цыпа, стриж и сокол

      единственное, что саша осознал за день, пока пытался отоспаться, запихнуть в глотку еду и выпить хотя бы стакан воды для иссушенного онемевшего горла: он решил идти к дилеру. стриж мог бы сбежать. мог забить на отца. мог занять в кредит. мог сделать что угодно, но только не возвращаться на следующую ночь в «старый цилиндр». и всё же он выбрал именно эту траекторию для выстрела — движимый стыдом, страхом и решимостью.       саша думал, что охранник не пустит его, если он назовёт старый код. но парень не успел даже рта раскрыть: заслонка захлопнулась быстрее, и его пропустили без слов, молча, словно ждали. охранник никак не прокомментировал своё решение, и саша надеялся на одно — он был достаточно хорошим работником, чтобы администратор ему благоволил. а теперь юноша пришёл рушить это благоволение своей настойчивостью.       игра нужна была ему либо этой, либо следующей ночью. у него оставалось всего трое суток. трое суток, чтобы зайти, забрать деньги и уйти. либо умереть. скорее всего, последнее. но саша уже не хотел об этом думать. начни он просчитывать вероятности победы — сдался бы ещё в самом начале. вместо этого он думал только о том, что заходит в помещение впервые не как уборщик.       когда он постучался в кабинет администратора и вошёл, то на несколько секунд застыл перед мужчиной. тот снова смотрел на него, не моргая.       — ты опять пришёл, — подметил админ. саше оставалось только кивнуть и сразу выпалить:       — я пришёл играть.       администратор замолчал на несколько секунд. тишина превратилась в густое марево — такое, наверное, возникает в голове у человека, когда дробь проходит сквозь череп и перемалывает мозги в кашу. админ качнул головой.       — ты не будешь играть. ты слишком молод, — сказал он.       — я буду играть. мой отец в больнице. мне нужны деньги, — отчеканил саша, не отводя взгляда ни на секунду. он научился играть в гляделки с противником пострашнее — со шрамом. — сейчас.       администратор продолжал стоять посреди тусклого света, среди металлических неизменных стеллажей, которые не видели ни одной игры — той самой, от которой у самых стойких в первый раз встают дыбом волосы. здесь всё оставалось мирным, бюрократически сухим и формальным. и не скажешь, что именно тут начинается путь игрока к самопожертвованию на бильярдном столе.       — за игру платят два ляма чистыми, — кинул администратор обезличенным голосом так решительно, что саша распрямился. — я знаю. дилеру ты понравился. если выиграешь, я заплачу тебе четыре. и ещё сверху — процент со ставок. если выиграешь.       — что будет, если я проиграю? — спросил саша с пустыми стеклянными глазами. по остаточным знаниям теории статистики, которую он изучал в ларьке, этот исход был самым вероятным.       — никаких денег, — отрезал администратор. — уйдёшь, как пришёл.       саша сглотнул комок во рту.       — по рукам.       — следующее окно через неделю.       — мне нужно сегодня. или завтра. у меня нет недели.       администратор вздохнул и посмотрел на сашу как на нерадивого щенка. неодобрительно, с готовностью пнуть под зад, если раздастся ещё хоть одно глупое слово. но саша стоял буквально насмерть. буквально. это, кажется, начало раздражать админа:       — и что ты ещё хочешь?       — сегодня должна быть игра. замените бойца, — сказал саша.       гляделки продолжились. саша, научившийся считывать эмоции людей по малейшим движениям морщинок у глаз, на лбу, у губ, понял, что проигрывает. что это звучит неубедительно. никто не согласится смотреть игру новичка вместо обещанной игры профи, который должен был играть уже… вторую или третью игру сегодня?       — мой отец умирает, — добавил саша глухим голосом. — я не прошу у вас денег взаймы. не прошу работу. я пришёл сюда умереть. дайте мне либо умереть, либо забрать деньги и уйти. тогда всё будет окончено.       — почему не пошёл к шраму? — фыркнул админ. — вдруг поможет?       — к чёрту шрама, — голос у саши затрясся. — ему нужны игры. у меня нет времени на игры. у меня никого нет. к чёрту шрама.       на этом лицо администратора разгладилось. он заметил, как выглядел саша — обиженно, словно только что осознал, что натворил шрам. отчасти так и было. парень всю дорогу думал: если бы не шрам, если бы он не отвёл его к дилеру, возможно, у саши осталось бы больше шансов выиграть. но он пошёл за шрамом как дурачина, и теперь ему предстояло разгребать собственные ошибки.       шрам запретил ему играть два месяца? прекрасно. саше плевать.       шрам сказал, что саша не умеет играть? отлично.       шрам показал сашу дилеру, чтобы игра стала интересной? будет ему интересная игра.       от злости саша едва не затрясся. администратор заметил это напряжение в чужом теле и наконец пожал плечами.       — хорошо. сегодня выйдешь против дилера. тебе будет туго. бой через два часа. ты должен быть готов. так что иди и готовься. под каким именем тебя представить? стриж?       саша замер. оглянулся через плечо, словно вспомнил доску с именами павших. и по старой привычке, возникшей за месяцы просмотров футажей и за недели блужданий по бару, он начал просчитывать худший вариант. если он умрёт, месяц его имя провисит на доске. его имя — не то, которое дал шрам, так любящий веселиться. другое имя.       — сокол, — выплюнул саша первое попавшееся на ум. — пусть будет сокол.       — хорошо. сокол, — согласился админ и прикурил. — это всё. подпиши отказ от претензий и через два часа у бильярдного стола. а потом… потом посмотрим.       администратор подошел к столу, и саша как в трансе наблюдал за тем, как администратор достает какую-то бумажку из закрытого на ключ ящика и протягивает саше. саша смотрит на эту бумажку и в отличие от первого рабочего дня подписывает не глядя. затем распрямляется.       — и можно кое-что ещё? — спросил саша.       администратор нахмурился, но кивнул с лёгкой опаской — словно саша был заряженным ружьём, которое вот-вот случайно выстрелит в толпу, и толпа резко поредеет на несколько живых.       — что ещё?       — отдайте это… шраму. если помру.       саша выложил из кармана бумажку. на ней значился адрес частной больницы, фамилия, имя и отчество отца, номер его телефона.       администратор пробежался по строчкам, и на лице его отразилось ровным счётом ничего, пока он оглядывал записку. саша знал, что это ему не поможет. конечно, он лелеял надежду, что великая легенда, может быть, испытает укол совести… а может, и нет. поэтому он плюнул на прощание:       — не верю, что поможет. но вдруг.       — вдруг, — эхом вторил админ. он спрятал бумажку в карман и бросил саше: — иди, сокол.       саша развернулся и пошёл на выход. старался ни о чём не думать, кроме ступеней перед собой. то, о чём он грезил месяцами, лёжа в своей комнате и глядя в экран телефона, теперь должно было произойти с ним. прямо здесь и сейчас. он приблизился к тому, о чём так давно мечтал, — стать легендарной частью «старого цилиндра».       теперь мечта оставляла горькое послевкусие. одно дело — смотреть футажи, наблюдать цифровые залпы крови с расстояния и слепо верить. другое — выйти в переполненный бар, подойти к бильярдному столу, освещённому прожекторами, и знать траекторию полёта собственной крови, зубов и костей.       так саша и стоял напротив будущего алтаря, на котором сам себе пообещал заклание. пока он смотрел на зелёный вельвет, стараясь успокоиться перед боем, рядом прошёл кто-то из постояльцев. мужчина хохотнул над ухом, и саша обернулся — не от испуга, а из интереса: какое из множества лиц сейчас смеётся за его спиной? не то ли лицо с пронзительно голубыми глазами?       нет, этого мужчину саша не узнал. зато мужчина узнал сашу.       — о, цыпа! что, слюни пускаешь? мечтай-мечтай. такой, как ты, и пяти минут не продержится. такая удача бывает только в сказках, цыпа.       мужчина рассмеялся и отошёл. саша проводил его взглядом, пока спина не скрылась за толпой. только тогда он поднял глаза и снова уставился на бильярдный стол, понимая, что очень скоро настанет его час.       ***       за недели работы в «старом цилиндре» саша запомнил одно наверняка: пафоса во время игры не существовало. объявления звучали сухо и коротко. он прождал два часа в каком-то трансе, потому что пытался не думать. начни он думать — сбежал бы. или, хуже того, принялся бы бояться. а на это у него не осталось времени. поэтому саша пребывал в небытии, пока не подступило его время — два часа прошли.       площадку начали расчищать. ритуал, который он наблюдал столько раз, впервые показался волшебным, а не рутинным. даже самые лёгкие движения рук ассистентов оставляли впечатление замысловатого танца. всё подготовили для смерти. скорее всего, для смерти без воскрешений — ведь речь шла о любимчике дилера. но ничто не указывало на отличие этого ритуала от сотен других, прошедших до саши. всё оставалось тем же самым. и всё же парень старался не лелеять себя глухими надеждами.       постояльцы стали подтягиваться. саша слышал, как они обсуждали новичка сокола, который должен был выйти сегодня. все отвечали скептицизмом. много новичков проигрывало в первых боях. не проигрывали только легенды. жаль, что у саши не было шанса проиграть.       как только приготовления закончились, ассистенты пригласили его ко столу.       время замедлилось. каждый шаг растянулся на минуты. саша распрямился и с пустыми глазами пошёл к бильярдному столу, пока толпа вокруг шепталась и крутила головами в поисках обещанного игрока-новичка. лишь когда он преодолел первые ступеньки подмостков и сел на стул, по залу пронеслось гудение.       — это что, та самая цыпа, которую шрам ещё облил водой?       — послушайте, так это же уборщик! на днях убирал блевоту за моим друганом.       — вот так новость… ставлю на дилера всё. этот тощий не протянет и первого раунда.       до саши даже не долетали эти звуки. он в благоговении опустил ладони на бархат вельветового стола. сделал вдох, затем по привычке — выдох. погладил приятную шершавую материю. впервые в жизни он смотрел на свои пальцы и думал о том, насколько это волшебно — сжимать и разжимать их и чувствовать в них послушность, каждое микродвижение. саша сглотнул, снова согнул и разогнул пальцы, поскрябывая по столу отросшими ногтями.       один из ассистентов подошёл к нему, и саша вскинулся, выходя из транса. ассистент взял его за руки, перевернул ладонями вверх и вытянул. протёр сгиб локтя спиртовой салфеткой, и саша смотрел, как игла одним опытным движением входит под кожу. её закрепили надёжно — очень тугим пластырем. саша подвигал рукой и снова сжал и разжал пальцы, чувствуя, как игла слегка шевелится и мешает. затем то же самое повторилось со второй рукой. та же боль, тот же пластырь — чуть слабее, но вмешательство всё ещё ощущалось.       саша откинулся на стуле и только тогда обратил внимание: инфузорные трубки подсоединены к цистерне с золотым подгнившим ихором справа и к цистерне с ядом слева. выхода больше не было. он даже не слышал из-за звона в ушах, объявили ли его имя, объявили ли начало игры, — хотя нет, дилера же ещё нет. он только смотрел, как ассистенты приносят «верочку» и кладут на стол.       «верочка» заняла всё его внимание. впервые саша видел её так близко — раньше только тогда, когда мимо проходил игрок. а теперь ему предстояло прикоснуться к дробовику и воспользоваться им по назначению. теперь это был не экспонат, не легенда, не «верочка». просто оружие, из которого стреляют.       саша поднял голову и стал ждать. крики толпы и грохот музыки в ушах давно превратились в монотонный гул. он вдруг понял, что работа уборщиком пошла ему на пользу: теперь он почти не обращал внимания на царящий вокруг шум. а ведь собравшихся было много. они сгрудились на первом этаже, на втором; ассистенты пытались сдерживать их натиск — как во время первого боя вживую пытались сдержать сашу, подпираемого толпой сзади.       саша заметил на втором этаже шрама.       шрам стоял и смотрел на него, покуривая свою сербскую сигарету. саша посмотрел на эти губы, на это выражение лица — слишком хладнокровное. слишком хладнокровное для человека, который смотрит на юношу, целовавшего его несколько дней назад, а теперь готового умереть.       шрам покачал головой.       саша отвернулся. теперь ему было плевать, слышал ли шрам его новое прозвище и что тот думал об этой игре.       шрам был уверен, что саша проиграет. администратор был уверен, что саша проиграет. толпа делала ставки на то, что саша проиграет.       он выдохнул и стал ждать, решив наплевать на всё, что говорили ему люди вокруг. поверить им означало бы просто лечь на этот стол и всадить себе первый же холостой, отрубив трубку, подводящую ихор.       словно от одного воспоминания о ихоре наконец хлопнула дверь. саша поднял глаза и уставился на то, как дилер выходит из подсобки, протискиваясь в дверь и выталкивая своё тело через проём. он смотрел в серую маску дилера, но на этот раз ничего в душе не закопошилось. даже когда дилер вдруг обнажил пиловидные зубы ещё больше, и уголки губ поднялись до самых пустых глазниц.       дилер уселся напротив сокола без стула.       сокол успокоился так, как не был бы спокоен.       что толку волноваться мертвецу?       ассистенты начали раздавать тринкеты — это означало только одно: игра начнётся через несколько секунд. сокол, не зная, готов он или нет, опустил глаза на свои карты.       две лупы и двое наручников. идеальный сет. но только в самом начале, пока таймер отключён, а у него есть время на раздумывания. если повезло в первом раунде, это не означает, что повезёт во втором.       у дилера оказались другие тринкеты: пачка сигарет, две бутылки пива, лупа.       ассистент подбежал и взял в руки «верочку». передёрнул затвор, загрузил патроны в патронник. сокол уставился на него так, как иной раз хищная птица смотрит с высоты полёта на пробегающую по пустоши жертву, пока ассистент не объявил:       — два боевых, три холостых.       положил «верочку» на стол и объявил начало игры.       сокол знал как дважды два: первый выстрел за ним. в дробовике лежало два боевых и три холостых. он смотрел на оружие и вдруг забыл всё, что нужно делать. в какой-то момент голова просто отключилась, и это вызвало такую тошнотворную панику, что ему показалось — сейчас дилер выхватит дробовик из его рук и выстрелит первым.       но дилер молчал и смотрел на него. зато толпа вокруг забесновалась и принялась плеваться оскорблениями. отовсюду доносилось «цыпа», «новичок», «застыл как кролик». саша вслушивался в обрывки фраз.       на силе злости он зажмурился. затем выдохнул и вспомнил свои тринкеты. две лупы и наручники.       саша схватил лупу поплотнее. в свете ослепительных прожекторов он заметил на ней небольшие надрезы — явно для удобства игроков. он выдохнул и со всей дури рубанул лупой по краю стола, смачно вонзив её в вельвет. с таким удовольствием, с каким голодный сокол вонзил бы клюв в горячее мясо певчей птички.       саша подтянул «верочку» к себе. он впервые касался её, и она оказалась даже тяжелее «картечи». от этой тяжести в руках он почувствовал себя немощным ребёнком, но только пожевал губы и напряг мышцы. поднёс «верочку» к плечу и под выкрики толпы «ты хоть знаешь, как пользоваться стволом, а?» взглянул на текущий патрон.       холостой.       саша кивнул своим мыслям. наручники не нужны. нужно стрелять в себя.       он снова посмотрел на шрама — тот стоял на втором этаже и наблюдал за всем хладнокровно, с выражением почти скуки на лице. конечно, шраму не интересно смотреть на первый раунд. в первом раунде едва можно умереть. если только случайно, конечно.       саша разозлился. и вместо того чтобы повторить жест шрама — упереться дулом в нёбо, — он подтянул дробовик, упёрся прикладом между ног и положил подбородок на дуло. глаза не прикрыл, но уставился прямо в лицо дилеру, который продолжал смотреть с неприкрытым интересом — если неподвижность дилера вообще считалась за интерес.       саша дёрнул за курок, не отрывая взгляда. холостой патрон вышел. от щелчка по позвоночнику прошлась холодная дрожь, словно кто-то прошил спину иглой насквозь. он выдохнул и снова положил тяжёлый дробовик на стол. в очередной раз использовал лупу. руки стали двигаться послушнее и легче, залетали над полем свободно. саша посмотрел на патрон. боевой.       он перекинул наручники на сторону божества. навёл дробовик — пришлось применить значительную силу, чтобы поднять тяжёлый агрегат тощими руками и упереть приклад в плечо. навёл дуло на существо и нажал на курок.       отдача чуть не выбила плечо, и саша прикусил язык. кровь полилась в рот — солёная, горячая. он зажмурился и пропустил момент, когда лицо дилера разлетелось в клочья. хотя бы потому, что его оглушил грохот, плечо пронзила адская боль, а запах пороха ударил в ноздри и заглушил сладковатый привкус подгнившего ихора от первой смерти. где-то прожужжал показатель зарядов, убирая один заряд у дилера.       саша кое-как опустил «верочку» на стол и почти с ужасом осознал: если ему придётся стрелять с отнимающейся рукой, придётся туго.       но вместо паники он снова начал действовать. посмотрел на наручники божества. первый боевой вышел. первый холостой тоже. остался один боевой и два холостых. не самая приятная комбинация. если использует сейчас всё — останется без тринкетов. если ружьё перейдёт к дилеру, то с тринкетами тот его обыграет.       саша выдохнул и подтянул дробовик к себе, чтобы выстрелить холостым. старался не думать о том, что будет, если ошибётся. а если ошибётся… лучше ошибиться, когда к тебе подсоединена цистерна с ихором.       если дилеру понравился саша, он так просто его не отпустит. поэтому парень понял: что бы ни случилось, дилер захочет продлить игру с ним. и саша должен идти ва-банк.       сокол навёл дуло на свой подбородок и, не давая себе времени на мысли, нажал на курок.       холостой.       он так сильно выдохнул, что, кажется, на несколько секунд перебил вопли толпы, продолжавшие звенеть в ушах монотонным шумом. сокол уставился на дробовик, понимая, что теперь начинается другой расчёт. чтобы не дать дилеру ни шанса, он перекинул ему наручники. навёл дуло, упёрся прикладом в плечо, прицелился. было бы до смехотворного нелепо не попасть боевым в дилера…       боевой.       снова удар в плечо, в этот раз обжигающе горячий; щелчок помпы. саша вдохнул запах пороха и нашёл его вдруг манящим — он заглушал всё остальное, что творилось вне стола, и от этого странно успокаивал.       саша снова навёл дуло на свой подбородок, осознавая, что сейчас будет холостой. щелчок.       он положил дробовик на стол и стал ждать, пока ассистенты перезарядят «верочку», и в это время обвёл взглядом первый и второй этажи. жадные взгляды цеплялись к нему со всех сторон. саша не знал, что и сказать, пока смотрел на всех этих людей, которые несколько минут назад называли его «цыпой», а теперь с голодом рассматривали каждое его движение и ловили микрожесты.       — три боевых, два холостых.       саша посмотрел на «верочку», которая снова с глухим стуком опустилась на стол как подарок с небес. он сделал расчёты в голове и понял: лучше всего попробовать боевой. поставить на боевой. если он выстрелит в себя боевым — это минус заряд. если выстрелит в дилера холостым — хотя бы не лишится заряда. к тому же боевых целых три.       он сделал ход и, уповая на логику и вероятности, подтянул «верочку» к себе. весь зал затих, и даже музыка стала тише.       саша упёрся прикладом в плечо и затем выстрелил.       дробь снова ударила в ноющее плечо, но на этот раз боль оказалась почти приятной, несмотря на ослепительный выстрел, от которого сокола снова швырнуло на стул как мокрую тряпку — хлёстко, со скрипом дерева. он пришёл в себя быстрее, и дилер, к сожалению, тоже. улыбка на лице божества потускнела, а клыки зашевелились. саша смотрел на это с тем выражением, с каким обычно смотрят на выпадающие из раненого тела внутренности.       — второй раунд! — объявили ассистенты, и саша пришёл в себя, поднял глаза.       экраны телевизоров включились, и у сокола на секунду онемели руки. теперь счёт шёл не просто на заряды, а на секунды. зависли три минуты. по правилам, саша снова начинал. ассистенты раздали новые тринкеты. он посмотрел на них, и сердце опустилось.       четыре пачки сигарет.       у дилера — лупа, двое наручников и бутылка пива.       ассистенты объявили три боевых и два холостых, и сокол не успел придумать ничего, когда «верочка» опустилась на стол с приятным трением, а таймер вдруг начал отсчёт. он потратил три секунды, глядя на телевизоры, три секунды впустую, затем посмотрел на «верочку», на свои пачки сигарет и наконец взял оружие в руки, понимая, что сейчас ни одни раздумывания не помогут.       он направил «верочку» сразу на дилера. даже не успел обдумать, что происходит. выстрелил.       боевой выбил искры из глаз. плечо снова заныло и заболело. толпа ликовала, а сокол впервые за всю игру по-настоящему почувствовал страх — потому что когда лицо дилера собралось обратно, тот улыбался, и улыбался ещё сильнее, чем вначале.       сокол не дал себе времени бояться: на таймере две минуты тридцать четыре секунды. вместо этого он вспомнил — два боевых и два холостых, и, надеясь, что ставка окажется правильной, снова навёл дуло «верочки» на дилера, уже отчасти не думая о том, что будет, если промахнётся.       выстрелил.       боевой.       от такого везения хотелось плакать, но саша собрался с духом и понял: теперь холостых два, а боевой один. по всем законам логики следующим будет холостой. он сделал выдох, и затем, не давая себе времени передумать — на таймере уже две минуты десять секунд, — поставил приклад между ног, лёг подбородком на дуло и посмотрел на улыбающегося дилера.       поздно сообразил, что дилер улыбается слишком сладко. слишком поздно.       щелчок.       грохот.       вспышка.       темнота.       темнота задержалась на целую вечность, всасывая его внутрь, словно он упал в чёрную дыру и провёл там несколько минут — в человеческом эквиваленте целую вечность. умирать оказалось не так страшно. умирать оказалось легко и естественно.       но как только его начали возвращать обратно, саша почувствовал только одно — разъедающую боль. возвращение оказалось страшнее смерти; он захотел закричать, раскрыл рот, но не понял, исторг ли крик или нет. в ушах звенело, и он почти ничего не видел. сокол открыл глаза и уставился на телевизор, висевший над головой дилера, механически, не понимая, что видит. драгоценные секунды текли, пока сокол осознавал, что дробовик уже не в его руках, а в руках дилера. дилера, который наводил на него оружие и стрелял. холостым. затем снова холостым.       сокол трясся и пытался поднять руки. руки поднимались. но он почти ничего не слышал, и это было проблемой, потому что ассистент подходил к их столу. звон в ушах прояснился, и сквозь толщу воды, как через мутную пелену, вдруг раздался голос ассистента: «…боевых, один холостой!».       сокол почувствовал, что это его шанс, и посмотрел на часы. только затем осознал: на часах уже минута. пятьдесят девять секунд. мозг возвращался обрывками, голова болела и вибрировала от лютой мигрени; сокол мог поклясться, что слышит треск тканей и костей, которые образовывались в голове на месте вырванных клочьев. этот звук был настолько сильным, что трещал по всему больному телу.       он попытался что-то сказать, но понял, что глотка охрипла напрочь. поэтому сокол просто подтянул к себе дробовик.       тридцать секунд… двадцать девять…       руки тряслись, ослабленные после смерти. саша хотел зарычать, но из горла вышел только облезлый сип, похожий на тонкий свист лёгких. он кое-как упёрся прикладом в плечо, поставил локоть на стол и, стараясь не шататься, прицелился. дилер смотрел, а за его плечом телевизор уже отсчитывал двадцать секунд…       саша выстрелил.       боевой.       от дроби в плечо его тряхнуло так сильно, что он едва соображал, где находится. звон продолжал терзать уши, но он потянулся и перегнулся через весь стол к таймеру с левой стороны. некогда послушные пальцы теперь скрючились, тряслись и были покрыты кровью — его кровью, запоздало осознал саша. он попытался попасть по кнопке судорожными движениями.       попал и посмотрел на таймер. пять секунд. быстрее, чем шрам. но ему повезло.       саша смотрел на таймер. люди вокруг что-то орали, но он даже не смотрел на них и не мог вспомнить, что происходит и какой это был раунд. саша смотрел только на дилера, который восстанавливался напротив. ассистенты подошли к нему и уже хотели отстегнуть от цистерн. саша глядел на них глупо.       он победил?..       сокол трясся от облегчения. штаны были мокрые после смерти, вся голова залеплена кровью, и он кое-как наспех утёр лицо. но затем услышал, как вся толпа замерла и затихла. он поднял лицо и увидел, как ассистенты испуганно отходят от стола, а дилер смотрит на него.       сокол смотрел на дилера и пытался понять, что стряслось и почему все молчат. все уставились на цистерны, и он тоже опустил взгляд сначала на стол…       потом наконец заметил, что одна из инфузорных трубок перерезана. та, что подсоединяла его к цистерне с ихором. вторая, ведущая к цистерне с ядом, всё ещё тянулась злой дорожкой к его руке.       таймер вдруг обновился до двух минут. саша посмотрел на правую руку.       ихора нет.       он снова смертен.       и у него две минуты.       вся толпа замолчала, и эта абсолютная тишина показалась соколу настолько неудобной, что он предпочёл бы, чтобы ему орали в ухо, пока всё это длится. иначе он сойдёт с ума, наблюдая за тем, как ассистенты на цыпочках подходят к столу и косятся на дилера, который не отрывал взгляда от сокола и качал головой в такт музыке, словно наслаждался.       сокол забыл про то, что толпа смотрит, про то, что он всё ещё жив, что он сидит за столом и играет с божеством. он смотрел на существо, на «верочку» и думал о том, что только что умер и что умирать было не страшно.       — три боевых, два холостых, — произнёс один ассистент, пока другой разбрасывал тринкеты.       это означало только то, что соколу надо всадить всю боевую обойму за раз в существо напротив, если он хотел успеть.       сокол опустил глаза на тринкеты, как только таймер начал отсчёт. сердце упало. две бутылки пива и двое наручников. самое ненавистное, что только можно вообразить. он уставился на них, понимая, что даже не посмотрел на тринкеты божества.       сокол вдруг ощутил такое отчаяние. ему показалось, что он забыл, как думать. словно после первой смерти что-то внутри него всколыхнулось, и теперь он не понимал, что делать. будто впал в оцепенение. он знал, что на этом второй раунд не закончится, но теперь всё происходило всерьёз. трубка с ихором отсоединена. он смертен. расклад тринкетов отвратительный.       — играй давай!       — чего застыл?!       — он совсем придурок?!       сокол вдруг услышал крики толпы и поднял голову. люди на первом и втором этаже смотрели на него, хмурились, орали и топали ногами, пытаясь заставить его продолжать.       он заметил, что шрам на втором этаже смотрит сверху вниз на стол, разглядывая тринкеты. затем шрам сделал то, от чего у сокола в груди перевернулось сердце и налилось чем-то едким, похуже яда в цистерне. шрам покачал головой.       сокол разозлился и вернулся к столу. чёрт подери, саша. тринкеты. думай, блять, саша. думай.       он поднял глаза на таймер. минута двадцать секунд. он потратил сорок секунд… сорок одну. сорок две. он не понимал.       саша захотел застонать, но голос не смог исторгнуть ни звука. он вцепился руками в свои белобрысые волосы и закачался, и только затем вспомнил, что играет и что это последние минуты его жизни. он уставился на тринкеты.       он перебросил наручники дилеру — не потому что подумал, что это правильно, а потому что что-то машинальное, выкованное месяцами практики и игрой со шрамом, вдруг рефлекторно дёрнуло его рукой. саша даже не думал о том, что делает. он подтащил к себе «верочку» и выстрелил.       боевой. плечо дёрнулось, но он уже не обращал внимания на боль. боль стала второстепенной. главное — чтобы руки работали. поэтому он опустил ствол на стол, снова подкинул наручники. выстрелил снова.       второй боевой. минус второй заряд. очередная боль и странный хруст — как будто кость ключицы слегка треснула от того, что он поставил приклад чуть ближе к ней. но адреналин так заполнил разум, что саша даже не думал о том, что делает. или, возможно, думал, но не осознавал. его тело действовало само, и он знал, что сейчас, скорее всего, просто не хватит времени. надо было действовать. для этого нужна была банка пива.       саша смахнул банку на пол, зная, что на открытие нет времени. ассистент громким окриком засчитал этот жест, и саша щёлкнул помпой. тяжёлая помпа на секунду застопорилась, пришлось нажать сильнее, стиснув зубы.       на стол упала боевая. третья боевая. блять.       саша судорожно упёрся прикладом между ног, зная, что следующие две — холостые, прижался подбородком к дулу ружья. дилер продолжал смотреть на него со странной улыбкой. после стольких выстрелов саше показалось, что лицо дилера собралось как-то иначе, но на это было плевать — перед глазами всё плыло. сокол выпустил два холостых двумя щелчками курка и почти небрежно бросил дробовик на стол, ожидая, пока ассистенты подхватят его и загрузят новые патроны.       двадцать секунд.       ассистент вставил новые патроны в патронник. едва он успел это сделать, сокол подхватил ружьё судорожным движением, ещё до того, как осознал, что ассистент сказал:       — четыре холостых, один боевой.       сука.       сокол упёрся дулом дробовика в свой подбородок, когда таймер показал пятнадцать секунд, и судорожно прожал аж два раза курок, а затем замер. чуйка вдруг завопила в груди, и он уставился на дилера, который продолжал улыбаться.       сокол не знал, как именно шрам угадывал, какие патроны боевые, а какие холостые. но что-то на грани жизни и смерти мелькнуло в его голове. какое-то предчувствие, которое бывает только у животного, попавшегося в ловушку.       сокол поднял дрожащими руками дробовик и спустил курок.       боевой.       третий боевой.       семь секунд… шесть…       сокол схватил «верочку» за помпу совсем не ласковым движением, ринулся к кнопке и хлестнул по ней, чуть не свалившись со стула. затем уставился на таймер.       таймер остановился на четырёх секундах.       но толпа молчала и продолжала смотреть на сокола, который только что пережил смертный раунд без ихора. все продолжали молчать и смотреть, даже ассистенты. всё вокруг замерло на вдохе, и только сокол выдохнул, уставившись в пустые глазницы дилера.       дилер зашевелил пиловидными зубами, затем опустил уголки губ и встал на раскуроченных конечностях. обернулся и молча пошёл обратно в подсобку — так, словно только что не сыграл в одну из самых опасных игр в подпольных чёрных барах. словно только что не убил восемнадцатилетнего юношу, впервые вышедшего играть, чтобы накопить денег на университет и лечение отца.       саша смотрел в спину дилеру до тех пор, пока люди не взревели.       все вокруг орали, кричали, смеялись. один только саша сидел на стуле и ждал, пока ассистенты разберутся с иглами в его коже. они заботливо обмотали ему руки бинтами, словно только что свершился обычный забор крови, а не ритуал смертельного круговорота. и пока все вокруг скандировали «со-кол! со-кол! со-кол!», он сидел на стуле в грязной одежде — грязной от мочи, крови и плоти.       затем медленно встал и пошёл на выход. толпа расступалась перед ним, пока он брёл, пошатываясь, и онемевшие конечности пытались слушаться и приводить тело в движение. он пустым взглядом оглядывал толпу вокруг, которая расступалась в стороны. но вместо того чтобы сразу отправиться к администратору, он для начала вышел на задворки — хотя делать этого не стоило в таком обличье.       но он всё равно вышел. опустился по стене. вытянул перед собой руки, пытаясь сгибать и разгибать пальцы, но они отвечали с секундной задержкой. теперь задержка ощущалась явно для его разбухшего тела и жухлых мозгов. даже голова словно посылала мысли менее охотно, и они долетали до разума и обрабатывались медленнее обычного. как он вообще смог выиграть, если едва мог вспомнить, как его зовут? сокол? его зовут сокол?       как его зовут?       сокол пытался вспомнить, пока сидел на задворках и смотрел на окровавленные дрожащие руки.       в этот момент послышался звук открываемой двери. только когда запах цитрусового одеколона, табака и пота ударил в ноздри, он понял, что до этого в них прочно сидел запах пороха. настолько сильно, что он до сих пор стоял где-то в носоглотке, сколько бы он ни сглатывал слизь и мокроту с привкусом крови.       перед лицом сокола оказалась рука. но не протянутая для помощи. рука с зажжённой дымящейся сигаретой между указательным и средним пальцами.       сокол поднял глаза на шрама, который спокойно возвышался над новичком и смотрел теми же пронзительными глазами. этот взгляд почему-то показался ему знакомым, но он не понял, почему именно настолько знакомым. знакомым, спокойным, притягательным… и стабильным. достаточно стабильным, чтобы уравновесить пошатнувшийся мир. и сокол ухватился за эту руку, впился губами в протянутую сигарету, обхватил её и сделал глубокую затяжку, закашлявшись. он пытался выдворить из задворков носоглотки привкус крови и пороха, которые упали глубоко в желудок, вызывая тошноту и отвращение.       — тебя зовут саша, — напомнил шрам и вдруг сел рядом. сел рядом и стал крутить в пальцах зажигалку.       сокол захотел повторить своё имя, но вместо «саша» из горла вырвался сиплый хрип, совсем не похожий на человеческий голос, и он закашлялся. из глаз брызнули слёзы — от того, насколько этот кашель прорезал глотку. словно кто-то решил протереть сухую гортань колючим песком с острыми камнями.       — не напрягайся. возможно, тебе придётся… подождать, пока связки восстановятся. если они восстановятся, — сказал шрам не слишком обнадёживающе. саша даже не стал отвечать кивком. только сидел и докуривал сигарету, выжигая вкус поля брани и смерти со своих губ, языка и нёба.       когда сигарета закончилась, шрам подал следующую. саша принял её безропотно. затянулся снова.       он даже не считал, сколько сигарет выкурил за эту ночь.       ***       — ...итак, переходим к анатомии плечевой кости, os humeri. на её проксимальном эпифизе мы видим головку, caput humeri, которая сочленяется с суставной впадиной лопатки. ниже головки расположена анатомическая шейка, collum anatomicum, а сразу за ней — бугорки, tuberculum majus et minus, для прикрепления мышц. между бугорками проходит межбугорковая борозда, sulcus intertubercularis…       пока саша записывал конспект, правая рука заныла от одного упоминания о мышцах и костях. правая ключица болела до сих пор, спустя целый год, — словно он только вчера выпустил дробь из «верочки».       от одного воспоминания его передёрнуло. будто кто-то передёрнул помпу дробовика, чтобы выбить патрон. на секунду все слова лектора — грузного мужичка с пивным пузом, который постоянно ходил из угла в угол и ежеминутно поправлял очки — канули в лету. саша пропустил целый слайд, не сфоткав и не записав его на свой старый потёртый телефон с выбоинами и сколами. он уставился и на телефон — будто тот ещё хранил память о всех просмотренных футажах.       — эй, чикернаут, — ткнул его под бок андрей, который весь первый курс навязывался в друзья. — ну ты че застыл? опять будешь просить у меня лекции. давай пиши, че застыл.       — да так, — просипел саша своим хриплым голосом и наконец вернулся к лекции. продолжил записывать. но уже перестал понимать, что записывает, потому что снова погрузился в воспоминания. от них не могли уберечь ни новые друзья, ни программа по лечебному делу, ни лекция по остеологии.       голос продолжал подводить даже спустя год. связки не восстановились полностью. врачи пожимали плечами. но саше хватало и того, что голос хотя бы отчасти вернулся — достаточно, чтобы говорить. всё остальное его не волновало, кроме памяти и когнитивных способностей. но и они вернулись добровольно в прежних объёмах за месяц — как раз к той поре, когда настали экзамены и он начал подбирать вузы.       лекция по остеологии ознаменовалась звонком. лектор прокашлялся, дал домашнее задание — просмотреть слайды презентации до следующего семинара, — и студенты стали собираться, постепенно линяя с пар. это была последняя пара у группы саши.       — ну, чикернаут, я тебе потом лекции скину по этой теме, — шмыгнул носом андрей. — я сегодня на подработку. сегодня же среда.       — бывай, дружище, — просипел саша и пожал ему руку. андрей тут же смылся, а саша собрал вещи в потрёпанный старый рюкзак.       рингтон задребезжал и заставил телефон прыгать по парте. саша увидел номер отца и тут же поднял трубку.       — алло? всё в порядке?       — да, сын, тут такое дело… — прокашлялся отец. — сегодня задержусь. чего-то с утра никаких заказов не было. потом ещё в пробку встал.       — ну хорошо, но ты аккуратнее там в дороге. ты хоть встаёшь из машины? — спросил саша, вешая рюкзак на плечо и выходя из лекционной аудитории вместе с потоком других студентов-медиков.       — да конечно, куда я денусь, — проворчал отец. — ты за меня не переживай. я столько лет таксовал. мастерство… ну ты понял, не пропьёшь.       возникла неловкая пауза. саша прикусил губу, протер лоб и затем выдохнул:       — ладно, хорошо. я приготовлю ужин и тебе что-нибудь на завтра, идёт?       — спасибо, сына, давай, до скорого.       — ага, давай.       саша повесил трубку. отношения с отцом оставались напряжёнными, но после реабилитации он с жёсткостью убедил отца закодироваться — под розгами и прочими ужимками. правда, отец не сразу вернулся к работе. попытки таксовать он предпринял только месяц назад, но уже влился заново. по крайней мере, не пил. но саша подозревал, что, если и начнёт, он и тут не отстанет и снова примется вбивать в отца ум-разум кулаками.       кажется, саша стал гораздо более жёстким, чем был когда-то. раньше он был тощим крольчишкой. хотя в это слабо верилось. теперь он часто смотрелся в зеркало и пытался понять, был ли он соколом или всё-таки тощим кроликом. но жёсткости точно прибавилось — возможно, это стало наследием шрама.       саша до конца не знал, что думает о шраме. иногда скучал. иногда ненавидел. всё смешалось в такую гремучую смесь, что он не знал, как иначе с ней справляться, кроме как ритуалами.       ритуал этот осуществлялся каждую третью среду месяца тайком ото всех: от отца, который даже не спросил, откуда взялись деньги на лечение, — ведь саша прикрылся полисом омс. от новых друзей-студентов, которые изредка перешёптывались о засекреченных футажах и подпольных барах и ахали при упоминании о настоящих дробовиках, а саша только грустно улыбался. даже от самих постояльцев бара — он старался приходить в самой повседневной неброской одежде, сделал более короткую причёску, хотя его всё равно узнавали и остерегались.       и хотя шрам играл лишь раз в год — саша был в этом уверен, — он пил за его здоровье хотя бы раз в месяц, забегая в бар по удобной среде, чтобы заказать «ствол шрама». это стало почти привычкой. почти ритуалом. очень удобным для того, чтобы оправдывать себя, если он встретится со шрамом.       только шрам больше не приходил в бар после того случая, и саша не вспоминал. старался не вспоминать. глупо было думать, что он может чем-то приглянуться богу игры, который не любил в этой жизни ничего, кроме «картечи», сербских сигарет и дилера.       и в эту среду саша снова оказался перед знакомой железной дверью. с прямой спиной, расслабленной улыбкой, полуприкрытыми глазами. заслонка дёрнулась туда-обратно, и охранник пропустил его внутрь без кода. саша прошёл по старому знакомому коридору подпольного бара, покачиваясь в такт дребезжанию металла под зноем громкого тяжёлого бита. в баре, где не был ни один из его одногруппников-медиков, о котором ходили слухи и легенды, частью которых он стал сам.       сокол провёл кончиками пока ещё послушных пальцев по шершавой стене с граффити.       когда он уселся за барную стойку, бармен уважительно кивнул. так уважительно, что саше захотелось посмеяться. он хмыкнул и хриплым голосом, еле перешипев музыку, бросил бармену наглую ложь:       — мне, кстати, шестнадцать.       бармен покачал головой в ответ на шутку и улыбнулся. затем дёрнул головой вверх, подкинул шейкер в воздух заученными ловкими движениями. саша подмигнул ему, и бармен подмигнул в ответ.       бармен уже приступил к приготовлению коктейля — он знал, потому что сокол всегда заказывал одно и то же. знакомая музыка — за год плейлист почти не изменился — играла так же тягуче. теперь сокол понимал, почему в обычное время включают музыку с игр. потому что он больше не придёт на игру, но должен услышать эту мелодию ещё раз, чтобы вспомнить, что он живой.       коктейль был готов в считанные минуты. саша уже хотел поднять стакан, но вздрогнул, увидев бокал с чем-то бледно-золотистым.       он поднял глаза на бармена, но тот снова улыбался. саша вдруг заметил, что бармен один и тот же весь этот год, с самого начала, когда он был уборщиком. тот самый парень — кажется, ровесник, — с каштановыми кудряшками и вполне симпатичной родинкой на щеке.       — что это? — прошелестел саша и уставился на неизвестный коктейль.       — новый коктейль, нет в меню, — усмехнулся бармен, и однобокая улыбка растянула его щёку сухими симпатичными морщинками. — называется «блокнот сокола».       саша уставился на бокал. что-то бледно-золотистое — то ли как ихор, то ли цвета его волос. рядом мятный стебелёк с лепестками — потому что он любил мятные дезодоранты. бокал достаточно хрупкий, изящный, очень высокий.       — красивое название. дорогой?       — бесценный, — хохотнул бармен и снова подкинул в воздух шейкер, поймав другой рукой.       саша пожал плечами и опрокинул коктейль. алкоголь обжёг горло. но вкус оказался не таким уж ошеломительным — скорее мягким, обволакивающим и освежающим. он посмаковал вкус во рту и подумал, что это вполне стоило любых денег. саша выложил на прилавок купюру в две тысячи, и бармен приподнял брови, пошутив:       — а вы дорого стоите.       — это за красивые глазки, — прошипел саша сиплым голосом, но музыка раздалась достаточно громко и, кажется, заглушила слова. тот вдруг поднял глаза на бармена и наконец задал вопрос, который глодал его все эти месяцы: — откуда знаешь про «ствол шрама»?       бармен прыснул и огляделся вокруг — словно только что услышал то ли острую шутку, то ли совсем неприличный чёрный юмор, то ли сенсационный слух. затем посмотрел на сашу, приподнял бровь и двусмысленно ею подёргал:       — а ты что, видел ствол шрама? — и снова посмеялся.       саша слегка приподнял уголок губ и понял, что бармен, кажется, ничего не знает. просто случайно попал в глаз, а не в бровь. ну что же, вполне возможно. кажется, этот парень из тех, кто слишком любит шутить направо и налево.       — давай ещё один твой коктейль, мейстер, — снова подмигнул саша, чем вызвал ослепительную улыбку бармена.       — могу за свой счёт.       — и сколько же тебе лет, мальчик?       они оба засмеялись, и в этот раз саша почувствовал себя так хорошо, наблюдая за тем, как флиртующий бармен разливает коктейль в честь его имени. настолько хорошо, что забыл про шрама и про то, что когда-то стрелял из дробовика и умирал. кажется, этот вызов шраму, дилеру и админу того стоил.       однозначно стоил.