрел на это отупелым взглядом и вспоминал откуда-то с курсов на youtube по биологии, что во время смерти ходят под себя.       шрам издал судорожный вздох, настолько громкий, что заглушил для саши музыку. мужчина дышал и вдруг наклонился куда-то вбок, едва держа свое тело прямо. игрока шатало, но стул с подлокотниками был плотно придвинут ко столу, и шрам, мотая головой, распрямился, залитый кровью. поднял голову на дилера как раз в тот момент, когда послышался голос ассистента: «две минуты!».       саша побледнел. самое страшное уже было позади, но перед глазами все еще стоял выстрел, ошметки плоти, дробинки белых костей и выпирающий раскуроченный мозг, оставшийся где-то на полу и на стенах разорванными кусочками некогда одной массы.       дилер наконец взял дробовик в свои руки. но выстрелил холостым не в себя, а в шрама.       юноша похолодел, когда понял, что дилер хотел дать противнику стрелять — и страшный оскал божества расширился еще сильнее, а пиловидные зубы зашевелились от удовольствия — потому что шрам едва был в состоянии видеть после смерти, не то что дышать. а ему придется стрелять, чтобы успеть до окончания таймера.       на котором уже полторы минуты.       а шрам живой и пытался дышать и тянул руку к «верочке» – одну только левую непослушную руку. саша заметил это и вспомнил, что после воскрешения игроки не всегда восстанавливались быстро, и иногда мозг переставал посылать импульсы в нужные части тела. он смотрел на эти потуги с бледным лицом и заметил, что белок правого глаза у мужчины абсолютно кроваво-красный.       игрок кое-как подтянул дробовик к себе одной рукой. вторая продолжала дрожать и свисать непослушной плетью. чтобы удержать оружие между ног, он сжал бедра, затем сжал зубами ствол, и по промасленной вороненой стали стекли слюни вперемешку с кровью, пока слегка желтые зубы стрелка с противным скрежетом держали дуло — саша слышал скрежет, и его передернуло. саша сам сжал зубы, словно от этого зависела его жизнь.       — давай, — хрипел он шепотом вдруг для самого себя.       шрам нажал на курок левой рукой. один раз. два. три.       затем левой рукой положил дробовик на стол; ниточка слюны тянулась от его губ к дулу ствола и безобразно лопнула и свисла, пока стрелок продолжал дышать с присвистом отвратительно громко. мужчина грубо утер губы тыльной стороной ладони, и юный зритель не мог не смотреть.       ассистенты сменили патроны. оставалась минута. и три заряда у дилера, чтобы выиграть. саша чувствовал, как сердце ухало в пятки, когда ассистенты сказали, что в дробовике три боевых и два холостых.       победа казалась немыслимой. парень обмирал и дрожал, и зубы стучали, и ему приходилось сжимать челюсть поплотнее, чтобы они не стучали. потому что на периферии мыслей долбилось одно простое заявление, что шрам не переживет второй смерти.       а у того четыре пачки winston. игрок вытянул одну из них левой рукой, шатаясь уже значительно меньше. пятьдесят секунд на таймере, когда он попытался выбить из пачки сигарету, но с его моторикой после первой смерти это было практически невозможно.       саша почти что шипел сквозь зубы, когда видел это, и под зубы себе выплевывал «зачем тебе сигареты, дурак?», зная, что его не спасут эти сигареты, когда яд потечет по венам. но казалось, что для шрама это не имело значения. словно шрам делал это ради какой-то другой цели. шрам наконец смял пачку и вытащил сигарету зубами из смятой полуразорванной обертки — это тоже считалось, и ассистент поднес зажигалку к его рту. шрам сделал затяжку.       мужчина взял ствол левой рукой. правая слегка отмерла и помогла.       стрелок навел дуло на дилера. сжал в руках металл, мял его пальцами и долго смотрел. на таймере оставалось всего сорок секунд. саша видел, как шрам тяжело дышал. уборщик уже не думал ни о какой комбинации — только о том, как игрок дышал и смотрел на божество, а палец стрелка все еще висел на курке.       но тот не стрелял, и вместо этого поднес дуло к себе. саша в ужасе смотрел и шипел «нет, нет, нет», но его никто не слышал; шрам снова зажал зубами ствол и уверенным движением нажал на курок.       холостой.       парень выдохнул облегченное «сука» и уже не понимал, что происходило дальше. перевел взгляд на таймер как раз тогда, когда шрам выстрелил в дилера; услышал грохот и отвернулся от тридцати секунд. божество рычало противным мерзотным голосом, а игрок выдохнул, и затем снова навел дуло. саша попытался вспомнить, сколько осталось боевых — два боевых? и один холостой? — но прозвучал выстрел, и боевой остался один. один боевой, против одного холостого.       шрам замер. двадцать секунд. юноша уже не смотрел на дилера, только на этого мужчину, на лице которого спеклась кровь, и чей глаз представлял собой произведение искусства — пронзительно голубой ясный на фоне окровавленного белка. игрока мотало все меньше.       он ничего не делал. абсолютно ничего. и зритель просто смотрел на то, как стрелок тратил драгоценные секунды. оставалось десять… девять… восемь…       саша сжал зубы, когда шрам навел дуло на дилера и выстрелил.       грохот. лицо божества снова разлетелось, но все внимание саши занимало то, как игрок резко бросил дробовик с глухим стуком и перегнулся через весь стол одним отчаянным рывком – настолько быстрым, что это было почти невозможно для человека, только что пережившего смерть и восставшего из мертвых — и сначала промахнулся по кнопке.       пять секунд… четыре..       шрам нажал наконец на кнопку кулаком так, что она чуть ли не упала за стол. саша не понял — нажал или нет? нажал или нет?       три… два…       таймер замер на двух секундах.       шрам и саша в унисон сделали вдох.       толпа взорвалась восторженным ревом. саша стоял посреди беснующейся толпы, которая наплевав на рамки зоны начала подходить ко столу, хотя ассистенты пытались сдержать людей. все кричали, бесновались, и получали деньги от удачных ставок; но только юноша стоял посреди толпы и с замиранием сердца смотрел, как мужчина на стуле тяжело дышал, откинувшись на спинку и глядя в потолок, где, кажется, еще остались капли его крови.       парень продолжал смотреть, как шрам медленно вставал — покачиваясь еле заметно, но саша видел, потому что он был слишком внимательным к мелочам. он видел слишком много. даже то, как мужчина выглядел безразлично, как не мог выглядеть человек с собственной кровью на лице, который не чувствовал своей руки и умер и воскрес. шрам вытащил из брюк левой рукой пачку своих собственных сигарет, и саша смотрел на эту пачку, на серебряную линию на ней, на ее дизайн, который навсегда врезался ему в память. на то, как игрок обхватил губами сигарету и попытался зажечь ее, и зажег с третьей спокойной попытки.       победитель сошел с подиума и прошел мимо толпы, и толпа расступилась перед ним. саша поздно понял, насколько близко оказался к нему; парень пришел в чувство только тогда, когда шрам прошел в опасной близости и обратил на него взгляд. у юноши по коже пошли мурашки от взгляда живого трупа — такого холодного, такого пронзительного и все еще такого уставшего.       шрам дернул уголком губ, когда смотрел на уборщика — или тому показалось? — и отвернулся и ушел. парень смотрел ему вслед, догадываясь, что игрок шел вглубь клуба к администратору, получить законные деньги за победу в игре.       он стоял посреди толпы так, словно убили его. ***       романтика игры, наполненной запахом гнили от дилера, оглушительным грохотом картечи и видом разлетевшейся крови и плоти по всему «старому цилиндру» не оставляла места для мечтательности. саша ползал на коленях не до шести утра, а до восьми. в самом начале его тошнило; но блевал он желчью, и тут же ее сам вытирал; затем он подбирал осколки черепа, и от этого по его коже пробегали мурашки; потом такими же рутинными движениями аккуратно разыскивал кровь как ищейка по углам — и на перилах, и на стене, и на вельвете бильярдного стола, который поливал убойной примесью. когда саша оттирал пятна у стола, старался не думать о том, как сильно пахло мочой, но все равно чувствовал себя не в своей тарелке. к запаху крови и мочи до кучи примешивался запах гнили от божества, но благо вентиляция работала исправно и уже к четырем часам запах выветрился окончательно, а основная работа уже была сделана.       выливая в последний раз ведро с розоватой водой, юноша брел вытирать уже рвотные позывы толпы. он ползал на карачках в своих самых отстойных штанах из секонд-хенда, радуясь, что приобрел их по скидке за сущие копейки. они как раз и годились для такой работы, хотя висели на нем и создавали впечатление нищего юноши. и когда эйфория и трепет от просмотра игры сменились рутинной усталостью, парень уже перестал подслушивать разговоры после игры, потому что они перемежались оскорбляющими фразами.       — эй, цыпа! медленно работаешь!       — смотри, это тот самый уборщик? шрам назвал его цыпой. цыпленок цыпа.       — в его годы я бы ни в жисть не приблизился к этому месту. сразу видно, что парень нищий.       он терпел и не вмешивался, и эти фразы только напоминали ему, что он просто уборщик в подпольном элитном баре, знаменитом на всю «черную» округу своими игроками и божеством по имени дилер.       но несмотря на эти фразы, несмотря на насильственное терпение унижения и омерзительную работу, саша теперь думал не только о деньгах. он думал об игре. он вспоминал шрама — этого холодного удивительного мужчину, который не растерялся, когда отнялась рука, а просто сжал дуло зубами. который выстрелил в себя снова после того, как собственный боевой прошелся по его мозгам и сделал трупом.       парень вспоминал взгляд шрама до игры и после. особенно после. пытался вспомнить — ему почудилась улыбка или нет? почудилась ведь?       и думал об этом целую ночь и утро, даже когда получал свои пять тысяч у администратора, сказавшего на его работу и трясущиеся колени только сухие «молодец; следующая игра послезавтра». он думал об этом, пока трясся в автобусе под утро в час пик, когда люди только ехали на работу, а он только с нее выехал и пытался не спать стоя. он думал о шраме и его глазах, об игре и дилере даже тогда, когда приехал домой и, не думая даже о том, чтобы помыться, лег в чем был, завернувшись в кожанку на пледе.       и едва юноша успел заснуть, он задался вопросом — может быть, он не просто уборщик? может, однажды он все-таки станет игроком?       но не успев ответить на вопрос, провалился в сон, где были пиловидные зубы, холодные голубые глаза и оглушающий грохот картечи.