цыпа, стриж и сокол

             с тех пор саша перестал приходить в бар только ради зарплаты. несмотря на усталость от постоянной рутины, на гудящие ноги и постоянный звон в ушах от громкой музыки, он сконцентрировался. в обычные ночи парень собирал слухи — кто играет хорошо, а кто плохо; кто одержал три победы подряд, а кто умер от инфаркта после потери первого заряда; какие есть тайные места и загадочные детали в баре. по поводу последнего он привык смотреть особенно пристально в самые темные углы. так, к примеру, саша обнаружил доску с именами и датами смерти игроков, исписанную чёрным стираемым маркером. спустя пару дней он открыл для себя, что некоторые коктейли в меню словно в насмешку названы в честь существующих игроков — например, «сон луня» или «пойло рыжего» (или «ствол шрама» — когда саша впервые увидел это в меню, то покраснел, но на всякий случай запомнил цену: тысяча двести рублей, самый дорогой напиток). он прислушивался и узнавал: если выпить коктейль любимого игрока, того якобы ждёт удача в следующей игре.       саша впитывал информацию как губка и притворялся незаметным, но теперь не просто наблюдал. он приобрёл небольшой блокнот и прятал его в нагрудном кармане. в блокнот парень записывал тактики, искал паттерны. сколько боевых и холостых патронов чаще всего выпадало в первом раунде? во втором? какие тринкеты попадаются чаще? каков шанс, что выпадет четыре лупы?       он вёл статистику и теперь, сидя в ларьке, изредка изучал теорию вероятностей и математическую статистику. корпел над трудами, бился над сложными расчётами, пытался выучить комбинации наизусть, потом начинал сначала, заметив недочёты, и учился видеть систему.       ещё преданнее саша выискивал шрама среди постояльцев бара. но шрам ушёл так же, как пришёл, — неожиданно, быстро, незаметно. после этого юноша нигде не видел мужчину с пронзительными глазами, зато изо всех углов слышал прозвище, оставленное ему игроком: «подотри тут, цыпа», «не разевай рот на игроков, цыпа, тебе только мечтать», «ты совсем тупой, цыпа, или как?».       прошла неделя покорного служения на карачках, и однажды утром, зайдя к администратору, саша увидел на столе не тысячу за обычную ночь, а три тысячи. он замер, посмотрел на администратора, собираясь сказать, что мужчина ошибся. админ опередил:       — испытательный срок пройден, молодцом. прошла неделя. три игры. ты ещё не сбежал. похвально. обычная ночь — три тысячи, игровая — семь.       саша поблагодарил сухо, вполголоса, не веря своему счастью, схватил купюры и смылся так быстро, словно в кармане горели не честно заработанные, а ворованные деньги. после этого оклад не изменился — всё было, как администратор сказал. парень и не надеялся на такой заработок. конечно, этого всё ещё было мало, чтобы накопить на университет, если он поступит на платное. к тому же во время поступления придётся бросить эту работу — ведь по ночам нужно будет спать. придётся найти подработку днём, чтобы были деньги на еду и коммуналку. и если саша ещё сможет чудом накопить на первое полугодие… придётся думать, откуда брать деньги за остальные три с половиной года обучения.       поэтому он, хоть и старался работать уборщиком, по большей части делал это не ради оклада. он работал, чтобы подслушивать. и честно признался себе — он работает, чтобы стать игроком. сыграть в игру. потом выйти победителем и унести достаточно денег, чтобы хватило на четыре года обучения хотя бы по самой дешёвой программе. а дальше будь что будет.       ***       шла вторая неделя. в этот день не было никаких игр. саша приготовился к очередной скучной смене. он поставил ведро с чистой водой на пол и уже взялся за швабру, собираясь протирать поверхность под ногами.       раздался грохот: треск и металлический стон. парень обернулся и увидел, как люди в чёрных балаклавах и жилетах заполнили проём, и их оглушительный крик затмил всё остальное:       — всем на пол! лицом вниз! руки за голову!       сердце пропустило удар, когда люди с винтовками и автоматами ворвались в помещение. саша замешкался — застыл с мокрой тряпкой в руках. но прежде чем омоновец, заметивший его неспешность, успел броситься к нему, юноша бросился на пол и завёл руки за спину. в нос ударил запах хлорки и чистящих средств, которыми он только что всё промыл.       раздался грохот. переворачивали мебель. крики наполнили заведение. саша сглотнул и попытался вспомнить, вытер ли он абсолютно все капли крови, и одна эта мысль заставила его похолодеть с ног до головы. ему вдруг стало душно, но он не успел зациклиться на этом — тут же раздался звон разбитого стекла.       кто-то подошёл, и в нос ударил запах резины от берцев. следом на него рявкнули:       — вставай! поднимайся! руки за голову! медленно!       саша встал на еле гнущихся ногах и понял, что вокруг обыск. следователи метались от одного к другому, рассредоточились по кабинетам, проверяли документы посетителей. парень поднял расширенные глаза на омоновца, и тот показал на него дулом винтовки. удивительно, но юноша больше не дрожал при виде оружия… удивительно, потому что он всё ещё был смертным — ведь поблизости не было запасной цистерны с ихором.       — паспорт! документы! сюда, живо, шкет!       — с собой нет, — выдохнул он.       — телефон. живо.       саша вытащил из заднего кармана джинсов телефон, весь в царапинах и сколах. протянул омоновцу, и тот потребовал номер для разблокировки. парень послушно назвал цифры, понимая, что в телефоне ровным счётом ничего нет: он слишком хорошо прятался от отца, чтобы оставлять там важное.       затем юноша похолодел. в кармане куртки лежала тетрадь. и хотя он шифровался и использовал собственный код, следователи всё равно могли спросить, что это значит. даже несмотря на то, что он был обычным уборщиком.       в этот раз саша напрягся серьёзно: ему было что прятать.       он оглянулся и странным образом заметил, что посреди хаоса стало довольно… тихо. омоновец разблокировал телефон, передал его подошедшему следователю с носом-картошкой, не спуская глаз с саши. но больше ничего не произошло. краем глаза юноша увидел, как следователи выходят из подвала, откуда обычно появлялся дилер, и качают головами. взгляд саши метался по бару, и вдруг он заметил, что доска с именами погибших была начисто вытерта. когда успели? в начале облавы? или ещё с вечера?       лысый следователь подошёл к тому, что стоял напротив саши, что-то шепнул, и второй (картошка, как парень мысленно его назвал) грязно выругался. потом вернул телефон. саша принял его подрагивающими пальцами и кивнул. но затем картошка начал задавать вопросы, и юноша похолодел:       — давно работаете?       — две недели, — шепнул он.       — ничего странного не видели?       — нет.       странный диалог длился несколько долгих минут. за это время все вломившиеся успели успокоиться и теперь стояли, расслабленно переговариваясь. омоновцы пытались сохранять строгий вид, но уже перестали обращать внимание на посетителей, лежащих на полу, и контролировать выходы. саша не понимал, что происходит.       — у вас есть ещё вещи?       парень снова похолодел, вспомнив о кожаной куртке. с тем самым блокнотом. пусть и зашифрованным. если пойдут вопросы… он сглотнул.       и тут, словно спасение с неба, на плечо саши опустилась чья-то рука. твёрдая, с цепкими пальцами, безумно холодными. юноша на секунду испугался, затем скосил глаза и обомлел.       саша ещё ни разу не видел шрама настолько близко. теперь игрок стоял над плечом парня и так спокойно смотрел на следователя и омоновца, словно они были старыми друзьями, заглянувшими выпить пива в пятничную ночку. шрам кивнул следователю и затем сказал картошке:       — здравствуйте, — голос мужчины над ухом саши был таким бархатным и глубоким, что по коже пробежали мурашки. — прошу простить моего друга. я его сюда пристроил недельки две назад. хороший малый. малость туго соображает. ваша проверка уже закончена? мне так сказал следователь петров.       — уже почти, — хмыкнул картошка. — ладно, забирай этого. уборщик уборщиком.       — я тоже так думаю, — улыбнулся шрам так просто, словно не был богом, побывавшим в руках смерти шестнадцать раз за всю жизнь.       затем ладонь шрама с шершавыми подушечками вцепилась в шею саши, и тот почувствовал, как его ведут мимо людей и уже расслабленных омоновцев и следователей к заднему выходу. юноша смог выдохнуть, только когда они оказались снаружи, и тогда он ощутил лёгкий смрад мусорки и порывы свежего ветерка.       только тогда саша наконец выдохнул после облавы. и тут же снова вздрогнул — ладонь шрама соскользнула вниз и исчезла с его шеи, отчего тёплое прикосновение сменилось холодком.       осознание пришло постфактум. шрам трогал его за шею. шрам говорил таким глубоким грудным голосом, что у саши вставали дыбом волоски даже на предплечьях. шрам стоял в опасной близости. и был с ним наедине.       саша покраснел, чувствуя себя в западне, словно заяц, угодивший лапой в капкан и теперь наблюдающий, как к нему приближается голодный, истекающий слюной волк. перед ним стоял шрам во плоти — легенда. безупречная, красивая легенда с пронзительными глазами…       шрам, не отрывая взгляда от парня, вытащил пачку сигарет. покрутил её в пальцах почти ласково, и саша пристально смотрел на то, как шероховатые пальцы скользят по боку пачки, шуршат плёнкой, приоткрывают крышечку и заученным движением шуршат бумажкой. юноша следил внимательно, как за всем важным в своей жизни, и пытался убедить себя, что просто никогда не видел сигарет вблизи. не видел, как люди курят. поэтому так отчаянно наблюдал за чужими пальцами. только поэтому, конечно же.       мужчина подтянул сигарету к губам и щёлкнул зажигалкой. тонкие губы обхватили фильтр, и грудь его приподнялась, приводя в движение костяк.       — спецназ подкупной. и следователь. пройдут мимо цистерн и дилера. скажут, что всё хорошо. уйдут.       шрам пожал плечами, произнеся это как само собой разумеющееся, и саша нахмурился. он напряг мозги, пытаясь вспомнить из уроков обществознания в одиннадцатом классе, что мог означать приход следователей с облавой.       — но зачем… зачем тогда… они же приходят по судебному распоряжению? как оно называется, я не помню… судебный приказ? неважно! зачем вообще устраивать облаву?       саша вдруг покраснел, чувствуя, как жалко звучат его вопросы. он ощущал себя незнайкой, пытающимся показаться умным и правильно назвать хоть что-то. это же шрам, перед ним нужно было хотя бы выглядеть умным. легенда, которая стреляла из дробовика себе в мозг и всё равно выходила победителем.       парень поднял глаза. шрам смотрел на него. этот взгляд прожигал насквозь, и саша задрожал. мужчина смотрел в самую душу не отрываясь и затем вытянул вместе с лёгким дымком:       — неважно, стриж. говорят, ты хочешь играть.       саша не понял, что смутило сильнее — что шрам назвал его стрижом, а не цыпой, или что тот откуда-то узнал о его желании играть. от обоих фактов у него закружилась голова, но он нашёл в себе силы ответить.       — кто вам это сказал? — уклончиво спросил юноша и добавил: — почему стриж, а не цыпа?       шрам пожал плечами и снова вытащил из пачки сигарету. протянул пачку саше, но тот отказался, хотя смотрел на вещь игрока как загипнотизированный. но у всего была цена, и парень хотел сначала узнать, чем придётся платить.       — в баре ходят шепотки, — пожал плечами шрам, снова прикурил, затянулся, и саша не смог оторвать взгляда от того, как его впалые щёки натянулись на острых скулах, а на коже проступили голубоватые венки. — тебе следует быть незаметнее. но это неважно.       затем мужчина подошёл чуть ближе. в нос саше ударил запах одеколона — что-то лимонное, свежее, острое. он почувствовал это так резко, что в груди гулко забилось сердце, не выдерживая напора, такого запаха. юноша еле дышал — но не потому, что запах ему не нравился.       — это неважно, потому что ты умрёшь от инфаркта быстрее, чем закончится игра.       они продолжали стоять на заднем дворе. саша смотрел на лицо шрама, пользуясь моментом — он мог лицезреть его вживую на грязных задворках, любоваться тёмными волосами без запёкшейся крови, ясными пронзительными глазами, поразительным спокойствием, которое сочилось из пор вместе с запахом дезодоранта и лёгкой потной кислинкой, словно испарения остро действующего яда — потому что у саши начинали подгибаться ноги.       он мысленно прикрикнул на себя. тщетно.       — я не умру, — прошептал парень.       — все так говорят, — хмыкнул шрам и протянул: — ты идиот, если думаешь, что проживёшь. проживёшь хотя бы одну игру. что может уборщик, такой худенький и беленький, как кролик? многие бычары идут на игру и думают: «я выживу». они считают патроны. но как бы хорошо ты ни считал… недостаточно знать только патроны. есть ещё другое — вязкость крови. эластичность сосудов. порог судорожной готовности. уровень кортизола в покое. если хоть один из них не в норме — ты труп после первого воскрешения. и не важно, как хорошо ты считаешь патроны. ты меня понял?       шрам посмотрел на сашу, и тот хотел было огрызнуться — мол, я понимаю, что выходить на игру — это риск. но вовремя захлопнул рот.       «вязкость крови. эластичность сосудов. порог судорожной готовности. уровень кортизола в покое.»       саша повторял про себя эти показатели как мантру, шептал губами беззвучно, вдруг осознав, что значат эти слова и что именно сказал ему шрам под видом пренебрежительной угрозы. тот только что выдал ему то, что нужно знать, чтобы быть уверенным: он переживёт первую игру без инфаркта, если всё будет в норме.       парень молча кивнул. шрам продолжал смотреть.       — не умри, стриж, — бросил он вдруг и добавил, отчего у саши окончательно перевернулось что-то внутри: — и записывай в свою тетрадочку схемки вне бара. палишься, стриж.       шрам ушёл. стриж остался один и судорожно глотал воздух, всё ещё наполненный напоминанием о мужчине, стоявшем рядом так, словно он был обычным человеком из плоти и крови, которая может фонтаном выплеснуться из черепа и не собраться обратно. но признать эту мысль означало… что?       юноша почувствовал себя глупым и прошептал под нос:       — стриж… стриж.       распробовав имя, он снова вдохнул в последний раз запах табака, дезодоранта и лёгкого пота. а затем улыбнулся и сполз по кирпичной стенке вниз, думая, что хотел бы встретить этого мужчину снова, как глупый мальчишка.       ***       после предупреждения шрама саша только и делал, что думал об анализах. их можно было сдать в обычной государственной поликлинике. но идти туда одному было бы подозрительно. поэтому в план парня вошло затащить с собой отца.       план пришёл внезапно, но был продуман. если бы саша просто ни с того ни с сего принёс документы об анализах, отец был бы настроен скептично и вытряхивал бы признания, зачем сыну это понадобилось. отец бы что-то заподозрил. но что можно заподозрить против ребёнка, который заботится о родителе настолько, что готов пройтись по врачам вместе с ним?       чтобы уговорить отца, понадобился целый час увещеваний. саша пожертвовал этим временем, урезав сон. отец проявлял скепсис и отнекивался, но парень пытался убедить его, что это полезно для здоровья, и лишь в качестве последнего аргумента вздохнул и сказал, что готов пойти вместе. отец посмотрел на него так пристально, что юноша испугался — вдруг откажется.       но отец согласился.       в назначенный день он даже отказался от бутылки. саша так удивился, что почти обрадовался. отец надел старый пиджак поверх поло, отутюженные брюки и даже побрился — и сын вдруг возгордился. на него напала грызущая тоска по тем временам, когда мать была жива, а отец ещё пытался работать и поддерживать жизнь в доме. когда родитель надел пиджак, сбрил бороду и помолодел, у саши так сжалось сердце, что ему пришлось силой напомнить себе: это временно. отец снова возьмётся за бутылку.       но это не отменяло того факта, что пока они шли в поликлинику, юноша чувствовал себя счастливым. хотя бы на несколько часов.       обход врачей не затруднился и занял лишь пару часов. отец изредка хрипел, покашливал, сглатывал и нервно дёргал коленкой, когда спрашивал у выходящего из кабинета саши «чегой там», но тот только улыбался уголком губ и успокаивал насчёт процедуры. отец шёл следующим. саша ждал его в коридоре, пытаясь не думать о прошлой жизни, которая у него когда-то была — до работы в ларьке, до алкоголизма отца, до уборки в «старом цилиндре».       но мысли проскальзывали. настолько, что когда они вернулись от врачей, парень сбегал в продуктовый. вернулся с фаршем, сыром, любимыми макаронами отца в виде спиралек. он всё время недоверчиво поглядывал на родителя на кухне: тот слушал радио, но всё ещё не шёл на улицу за очередной бутылкой.       пару раз они пытались затянуть диалог. отец спрашивал об экзаменах. саша отвечал, стараясь впопад. спрашивал о работе. сын отвечал уклончиво. так продолжалось весь вечер, пока юноша наконец не наделал котлет по-киевски — совсем так же, как когда-то готовила мама.       когда он подал отцу на стол вместо бутылки водки горячие котлеты по маминому рецепту с любимыми папиными макаронами, тот сначала уставился в тарелку. саша испугался, что сделал что-то не то, но отец вдруг затрясся плечами, поднялся и обнял сына так крепко, что на глаза у того навернулись слёзы.       саша стоял в руках отца, чувствуя, как крепко его обнимают. так крепко, как никто не обнимал последние несколько лет. он еле сдержался, чтобы не зарыдать. вместо этого отстранился с виноватой улыбкой и сел за стол напротив. ели молча, но в молчании этом было что-то лечебное. хотя парень прекрасно понимал: этот ужин ничего не изменил — лишь наклеил пластырь на зияющую трещину в стене от пола до потолка.       ***       отец снова начал пить через два дня. к этому времени уже пришли анализы. показатели отца были не в самом хорошем состоянии, но это не удержало его от алкоголя. саша уже смирился: к этому моменту прежняя нежность родителя сменилась колким раздражением человека, который слишком много пил, чтобы бросить в один прекрасный день, как в долбаной сказке.       парень давно с этим смирился. и вместо того чтобы жаловаться на судьбу, он с замиранием сердца в который раз смотрел на свои показатели и радовался. всё было в норме. кроме, конечно, уровня кортизола: он приближался к верхней границе, но ещё не выходил за неё. это объяснялось постоянным стрессом. но в остальном никаких отклонений не наблюдалось.       саша уверовал в свои возможности окончательно и продолжил посещать бар не просто как уборщик, а как стриж.       шрам стал появляться гораздо чаще. и к удивлению стрижа, он никак не воздействовал на толпу. юноша ожидал, что к игроку будут стягиваться люди, окружать плотным кольцом, вешаться на шею. но никто не подходил слишком близко; все держались чуть поодаль, поглядывали с благоговением, как овцы на пастушью собаку с ошейником из железных шипов. или на волка, готового разорвать их на части от голода.       шрам сидел за барной стойкой спокойно и расслабленно, но при этом создавал вокруг себя такое поле напряжения, словно состоял из высоковольтных частиц — как колючая проволока под током. прикоснись случайно — и окажешься поджаренным.       так его приходы длились пять дней подряд.       на пятый день саша стоял со шваброй, чувствуя невыносимое жжение в челюсти, словно кто-то ввёл в кожу иглу и забыл её там, заставляя размягчённые ткани под анестезией медленно просыпаться и ощущать чужое вторжение назойливой мухой. этот зуд не исчезал, сколько бы он ни курсировал по бару в поисках грязных пятен.       в какой-то момент парень понял, что перестал подслушивать разговоры. не потому что узнал всё, что нужно для игры, а потому что постоянно косился на широкоплечую фигуру у барной стойки. обтянутая чёрной майкой поджарая спина всё время притягивала взгляд.       «колючая проволока под напряжением», — напомнил себе саша и провёл шваброй по полу.       «голодный волк и беленький кролик», — повторил он мысленно, подтягивая к себе ведро с чистейшей водой даже после промывки.       «ты идиот, если думаешь, что проживёшь», — выдохнул саша и впервые за вечер изменил курс.       сначала он направился в сторону закрытой на ключ моповой, где оставил кожанку с деньгами. там бросил ведро и швабру — всего-то на полчаса, подумаешь. напялил куртку поверх робы, нащупал карман с деньгами. прикрыл глаза и подумал: «всего лишь на несколько минут, админ не заметит». запер моповую и проскользнул к барной стойке.       шрам всё ещё сидел на высоком стуле одинокий, и места вокруг пустовали, хотя в баре было не так уж безлюдно. мужчина сидел неподвижно, в то время как чёрная толпа двигалась, отражаясь в металлическом мутном отблеске стен и прилавков; и только шрам буравил своими ясными голубыми глазами стену и бармена. бармен выделывал трюки, и даже саша иногда засматривался на ловкость этих рук.       юноша выдохнул и с колотящимся сердцем сел на высокий стул рядом.       шрам никак не отреагировал. ничего не сказал. кажется, даже не пошевелился — саша не мог сказать точно, потому что старался не смотреть. словно ему просто так взбрела мысль залезть на высокий стул в свою смену, напялив эту глупую кожанку, потёртую на локтях и спине искусственно наждачкой. словно ему можно было пить на работе.       бармен заметил парня, прошёлся по нему глазами, вздёрнул бровь. но саша предупредил любые вопросы и бросил первым:       — «ствол шрама», — и вытянул из кармана купюры, вывалив на прилавок.       бармен хмыкнул и улыбнулся так, словно увидел перед собой младенца, пытающегося с закрытыми глазами разобрать автомат калашникова. что-то сюрреалистичное происходило перед его глазами, пока он смотрел на сашу — белобрысого, худого мальчика, отвечающего серьёзным тяжёлым взглядом. на того, кто пытался заказать коктейль в честь шрама рядом со шрамом. на того, кто сейчас изображал самоубийцу.       — тебе есть восемнадцать, парень? — приподнял бровь бармен.       — мне есть восемнадцать, — нажал саша. — я ведь здесь работаю. забыл?       бармен пожал плечами, закинул полотенце на плечо. музыка заиграла ещё тяжелее, и юноша впервые за несколько недель обратил на неё внимание — именно на мелодию, а не только на то, как вибрация отдавала в голове предвестником мигрени. мелодия напоминала угрожающий пафосный рык чего-то большого, лилась медленно, и парень вдруг удивлённо понял: это один из треков, который играл как-то раз во время игры. это поразило, и он застыл. услышать музыку игры во время обычной рутинной жизни казалось почти насмешкой над всем, что саша представлял себе об играх.       наконец бармен пододвинул к нему коктейль — накрыл салфеткой, постучал дном почти в такт тяжёлому ритму, гудящему в груди в попытке оживить обледеневшее за время ожидания сердце. саша кивнул бармену и взял стакан, пытаясь выглядеть максимально небрежно и уверенно для человека, который никогда не пробовал алкоголь — только знал его по омерзительному и вездесущему запаху в квартире.       он поднял стакан в воздух, наблюдая, как прозрачная жидкость покрывается пузырьками, затем повернул голову к шраму.       тот смотрел в упор.       саша почувствовал себя так, словно его обожгли калёным железом. ему повезло, что локоть опирался на столешницу, иначе он выплеснул бы содержимое из стакана. этот взгляд обжигал так, как не обжёг бы выстрел дробовика в упор. он был страшнее наведённого дула винтовки омоновца — потому что эти пронзительные голубые глаза знали, куда и как смотреть.       эти полупрозрачные глаза смотрели в душу.       «поэтому напиток прозрачный?» — вдруг усмехнулся саша.       он не нашёлся, что сказать, и молча обернулся к стакану. набрал воздуха в грудь и одним залпом, на длинном выдохе опрокинул его.       первый глоток обжёг нёбо и гортань противным холодом и горечью. после жгучей остроты спирта, пронзившей полость рта, как если бы кто-то вонзил нож, надеясь проткнуть череп насквозь, воцарилась лёгкая свежая кислинка, напоминавшая дезодорант. затем пришла сладость — с последним глотком, но настолько слабая, что показалась миражом. таким же миражом, как слегка приподнятый уголок губ после оглушающей победы.       юноша опустил стакан на прилавок как можно тише, сглотнул, чувствуя, как стекло пульсирует от громкой музыки, сотрясавшей теперь всё тело. он не хотел признавать, но признал: напиток того стоил и создавал именно то впечатление, которое он выстроил в голове. более того, что-то в нём отдавало цитрусом. саша согласился с этой ноткой. цитрусовый дезодорант.       парень повернул голову к шраму. тот продолжал смотреть, словно ему стало вдруг интересно, упадет ли саша с барного стула. юноша был близок к этому — алкоголь ударил в голову так резко, что она закружилась, но он так много раз бывал на грани обморока от усталости и голода, что тепло в теле и лёгкое головокружение не помешали ему остаться на месте.       шрам приподнял свой стакан с виски, всё ещё не отрывая взгляда, слегка качнул им и приложился, допивая до конца.       — до скольки работаешь? — спросил он.       — до шести, — выдавил саша.       шрам посмотрел на часы. затем на бармена.       — он работает до двух сегодня, — сказал мужчина резко, как будто выстрелил словами из обреза. бармен только сглотнул и покорно кивнул, словно слова шрама имели больше веса, чем у админа; и после того, как они нашли подтверждение, игрок обернулся к саше и прохрипел: — хочешь сыграть?              ***       на душе у саши было легко. он переоделся в моповой — скинул робу, натянул кожанку, из соображений чистюли и педанта вылил грязное ведро и оставил его пустым. потом направился на выход, и никто ничего ему не сказал.       на выходе ждал шрам. когда парень сел в машину, он думал только о том, что его смена только что закончилась; о том, что у шрама есть машина — самый обычный чёрный седан; смотрел на его профиль и на то, как полупрозрачные глаза глядят на дорогу.       шрам пообещал сыграть. саша согласился. он не знал, на что согласился, знал только, что такой шанс выпадает раз из… из целой, мать его, бесконечности. юноша сомневался, что игрок приглашает каждого новичка. он даже не спросил условий.       а когда алкоголь начал выветриваться и голова стала чуть более правильной формы по ощущениям, только тогда он начал осознавать. он едет к шраму. в машине шрама. играть. во что?       саша вжался в сиденье и подумал, как это всё глупо. сначала сердце билось по совершенно другим причинам — горячим, сводящим желудок жгутом, заставляющим думать о мужчине каждый день. а теперь сердце пыталось вырваться из груди, словно намекая, что пора выбираться из этой машины и бежать куда глаза глядят.       но он не бежал. отчасти потому что знал: хищники любят, когда жертвы убегают. сейчас молоденький парень шёл в логово к мужчине и пытался понять, в какой момент облажался — может, когда начал флиртовать, выпив залпом напиток в его честь с двусмысленным названием?       когда они вышли из машины, саша принялся анализировать. входы и выходы, номер подъезда — первый; номер дома и название улицы — кажется, улица щебетова, дом тринадцать. он сглотнул, заходя внутрь, где сидела самая обычная консьержка — даже в доме шрама есть консьержка. запомнил этаж, где находится чёрный выход в виде лестницы, как к нему пройти. двенадцатый этаж.       шрам открывал дверь уверенно. саша на негнущихся ногах шёл в жилище мужчины, от которого у него замирало сердце, который был так красив и так божественно хорош собой и своей игрой, что парню казалось — может, неплохо, если он умрёт таким способом. в логове выдуманного им же бога.       мужчина открыл дверь квартиры — номер пятьдесят восемь. саша повторял её про себя как мантру, а сам сжимал в кармане телефон, вспоминая, сколько раз нужно щёлкнуть боковой клавишей, чтобы отправить экстренный вызов — ну вдруг что? — кажется, раз пять или шесть. «ствол шрама» окончательно выветрился, оставляя его наедине с последствиями пьяных решений.       когда они вошли в комнату, юноша обратил внимание на интерьер и даже слегка обомлел. он ожидал от божественного игрока чего угодно — золотой расточительной роскоши, или брутального металла бара, или хотя бы холостяцкого хламовника на крайний случай. но вместо этого обнаружил голые бетонные стены.       помимо этих стен, в двухкомнатной квартире не было почти ничего. голый бетон и ни одной лишней вещи, которая могла бы сказать о хозяине чуть больше, чем он сам. отчаянный спартанский аскетизм: белый бетонный пол без ковров и покрытий; простой стул, простой стол в одной комнате; в другой — простой матрас с военным пледом. ничто не цепляло взгляд в этой аскетичной армейской простоте.       саша настолько удивился, что забылся. настолько, что вздрогнул, когда шрам хлопнул дверью и закрыл её на замок. парень обернулся — тот стоял вплотную, почти одного роста с высоким юношей. он ожидал чего угодно — хозяйского удара, уничижительной улыбки, какого-то неприлично ласкового жеста.       шрам ничего не сказал и не сделал — только отошёл в сторону и прошёл в комнату так уверенно, словно знал, что саша пойдёт следом.       тот пошёл.       они оказались в одной из комнат, в той самой, где стояли деревянный стул и грубый стол. но там обнаружилось и другое — небольшой шкаф, плита с двумя газовыми конфорками на полу, простой чайник, кружка, миска… скудные предметы обихода не впечатляли, скорее подчёркивали аскетичность, пока взгляд юноши не зацепился за вещь в углу, прислонённую к стене и покрытую тканью. он не мог понять, что именно это, и не хотел даже догадываться.       шрам уселся на пол, и саша вдруг увидел в его руках игральные карты. на секунду это так ошеломило, что он забыл, зачем пришёл и что ему нужно. это показалось настолько гротескным в абсолютной тишине, что захотелось засмеяться. шрам позвал его играть в карты? что происходит?       — ты правда позвал меня поиграть? — пробормотал парень.       шрам, к сожалению, услышал. закончил тасовать карты, приподнял голову, осмотрел сашу с ног до головы, продолжая сидеть на полу по-турецки в обтягивающих брюках и этой дурацкой майке, босиком, и бросил в ответ:       — а ты чего хотел?       саша не ответил. вместо этого сел напротив человека, который последние несколько недель занимал все его мысли, и, сглотнув, уставился на него. вдруг понял, что понятия не имеет, что тут делает. точнее… у него были некоторые соображения о том, что может сделать мужчина с юношей в собственной квартире. но теперь он не был до конца уверен — этого ли хотел? или ему просто надоело быть одному и возвращаться в квартиру к отцу-алкоголику? он не знал этого человека, хоть тот и вызывал трепет.       хотя конкретно сейчас шрам вызывал не трепет, а скорее недоумение.       тот разложил преферансную колоду на восемь стопок. саша уставился на них, и мужчина начал объяснять:       — буби. цифры до десяти включительно — лупа. выше десяти — сигареты. крести. всё, что цифры — пиво. выше цифр — наручники. если попадается черви — боевой. если пики — холостой. три раунда максимум. понял?       юноша тупо кивнул, хотя всё это время смотрел не на карты, а на шрама. на то, как двигаются его губы. ему показалось, что они очень тонкие, слегка иссушённые и, наверное, слегка твёрдые на вкус.       — на что играем? — выдохнул он.       шрам поднял пронзительно ясный взгляд, наклонил голову набок, и саша засмотрелся на игру мускулов на чужой шее. перед ним сидел шрам — и парень вроде начал осознавать это только сейчас и всё равно не мог осознать полностью. как если бы ему сказали, что перед ним сфинкс и его можно попросить рассказать любую тайну мира.       — ты играешь против профессионала, — приподнял уголок губ мужчина.       — мы должны на что-то играть, — сам удивляясь своей настойчивости, произнёс саша.       шрам слегка откинул голову назад, отчего его взгляд с приспущенными веками стал ещё более расслабленным и спокойным. кивнул медленно и сказал:       — выбирай. на что хватит смелости. если я выиграю, ты ни за что не посмеешь сыграть в ближайшую неделю с дилером.       саша улыбнулся. он и не собирался играть с дилером в ближайшую неделю. у него был ещё месяц до вступительных экзаменов в вуз, потом ещё месяц на решение о поступлении. за эти два месяца он должен был успеть насобачиться, будучи уборщиком, подсматривая за игрой и готовясь к собственной. хотя многое зависело не только от тактики, но и от чистой удачи.       — хорошо, — пожал плечами парень.       — твоя ставка? — спросил шрам.       саша снова посмотрел на его губы. легенда сидела перед ним и говорила о ставках. зачем она пригласила его сыграть у себя дома? почему? зачем, если не сделала того, чего он боялся всю дорогу? зачем, если шраму невыгодно учить игрока, собственного поклонника? в чём выгода?       парень замешкался, и мужчина это понял, но не шелохнулся. он выжидал, как хладнокровный хищник в засаде, и его глаза следили за каждым движением. словно саша был патроном под лупой.       — поцелуешь меня? — спросил юноша сорванным голосом.       шрам моргнул, на секунду опустил глаза на пальцы саши. тот заметил эту заминку. потом мужчина поднял взгляд и пожал плечами.       — мальчик любит мужчин? — спросил он, и от этой фразы что-то внутри парня дрогнуло и опустилось, будто один вопрос мог ударить по чему-то очень хрупкому и разбить вдребезги. но следующая фраза отрезвила: — как скажешь.       игра началась. шрам вытянул пики и черви, размешал их ловкими быстрыми движениями. что-то в равнодушном согласии мужчины не понравилось саше, но тот не стал обращать внимания. вместо этого весь превратился в зрение — стал наблюдать за ловкими цепкими пальцами, вспоминая, как они держали его за шею так, как никто не держал никогда в жизни. у него никого не было, кроме отца-алкоголика, и теперь — кроме этой легенды, оказавшейся обычным мужчиной, помешанным на игре, в одинокой квартире с голыми стенами.       шрам выбил пять карт и положил стопку рубашками вверх перед ними обоими. саша напрягся.       следом он выбил карты-тринкеты — размешал в случайном порядке буби и крести. в оглушительной тишине квартиры перестукивание карт казалось чем-то сокровенным, настолько интимным, что юноше было тяжело дышать.       шрам раздал тринкеты. саша напряг память и понял: у него лупа, две сигареты и пиво. неплохой набор для начала. проклятые сигареты. он перевёл взгляд на шрама — у того были бутылка пива, наручники и две лупы. отвратительно для парня. он сглотнул и собрался играть так, как не стал бы играть с дилером, — готовый рвать и метать.       шрам отдал первый ход:       — если готов стрелять в меня, выдвигай карту в мою сторону. стреляешь в себя — подтягиваешь к себе.       саша понял, рассмотрел свои тринкеты, потом поднял глаза на стопку из пяти карт перед собой.       — сколько боевых и холостых?       шрам пожал плечами. юноша обмер.       — перед началом боя говорят, сколько боевых и сколько холостых, — нажал он.       — да? — приподнял брови мужчина.       — ты… вы… — вдруг разозлился парень.       — я.       саша тяжело выдохнул и уставился на тринкеты. но прежде чем он успел сделать ход, шрам сказал:       — когда умираешь, отключается память. иногда. забываешь несколько последних секунд или минут. восстановление идёт не так гладко, как хочется. когда не знаешь, сколько патронов, никто тебе не скажет. потому что иногда отказывают связки, и ты не можешь даже спросить. а ассистенты не захотят помогать и подсказывать, пока дилер за столом. представь, что ты ничего не знаешь и не помнишь. в тебя выстрелили в конце первого раунда. ты только что пришёл в себя, но уже идёт второй раунд. что ты будешь делать?       — но… второй раунд идёт на время, — поправил его саша.       — ах да.       шрам вытянул телефон, порылся и нажал несколько кнопок. юноша уставился на него, чувствуя, как в груди закипает что-то вроде раздражения — но очень приятного раздражения. такое, которое обычно шевелится внутри и выталкивает наружу застоявшийся гной. гной залежалости и постоянного постылого одиночества.       мужчина опустил телефон, на котором отображался таймер. три минуты ровно. он не дал саше подумать — нажал на кнопку, и таймер начал отсчёт.       — вот так лучше? — произнёс шрам и вытащил из заднего кармана пачку своих сербских сигарет (саша знал, потому что гуглил их дизайн всю неделю).       две минуты пятьдесят секунд…       — это невероятно, — прошипел парень и начал выискивать глазами, где у него лупа. достал её, посмотрел на верхний патрон в колоде. боевой. выдохнул и протянул карту шраму. тот вытащил её и положил на свою сторону.       потом началась серьёзная игра — наступил ход шрама. он вытянул лупу, посмотрел на карту, затем вытянул и бросил саше наручники. тот пропускал два хода. затем мужчина дал карту парню. тот принял боевую и положил рядом с собой. минус один заряд. шрам снова вытянул лупу, снова протянул карту саше. тот принял ещё одну боевую. минус второй заряд. итого уже минус два из трёх.       но действие наручников закончилось. настала очередь саши. он задумался, но не смог придумать ничего путного — если выстрелит в себя и получит боевой, это конец первого раунда. выстрелит холостым в шрама — право выстрела перейдёт к нему, но тот же не знает, какой патрон следующий, верно?..       поэтому парень «выстрелил» в мужчину. пододвинул карту к нему. шрам раскрыл. пики. холостой в него.       ход перешёл.       осталось два патрона. игрок не думая вытянул карту в сторону саши. тот принял её с замирающим сердцем.       боевая.       третья боевая.       минус ещё один раунд в пользу шрама.       тот остановил таймер на десяти секундах — саша нахмурился, увидев, что осталось всего десять. при том условии, что за столом время тратится ещё и на то, чтобы восстановиться после смерти и суметь поднять дробовик.       парень поджал губы, собрал все три карты нанесённого урона и переложил их в сторону. шрам молча подхватил их, пока юноша начал нервно дёргать ногой. мужчина уставился на этот жест, сделал спокойную затяжку и бросил ему:       — ты нервничаешь. что ты будешь делать, когда окажешься за столом?       саша хотел огрызнуться, что сейчас это не то же самое, но задумался и сказал:       — это помогает мне думать. ты куришь сигареты, чтобы сбросить напряжение. разве не одно и то же?       шрам не ответил, и парень впервые почувствовал облегчение, открыв рот. он начинал понимать правила игры и понимать, из чего состоит этот человек. это давало облегчение, хотя напрочь рушило образ недосягаемой легенды, который он возводил неделями.       мужчина снова раздал пять карт. раздал новые тринкеты. у саши оказалось четыре лупы — уникальная комбинация, от которой он просто глубоко и свободно вздохнул. возможность отыграться. шраму достались две бутылки пива и двое наручников. бесполезно, если лупить без разбору.       тот запустил таймер на две минуты. саша поджал губы, но снова ничего не сказал. спорить с шрамом было бесполезно. он был богом игры, как дилер. попробуй возрази против дилера.       юноша вытащил лупу, посмотрел патрон — боевой — и выстрелил в шрама.       ход перешёл. саша расслабленно опёрся на руки назад, пытаясь просчитать в уме комбинацию противника и не находя ничего подходящего. но шрам удивил: сделал затяжку, спокойно уставился на свои тринкеты и вытянул карту на себя. парень выгнул бровь — по его разумению, в игре вслепую следовало всегда стрелять в противника. а тот ещё и не использовал тринкеты.       мужчина перевернул карту и показал холостую.       саша напрягся.       шрам перекинул ему наручники. теперь юноша был связан на два хода. игрок вытянул карту в сторону парня. сердце у того пропустило удар — боевой. минус первый заряд.       мужчина снова вытянул карту на себя. холостой.       саша похолодел и попытался взглянуть на шрама, чтобы понять, как он это делает.       — ты подсматривал карты, — сощурился парень, — ты знаешь, сколько холостых и боевых.       — нет. с чего ты взял? — шрам затянулся и вдруг впервые за вечер улыбнулся.       юноша снова уставился на карты. тот перекинул последние наручники, затем выдвинул карту в сторону саши. боевой. минус второй заряд.       с замиранием сердца парень увидел, как шрам подтягивает третью карту к нему. но прежде чем её раскрыть, он уставился мужчине в глаза — пронзительные, голубые — и попытался понять, как именно, мать его, этот чёртов шрам сделал очередной «выстрел» так точно.       раздался писк таймера. мужчина отключил его, показал саше цифры ноль-ноль и затянулся.       — ты умер от яда, стриж, — улыбнулся он так, словно передал хорошие новости о тёплой погодке в начале сентября.       парень сглотнул и всё-таки из интереса перевернул доставшуюся карту. но это было и без надобности. третья боевая. третий заряд. он проиграл в пух и прах — два раунда подряд. но важнее было другое: шрам выиграл два раунда вслепую, не зная количества боевых и холостых, с отстойными тринкетами, набор которых саша назвал бы самым несчастливым случаем в жизни. юноша постарался скрыть недовольство, но оно явно читалось на лице так же отчётливо, как если бы кто-то написал на доске чёрным маркером дату его смерти, — слишком ярко, чтобы просто отвести взгляд.       — неделя, — напомнил шрам, снова оставив на сердце полоску ножевого ранения.       — я понял, — буркнул парень.       — ещё одна игра на новую неделю. или лучше месяц.       — я не понимаю, как ты это делаешь.       — что именно? — спросил мужчина спокойнейшим голосом, подбирая к себе карты. он тасовал отдельно тринкеты, отдельно патроны — теми же уверенными движениями человека, который явно делает это каждый день в тишине абсолютно пустой кельи, служившей ему местом для сна, но явно не домом.       — как ты выигрываешь. и… — саша осёкся, но понял, что лучше продолжить, чем молчать дурнем посреди предложения: — и зачем ты пригласил меня.       на этом вопросе игрок замер и перестал тасовать. его взгляд метнулся в угол, где скрывалась покрытая тканью загадочная тень. саша понял, куда он посмотрел, и на несколько секунд застыл, словно оглушённый ударом приклада. ему показалось, что он наткнулся на что-то слишком личное, и от этого по спине пробежали мурашки — как от точного выстрела боевым промеж глаз.       — ты слишком слабый, — вдруг прохрипел шрам и отложил карты тринкетов. выпустил очередной клуб дыма. — ты всего лишь мальчик, который учится играть во взрослых. тощий кролик, который сломается после первого выстрела, но хочет играть с богами. тощий кролик, который даже не поднимет «верочку».       — я подниму «верочку», — раздражённо выплюнул саша.       шрам вдруг встал. юноша напрягся, думая, что перешёл черту, но тот направился не к нему, а проплыл, как аллигатор рассекает толщу воды, в угол с покрытой тканью тенью. саша проследил за его движениями и увидел, как мужчина взял укрытый тканью предмет в руки так… как берут только дробовик.       парень похолодел, различив очертания оружия сквозь драпирующуюся холстину в руках шрама. оно совершенно чётко прослеживалось сквозь складки. юноша вскочил на ноги, ставшие ватными и непослушными — то ли от алкоголя, то ли от страха.       шрам отдёрнул ткань и аккуратно положил её на пол. саша уставился на дробовик. аккуратно ухоженный, промасленный, блестящий, без единой царапинки. явно не ходовой. явно не «верочка». явно что-то личное. но парень думал о другом, когда подразумевал «личное» пару минут назад, — и явно не о дробовиках.       он поднял глаза на шрама и внезапно понял, почему тот не взял того, что взял бы иной извращённый мужчина при виде смазливого мальчика. потому что шрам был извращён иначе. такие, как он, гладят ствол ружья и вспоминают по ночам игры; по вечерам раскладывают карты и играют сами с собой в сотни комбинаций, зная вслепую, какой патрон вытянут. такие, как он, выживают не потому, что вынуждены играть, — а потому что любят играть, любят умирать и любят дробовики.       саша сглотнул, но не отвернулся. принял это как факт, продолжая разглядывать оружие в руках мужчины. в его руках смертоносное железо выглядело как умиротворённый спящий младенец.       — как ты… назвал его? — спросил парень, почему-то уверенный, что тот даёт имена своим дробовикам.       — картечь.       — картечь, — попробовал он название на вкус. он не стал спрашивать, откуда у шрама лицензия на оружие, зачем ему этот дробовик, с каких пор тот даёт дробовикам имена, как дилер. юноша был уверен, что не готов к ответам.       шрам погладил оружие, повертел в руках так ловко, словно обращался с ним каждый день. и несмотря на всю странность ситуации — впервые в жизни пьяный саша стоял напротив своей первой настоящей любви, которая оказалась мужиком в аскетичной келье, богом игры и гордым хозяином дробовика по имени картечь, — он не отстранился и не решил бежать.       мужчина протянул ему дробовик так, как протягивают что-то ценное. саша сглотнул, глядя в пронзительные холодные глаза, и принял тяжесть оружия.       дробовик оказался настолько тяжёлым, что парень чуть его не уронил; руки прогнулись под весом вороного железа, и он напрягся, пытаясь удержать его. настоящее оружие. юноша спохватился, вспомнив, что держит вещь, способную стрелять, выбивать мясо, мышцы и внутренности из хрупкого тела, разрывать его в клочья дробью с близкого выстрела. он почти самозабвенно погладил ствол и вдруг вспомнил, как назывался тот коктейль. «ствол шрама». кажется, бармен знал что-то, чего знать был не должен.       парень поднял глаза и передал дробовик обратно. шрам слегка улыбнулся, сел по-турецки, любовно отложил оружие чуть в сторону. но взялся за карты не сразу. вместо этого он посмотрел в сторону, словно выглядывая в светлеющем под утро окне вопросы на имеющиеся у него на всё ответы.       — ты слишком хрупкий. не знаю, зачем я тебя позвал. быть может, я устал играть в тишине. может, мне захотелось узнать, сколько раундов протянет тощий кролик, прежде чем сломается. быть может… мне просто скучно.       затем игрок снова уставился тем же нечитаемым взглядом на сашу. и хотя тот побывал в его квартире, в его машине, знал адрес и как зовут его дробовик, он не имел ни малейшего понятия, кто сидел напротив. парень сглотнул и молча поднял карты.       они играли снова. и снова. и снова…       на часах уже было шесть утра, когда саша усталым взглядом посмотрел на светлеющее небо. он устал от этих игр больше, чем если бы убирался в баре до самого утра. он не знал, что скажет админ и какие слухи разнесёт бармен, узнавший, что шрам увёл уборщика и заставил уйти до конца смены. юноша не знал, что именно дала ему эта ночь, кроме бесконечных поражений, — он так и не выиграл ни разу. он даже не знал, зачем пришёл к богу игры, непобедимой легенде, мужчине с дробовиком.       когда наступило шесть, шрам встал. саша тоже поднялся, хотя далось это тяжело — под гнётом двухмесячного запрета на игру с дилером. предел, верхняя планка. ему повезло, что не больше. задержись он чуть дольше, шрам вытянул бы ещё. саша и так играл на грани возможного, на грани своих сил.       мужчина отправился к выходу. саша пошёл следом, чувствуя себя обманутым, высушенным, окончательно взбешённым, но это делало его странно живым. хотя парень за эту ночь ни разу не выиграл ни в чём, ему показалось это приятным. пусть он и не понял, что за мужчина этот шрам, и поездка «в гости» ничего не дала, он остался доволен.       уже в гостиной юноша стоял напротив игрока на пороге в своей глупой кожанке, смотрел тому в неизменные голубые глаза и думал, что это была самая большая глупость — влюбляться в легенду, готовую убить тебя, лишь бы сыграть ещё несколько раундов.       — спасибо за игру, — поблагодарил он, не зная, что ещё сказать.       — и тебе, — хмыкнул шрам.       саша сглотнул и, не давая себе ни секунды на сомнения, шагнул ближе и врезался губами в его рот.       вкус табака и виски задержался на твёрдых сухих губах. юноша замер на его тонких, отдающих горечью губах и не думал ни о чём. голова кружилась, но в этот раз не от голода, не от усталости и не от алкоголя.       он отстранился, быстро отвернулся, отпер дверь и хлопнул ею, пытаясь сбежать от поступка и от крайне проигрышной ночи, в которой он понял только три главные вещи.       ближайшие два месяца он точно не сможет сыграть с дилером, потому что ни черта не умеет играть.       легенда игр шрам живёт в аскетичной келье и держит у себя дробовик по имени картечь.       губы бога игры на вкус как виски и табак.       и саша был готов мириться со всем этим.