Интервью с дьяволом

В ночь с 24 на 25 декабря 2026,

Бар «Бенфиддик»

      — День прошёл, число сменилось, нихуя не изменилось, — бубнит Кенма, ворочая трубочкой в бокале, который практически пуст, только гремит льдом.       Акааши громко вздыхает и на секунду закрывает глаза.       — Кенма, ты нагнетаешь, — он приоткрывает глаза, глядя на Козуме из-под тонкой оправы очков. — Ну взяли не того, с кем не бывает, просто улики...       — Улики, блять! — Козуме с грохотом почти швыряет бокал из-под коктейля на стол, перебив Кейджи. — Это, Акааши, не просто дверь в туалете перепутал: вместо мужского зашёл в женский. Это блять, чья-то жизнь к хуям рушится благодаря этим бакланам!       Акааши молчит, поправляя очки. Лёд в бокале Кенмы звенит, когда тот снова берёт его в руки, но не пьёт — просто вертит, глядя сквозь стекло на тусклый свет бара.       — Куроо и Бокуто не злые, — наконец тихо говорит Кейджи. — Они просто делают свою работу. Улики действительно указывали на него.       — Их улики — хуйня собачья, — Кенма резко ставит бокал на стол. — Теперь Мия сидит в камере, пока два придурка с корочками с умным видом заполняют свой ебучий отчёт и вешают на лоб шоколадную медальку за отвагу, блять!       Козуие замолкает и рывком допивает остатки коктейля (который уже скорее вода), лёд больно ударяет по зубам. Он даже не морщится.       — Ты смотрел материалы дела? — тихо спрашивает Акааши, наблюдая за ним.       — А то ты не знаешь, — Кенма откидывается на спинку дивана. — Прямых улик — ноль. Только «перчатки из клиники» и «нервничал на допросе». Нервничал он, блять! А ты бы не нервничал, если бы тебя два здоровых лба в наручники заковали и поволокли в участок?       — Там еще свидетельские показания…       — Дед с астигматизмом в три диоптрии, который видел «какого-то молодого мужчину в чёрных шмотках», — перебивает Козуме. — А Мия, простите, единственный лох, который в радиусе пяти кварталов так одевается?       Акааши молчит, снимает очки и начинает протирать их краем рубашки. Это у него жест, который Кенма выучил за годы дружбы: Кейджи обдумывает, что сказать, и решает не спорить.       — Ты прав, — неожиданно говорит Кейджи, надевая очки обратно. — По документам — это слабо. Но ты не следователь, Кенма. Есть вещи, которые не впишешь в протокол.       — Например? — Козуме прищуривается. — Чуйка Куроо? Или его рожа, которая мне не нравится?       — Например, это их работа, Кенма, — он отпивает из бокала виски. — И они её делают хорошо.       Кодзукен сильно хмурится и поворачивает голову, ища в толпе глазами официанта. Щёлкнув пальцами, он поднимает бокал, тычет в него пальцем, негласно прося повторить.       — Тебе не кажется, Кейджи, что ты слишком активно защищаешь этих придурков? — он прищуривается. — Когда я говорил, что Куроо — дебил, ты не сильно возражал, как только дело касается твоего благоверного — переобулся на ходу.       Брови Акааши едва заметно дёргаются — это единственное проявление эмоций, которое позволил себе психолог. Он спокойно делает ещё один глоток виски, прежде чем поставить бокал на стол и сложить пальцы домиком.       — Удар ниже пояса, Козуме, — голос Кейджи звучит ровно, почти безэмоционально. — Ты знаешь, что я не смешиваю работу и личное.       — Ага, конечно, — фыркает Кенма, принимая от подошедшего официанта новый бокал. — Ты просто боишься признать, что твой парень — тоже мудак, когда надевает значок.       — Я попрошу, — Кейджи слегка откашливается и поправляет очки. — Рабочий день закончен, он уже не при исполнении, поэтому без оскорблений, — он берёт в руки бокал и делает пару глотков. — К тому же, офицер Куроо невыносим круглосуточно, и значок здесь не при чём.       — Тетсуро, конечно, то ещё хуепутало, — кивает Кенма, — но ничем не хуже твоего Бокуто.       Акааши вопросительно поднимает бровь, глядя на Козуме из-под полуприкрытых век. Кодзукен несколько раз моргает, осознавая, что он только что сказал.       — Бля-я-ять, — он бьёт себя ладонью по лицу, — я не это имел в виду! Я имел в виду, что они оба абсолютно конченные, Кейджи.       — Конечно, «не это», — усмехается Акааши. — Ты всего лишь начал защищать Тетсуро. И это абсолютно ничего не значит.       Кенма резко дёргается, будто его ударило током, и вцепляется пальцами в столешницу так, что костяшки белеют.       — А вот хер тебе, Акааши. Не выйдет. Я его ненавижу заслуженно и с большим стажем, — голос срывается на шипение. — И если ты намекаешь на ту пьяную херню недельной давности — то знай: это была ошибка. Алкоголь. Темнота. Солнце в башку напекло не вовремя.       — Солнце в ночном баре, — без тени улыбки подмечает Кейджи и снова поправляет очки. — Занятное астрономическое явление.       — Заткнись.       Кенма залпом осушает половину свежего бокала, даже не поморщившись, хотя кислятина должна была бы свести скулы. Акааши молча наблюдает за ним поверх своих очков — изучает, как букашку под микроскопом.       — Ты знаешь, что у тебя глаз дёргается, когда ты врёшь? — вдруг спрашивает Кейджи.       — У меня ничего не дёргается, — Козуме инстинктивно касается пальцами под правым глазом и тут же отдёргивает руку, понимая, что попался.       — Именно, — Акааши позволяет себе едва заметную улыбку и откидывается на спинку дивана, закидывая ногу на ногу. — Ты думаешь, я не вижу, как ты отводишь взгляд, когда рядом проходят высокие брюнеты?       — Ты, блять, психолог участка, а не мой личный, — рявкает Кодзукен, но щёки предательски розовеют. — Засунь свои наблюдения себе в задницу.       Бар наполняется гулом голосов, кто-то включает рождественскую музыку — эту приторно-сладкую дрянь про «все будет хорошо», от которой Кенме хочется разбить колонки или лучше чьё-нибудь ебало. Он сжимает бокал так, что стекло жалобно поскрипывает.       — Я не загоняюсь из-за Куроо, — цедит он сквозь зубы. — Я загоняюсь из-за Мии. Который сейчас в камере, блять.       Дверь бара со скрипом открывается, впуская порыв декабрьского ветра. Кенма оборачивается — инстинктивно, на звук — и цепенеет.       На пороге стоят Куроо и Бокуто. В штатском. Тетсуро в своей дурацкой чёрной толстовке с капюшоном, Котаро — в огромной футболке, которая ему велика (и где только такое продают), и с дурацкой улыбкой на лице.       — А мы вас нашли! — радостно орёт издалека Бокуто, размахивая руками. — Детективное чутьё!       — Охуеть, — выдыхает Кенма, отворачиваясь обратно к Акааши. — Это карма, блять. Я в неё не верил, но это карма.       Кенма сжимает бокал так, что пальцы немеют, а в висках пульсирует единственное желание — провалиться сквозь стул, сквозь пол, сквозь гнилую канализацию этого бара, лишь бы не видеть эту рожу. Куроо, сука, ухмыляется. Он всегда ухмыляется.       Бокуто, не дожидаясь приглашения, плюхается рядом с Акааши, обнимает его за плечо, целует куда-то в висок. Акааши тает — заметно, почти неприлично. Стрелка его идеального воротника сбивается, когда Котаро прижимается щекой к его плечу, и Кейджи позволяет этому случиться.       — Мы закончили, — объявляет Бокуто, будто это поздравление с Новым годом. — Остались формальности. Сдали отчёт.       — Абсолютный пиздёж, — Кенма не поднимает взгляд. — Вы сдали не отчёт, а художественный вымысел.       Куроо молча присаживается рядом, но садится боком, локтем опираясь о столешницу, и смотрит на Кенму с кривой улыбкой, от которой у того сводит челюсть.       — Рад тебя видеть, Козуме. У тебя, кстати, глаз дёргается, — голос Тетсуро звучит низко, с хрипотцой, и это отдаётся у Кенмы где-то под рёбрами. — Или это у тебя такой оргазм от встречи?       — Иди нахуй, — бросает Кодзукен, не глядя.       Куроо смеётся — горлом, низко, так что вибрация разливается по столу. Кенма чувствует это через дерево, через собственные локти, через проклятую пульсацию в кончиках пальцев.       — Ты бы видел своё лицо, — Тетсуро пододвигается ближе, и его плечо почти касается плеча Козуме. — Не ожидал меня увидеть?       — Я от тебя, Куро, ничего не жду, кроме дебильных выходок и испорченного вечера, — Кенма смотрит прямо перед собой, в отражение в зеркале на стене напротив, где лица плывут в жёлтом свете. — Ты уже преуспел по всем пунктам.       Бокуто тем временем что-то шепчет Акааши на ухо, и тот коротко кивает — деловой такой кивок, будто они не в баре, а на оперативном совещании. Кейджи поднимается, оправляет рубашку.       — Мы отойдём на минуту, — говорит он, не глядя на Кенму. — Поговорить надо.       — Конечно-конечно, — Козуме отмахивается, не поднимая головы. — Оставь меня с этим придурком. Отличный план, Акааши. Ты лучший друг года, блять.       Но Кейджи уже уводит Бокуто за руку в сторону туалетов, мимо витрины с тусклыми гирляндами. Котаро всё оборачивается, улыбается через плечо, машет — и это выглядит до тошноты искренне. Семейная идиллия.       Тишина повисает между Кенмой и Куроо как мокрая простыня — липкая, тяжёлая, с привкусом отбеливателя. Такого, дешёвого, с вшивого рынка.       — Как прошло свидание? — вдруг спрашивает Тетсуро, как будто, блять, больше обсудить нечего.       — Заебательно, — бурчит Козуме, потягивая коктейль.       — Поэтому ты здесь, а не трахаешь ту девчулю в каком-нибудь уебанском отеле с клопами, которые укусили бы тебя за жопу, — хмыкает Куроо, принимая из рук подошедшего официанта стакан с виски.       — Я, может, лесбиянок предпочитаю в этом месяце, — бросает Кенма, не поворачивая головы, и лёд в его бокале сухо звякает о стекло. — Какое твоё, блять, дело?       Тетсуро хмыкает, делает долгий глоток из стакана, смотрит куда-то поверх толпы, на гирлянды, что мигают в ритме дешёвой рождественской мелодраматичной хуйни.       — Твою дату рождения я знаю, размер трусов знаю, марку геля для душа — тоже, — он лениво облизывает губы, и взгляд скользит от гирлянд к отражению Кенмы в зеркале. — Имею право хотя бы поинтересоваться, кого ты решил не трахать сегодня.       — Слышишь, ты, коп сраный, — Кенма резко поворачивается, сверлит Куроо взглядом, злым, мокрым от алкоголя, но не потерявшим фокуса. — Ты мне не брат, не сват, не батя и даже не любовник. Засунь свою заботу в протокол и подотрись им.       Слова повисают между ними, как лезвие в трёх миллиметрах от горла. Куроо не отводит взгляда, не моргает — просто смотрит в ответ чёрными, проницательными глазами, в которых пляшут огоньки гирлянды, и улыбается так, что у Кенмы начинает сводить низ живота — болезненно, навязчиво, как старый перелом к дождю.       Он медленно, чертовски медленно, тянет руку к лицу Кенмы — и тот замирает, как кролик перед удавом, потому что пальцы Тетсуро чертовски холодные и пахнут никотином, и они касаются его щеки.       — Ресничка упала, — шепчет тот, смахивая что-то невидимое с его скулы, и Кенма вздрагивает всем телом, как от удара током.       — Руки убрал, — выдавливает Козуме, но голос садится, и вместо рыка получается сиплый выдох.       — А то что? — Тетсуро наклоняется ближе, и теперь его дыхание обжигает губы Кенмы.       — А то я тебе их отгрызу по локоть, — шипит Кодзукен в ответ. — Чё происходит вообще, мы вроде как охуенно вывозили на обоюдной ненависти?       — Я поймал этого ебанавта быстрее тебя, это ли не праздник? — по-блядски улыбается это хуепутало.       — Ты в курсе, что от твоей улыбки у меня член вянуть начинает? — Кенма не отшатывается, хотя каждая клетка тела вопит «отодвинься, дебил». Он остаётся сидеть, чувствуя, как горячий воздух от губ Куроо смешивается с его собственным дыханием. — Это какой-то охрененный антирекорд. Даже у мёртвого не стоял бы так плохо, как у меня сейчас, глядя на твою ёбаную рожу.       Тетсуро смеётся, не отстраняясь, и от этого смеха вибрирует воздух между ними, оседая на коже Кенмы мурашками.       — А неделю назад у тебя стоял охуенно, — Куроо наклоняет голову, и его нос почти касается носа Козуме. — Я помню. Ты ещё скулил, когда я перестал тебя целовать.       — Я скулил от страданий, Куро, — голос срывается на хрип. — У меня аллергия на мудаков.       — На всех? — Тетсуро опускает взгляд на его губы. — Или избирательная?       Кенма чувствует, как сердце долбится где-то в горле, пульс отбивает что-то вроде «беги, беги, беги», но он вжимается лопатками в спинку дивана и не двигается. Язык тяжелеет, во рту пересыхает, а в паху — твою мать — начинает теплеть.              Предательский организм. Ёбаный дизертир.       Козуме ненавидит себя за эту секундную заминку, за то, как взгляд сам скользит вниз, на губы Куроо, и застревает там, как пуля в бронежилете. Закрытое пулевое прямо в сердце.       — Избирательная, — выдыхает он, и голос звучит чужим, низким, будто не своим. — На не особо одарённых мудаков.       Куроо не убирает руку — только проводит большим пальцем по скуле Кенмы, и этот жест оказывается настолько интимным, что у Козуме перехватывает дыхание. Зрачки Тетсуро расширяются, поглощая радужку, и в них тонет жёлтый свет дешёвых барных ламп.       — Ты дрожишь, — говорит Куроо, и голос его звучит низко, обволакивающе, как патока. — Это от холода или от страха?       — От отвращения, — выдыхает Кенма, но его рука сама тянется к запястью Куроо — не оттолкнуть, а придержать, и Тетсуро чувствует это, улыбается шире, скалится почти по-звериному.       — Врёшь, — просто говорит тот и сокращает расстояние между их губами до грёбаного миллиметра.       Воздух между ними плавится, становится густым и липким, как карамель — сладким, приторным, от которого хочется блеваит. Кенма чувствует запах — табак, дешёвый ублюдский одеколон и что-то ещё, что принадлежит только Куроо, что въелось в его толстовку.       — Поцелуй меня, — вдруг шепчет Тетсуро, и это звучит не как просьба — как приказ.       — С хуя ли?       — Потому что ты хочешь, — его пальцы скользят ниже, к шее, к пульсу, что бьётся под тонкой кожей, как птица о прутья клетки, не в силах вырваться.       Кенма тоже не в силах вырваться.       Кенма может и рад бы, да не может.       Кенма просто, блять, не хочет.       Кенма ненавидит его. Ненавидит так сильно, что это чувство сворачивается в животе тугим узлом, пульсирует где-то под рёбрами в ритме «убей-убей-убей». Но когда Куроо наклоняется ближе, когда его пальцы смыкаются на затылке Кенмы, втягивая его в поцелуй, Козуме не сопротивляется.       Он, блять, тонет.       Кто-нибудь, позовите водолазов, у нас тут утопленник.       Губы Куроо горячие, сухие, с привкусом виски и табака, и Кенма ненавидит себя за то, как отвечает — сначала рвано, неуверенно, а потом жадно, вцепляясь свободной рукой в капюшон толстовки Тетсуро, притягивая ближе, будто хочет вплавить его в себя. Язык Куроо скользит по нижней губе Кенмы, требует большего, и тот открывается — рывком, почти агрессивно, кусая в ответ, чувствуя металлический привкус крови.       Куроо мычит ему в рот что-то нечленораздельное — то ли смеётся, то ли стонет, — и его рука скользит по позвоночнику Кенмы, прижимая их друг к другу так плотно, что Козуме чувствует, как бешено колотится сердце Тетсуро. Или своё собственное — хрен разберёшь.       — Ненавижу тебя, — выдыхает Кенма в поцелуй, задыхаясь, и слова теряются где-то между их языками.       — Знаю, — хрипит Куроо, отпрянув на миллиметр, чтобы заглянуть в его глаза. — Я тебя тоже.       *       Кенма хватает Куроо за руку рывком, резко. Пальцы впиваются в запястье, ногти оставляют белые следы на коже, и он тащит Тетсуро через толпу, расталкивая локтями подвыпивших посетителей.       Акааши и Бокуто сталкиваются с ними в дверях: Котаро с двумя бокалами в руках, Кейджи — с телефоном. Их взгляды скрещиваются с взглядом Кенмы — всего на секунду, но этого хватает. Акааши молча отступает в сторону, пропуская их.       — Всё под контролем, — бросает на ходу Козуме, и это звучит скорее как предупреждение, чем как ответ на немой вопрос в глазах Кейджи.       Куроо поддаётся, не сопротивляется, позволяет тащить себя через холл, мимо охранника с фейсконтролем, мимо дешёвых кожаных кресел, мимо стойки, за которой сидит девушка с ярко накрашенными губами. Кенма не глядя швыряет ей пачку купюр — толстую, небрежно завёрнутую, даже не считая. Банкноты падают с глухим шлепком, рассыпаясь веером.       — На ночь, — цедит он, не глядя на администраторшу. — Остальное — чаевые.       Девушка моргает, открывает рот, но Кенма уже хватает ключ со стойки — пластмассовую карточку с облупившимся логотипом — и тащит Куроо дальше, в полумрак коридора, где лампы мигают через одну, и стены пахнут плесенью и откровенным блядством.       Номер четыре — это двенадцать квадратных метров второго круга Ада по Данте. Красный свет дешёвого ночника, кровать с продавленным матрасом, зеркало в потрескавшейся оправе. Кенма заталкивает Куроо внутрь, захлопывает дверь, поворачивает замок, и на мгновение наступает тишина, прерываемая только их дыханием.       Тетсуро стоит у кровати, руки в карманах толстовки, и смотрит на Кенму с выражением, которое тот ненавидит больше всего на свете. Смесь превосходства и предвкушения.       — Ну, — говорит Куроо. — Ты притащил меня в эту трахальню. Что будем делать? В прошлый раз ты не захотел оставаться в баре, кстати.       — В этот раз я слишком трезв, а ты слишком много пиздишь, — Кенма подходит ближе. — Боюсь, пока мы доедем куда-нибудь, я передумаю.       Куроо хмыкает, и этот звук режет воздух. Он всё ещё стоит в дурацкой позе — руки в карманах, голова набок, глаза блестят в красноватых бликах ночника.       — Значит, не бросаешь слов на ветер, — Тетсуро делает шаг вперёд, сокращая расстояние, и Кенма практически чувствует его дыхание. — Удиви меня, Козуме.       Кенма молчит. Сердце стучит где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев, которые всё ещё сжимают ключ-карту с такой силой, что пластик врезается в кожу. Вместо ответа он делает то, от чего у Куроо на секунду расширяются глаза, — бросает к херам ключ-карту, разворачивает того, прижимает его спиной к стене и впивается поцелуем в эту нахальную улыбку, размазывая её по губам.       Поцелуй получается неаккуратным — зубы сталкиваются, язык Куроо скользит по нёбу, пальцы вплетаются в волосы Кенмы, дёргают, заставляя запрокинуть голову. Тетсуро смеётся прямо в рот, по-дебильному, и Козуме хочется то ли ударить его, то ли прижать ещё сильнее.       Он стягивает с себя худи — одним движением, резким, небрежным — и швыряет на единственный стул. Куроо смотрит на него с такой откровенной похотью, что у Кенмы сводит низ живота.       — Ты всегда так агрессивно раздеваешь или это мне так повезло? — тянет Куроо, облизывая губу — там, где осталась кровь от укуса.       — Завали ебало, — Кенма хватает его за воротник толстовки. — Я тебя не трахать сюда привёл.       — О, — брови Тетсуро ползут вверх. — А что же? Убивать?       Кенма молчит. Смотрит в эти чёрные зрачки, в которых тонет красный свет ночника, чувствует, как пульс долбится в паху, в горле, в кончиках пальцев, сжимающих ворот толстовки Куроо.       — Может быть, — шепчет он и хочет снова заткнуть Тетсуро поцелуем.       Но вместо этого он опускается на колени.       — Охуеть, — выдыхает Куроо сверху. — А вот этого я, блять, не ожидал.       Кенма смотрит на Куроо снизу вверх — и на секунду видит в его глазах настоящую растерянность, ту, что Тетсуро прячет за ухмылками и подколками. Это длится мгновение, но Козуме успевает поймать это выражение, впитать, как губка, отложить в коллекцию побед.       — Удивиться хотел? — Кенма расстёгивает пуговицу на джинсах Куроо, медленно, с намеренной небрежностью. — Так смотри.       Ширинка идёт вниз с металлическим скрежетом, безумно громким в тишине комнаты. Кенма не торопится — он намеренно выдерживает паузу, ощущая, как Куроо задерживает дыхание, как мышцы его бёдер напрягаются под пальцами. Он тянет резинку боксеров Куроо вниз, зубами, и Тетсуро выдыхает рвано, упираясь затылком в стену.       — Блять, Козуме…       Первое касание языком — пробное, лёгкое, почти невесомое. Куроо дёргается, вцепляясь пальцами в волосы Кенмы, не больно, но крепко. Кенма позволяет на секунду, чтобы тут же перехватить инициативу, углубляя движение, беря в рот глубже, насколько позволяет горло.       Куроо стонет — сдавленно, сквозь зубы, и этот звук разливается по комнате. Кенма слышит этот стон, и в голове что-то щёлкает, переключается. Он двигается ритмично, размеренно, впуская Куроо глубже, чувствуя, как пальцы Тетсуро сжимаются в его волосах сильнее, как его бёдра начинают подрагивать.       Куроо выдыхает — шумно, рвано — пальцы в волосах Кенмы дрожат, сжимаются и разжимаются, не в силах определиться. Свободной рукой он шарит позади себя по стене, нащупывает кнопку выключателя, давит — и дешёвый ночник гаснет, погружая комнату в липкую темноту, прорезанную только тусклой полоской света из-под двери.       Куроо что-то бормочет — сбивчиво, бессвязно, срываясь на полувсхлипы, когда Кенма проводит языком по уздечке, нажимает, дразнит. Слюна течет по подбородку Козуме, но ему плевать — он поднимает глаза, встречается с мутным взглядом Куроо.       — Блять, Кенма, я сейчас… — Тетсуро резко отталкивает его, Кенма валится назад. — У меня есть план получше.       Кенма сидит на полу, дыхание сбито, губы влажные, и смотрит на Куроо снизу вверх. В темноте блестят только белки глаз и линия скул, когда Тетсуро тянет его за ворот футболки, поднимая с колен и отталкивает в сторону кровати.       Пружины матраса жалобно скрипят. Козуме падает, раскинув руки, и смотрит, как Куроо нависает сверху, снимая толстовку через голову резким движением.       Тетсуро наваливается сверху, коленом раздвигая бёдра Кенмы, и наклоняется, целуя его в шею — жадно, неаккуратно, оставляя влажные дорожки. Кенма выгибается, пальцы впиваются в плечи Тетсуро, ногти чертят красные борозды на коже, чувствует, как шершавые подушечки пальцев скользят по животу вниз медленно, с намеренной мучительностью. Тетсуро дразнит, оттягивает край резинки боксеров, но не спускает, смотрит сверху, улыбаясь в темноте.       — Ты заебал, — выдыхает Кенма.       Куроо смеётся тихо, практически беззвучно, и его пальцы всё-таки ныряют под ткань — горячие, сухие, уверенные. Кенма закусывает губу, когда ладонь обхватывает его член, сжимает, скользит вверх-вниз, задавая ритм.       — Хорошо? — шепчет Куроо, прикусывая мочку уха.       Вместо ответа Кенма хватает его за запястье и тянет вниз, заставляя лечь рядом. Разворачивается, и его пальцы смыкаются на члене Куроо — влажном, скользком от слюны, пульсирующем.       Они двигаются в унисон — горячие ладони друг на друге, дыхание смешивается, сбивается, срываясь на стоны. Куроо трёт большим пальцем головку, и Кенма зажмуривается, в ответ сжимая ладонь на члене Тетсуро сильнее, двигая рукой быстрее, чувствуя, как тот дёргается под пальцами.       — Я… — начинает Куроо, но слово тонет во влажном поцелуе.       Кенма ускоряет темп — рука ходит по члену Куроо резко, почти грубо, слюна и смазка смешиваются, создавая влажный чавкающий звук, который заполняет комнату. Тетсуро стонет отрывисто, запрокидывая голову, и Кенма чувствует, как Куроо выгибается, кончая в его ладонь горячими толчками.       Это подкашивает Кенму окончательно, и он кончает следом с хриплым выдохом, размазывая сперму по своему животу.       Кенма молча поднимается. Каждое движение даётся с трудом: мышцы гудят, колени подрагивают. Он не смотрит на Куроо, но чувствует спиной его взгляд.       Он идёт наощупь, натыкаясь на стул, на угол ни пойми откуда взявшейся тумбочки, и добирается до двери ванной. Затхлый запах сырости и дешёвой хлорки бьёт в нос. Он включает свет. Лампочка жужжит, мигает, выхватывая из темноты треснувшее зеркало, ржавые подтёки на раковине. Кенма смотрит на себя — всего секунду, но этого хватает: растрёпанные волосы, припухшие губы, красные следы на шее, которые завтра превратятся в засосы.       Он отворачивается.       Рулон бумажных полотенец висит на крючке — последние несколько листов, приклеившиеся к картонной втулке. Кенма дёргает, разматывая остатки, смачивает под краном. Вода холодная, почти ледяная, обжигает пальцы. Мокрой бумагой он трёт живот, грудь, пальцы — резко, остервенело, будто пытается стереть сам факт того, что это произошло. Полотенца комкаются в шар, который тут же летит в мусорку.       Он смотрит на своё отражение в мутном зеркале, споласкивает руки, проводит мокрой ладонью по лицу, стирая чужой вкус с губ, по волосам, приглаживая.       Это просто пиздец.       Он выходит, натягивает худи через голову, чувствуя, как ткань липнет к влажной груди.       — Сбегаешь? — Куроо не двигается с кровати, только приподнимается на локте, тенью вырисовываясь в полумраке.       Кенма замирает у двери, пальцы застывают на прохладной металлической ручке.       — А ты хочешь, чтобы я остался? — Кенма не оборачивается.       Куроо садится на кровати. Пружины скрипят жалобно, матрас проседает под его весом. Слышно, как он шарит по карманам, затем чиркает зажигалкой. Красная точка вспыхивает в темноте, освещая на секунду острые скулы и тёмные глаза.       — Я хочу понять, — Куроо затягивается, выпускает дым медленно. — Это для тебя просто способ сбросить напряжение? Или…       — Ты серьёзно хочешь это обсудить? Сейчас? — Кенма всё-таки оборачивается.       — А когда ещё? — Куроо выпускает дым в потолок. — Завтра ты снова будешь делать вид, что меня не существует, и подкалывать при каждом удобном случае. Я хочу знать, какого хера происходит, пока мы оба более-менее трезвые.       — Мне плевать, как ты это назовёшь, — говорит Козуме, глядя в стену. — Я не хочу это анализировать. Было и было.       Кенма стоит, вцепившись в дверную ручку, чувствуя, как её прохлада вгрызается в ладонь, и в голове у него пульсирует одна мысль: он лжёт Куроо. И себе тоже.       — «Было и было». Серьёзно? — Куроо стряхивает пепел на пол, не глядя; красная точка чертит дугу, гаснет на жёлтом линолеуме. — Ты притащил меня на ночь трахаться в какую-то дыру, откатал мне мозг в прямом смысле, а теперь собираешься сказать, что это ничего не значит, только чтобы я отъебался?       Кенма молчит. Спина прямая, пальцы начинают мелко дрожать — от холода, от перенапряжения, от тупой пустоты, которая разливается в груди.       — Я не собираюсь это разжёвывать, — наконец выцеживает Козуме сквозь зубы. — О чём угодно можем поговорить. О расследованиях. О погоде. О курсе доллара. Блядь, даже о вашем бромансе с Бокуто, если тебе так припекло. А об этом — нет, даже не начинай.       Кенма молча открывает дверь и уходит.       *

25 декабря 2024 года.

Бюро судебно-медицинской экспертизы.

Морг

      Стоит ли говорить, что этой ночью Куроо спал как младенец? Конечно нет, потому что это вообще, блять, не так.       Тетсуро нервничал, дёргался, ворочался полночи, пытался понять, где он проебался и в какой момент состав его эмоциональной стабильности съехал с рельсов и нырнул в Марианскую впадину.       Утро началось с кофе и попыток не думать о Кенме, но сегодня американо как назло горчит цианидом, а пальцы Куроо дрожат, когда он берёт из автомата второй за утро стаканчик.       В кабинете судмедэкспертов пахнет формалином и резиной, и Куроо замирает на пороге, проклиная собственную привычку заходить сюда без стука — Дайшо склонился над столом, его перчатки в крови, а Коноха щёлкает затвором камеры, фиксируя каждую деталь на серебристом металле стола.       Следователь сжимает стаканчик так, что тонкий пластик трещит, и капли кофе пачкают манжету рубашки. Он не спал двадцать часов, у него дрожат пальцы, и каждый вдох пахнет чужой кожей.       Чёрт бы побрал этого тощего блогера.       — Выглядишь как говно, — не поднимая головы, бросает Дайшо, и его скальпель аккуратно рассекает кожу на грудной клетке. — Не давали уснуть?       Куроо молча ставит стаканчик на соседний стол и плюхается на скрипучий стул. Коноха опускает камеру и смотрит на него с лёгким прищуром — этим взглядом судмедэксперты смотрят на трупы: изучающе, без лишней жалости, с холодным любопытством.       — Нормально, — цедит Тетсуро. — Просто много работы.       Куроо отводит взгляд от блестящего лезвия скальпеля и утыкается в стену: у батареи слоится белая краска. Он считает трещины, потому что если не считать, то в голову лезет другое: как Кенма...       — Кофе пролил, — замечает Коноха.       Куроо смотрит вниз — на рубашке расползлось тёмное пятно, и оно похоже на синяк, который он, возможно, оставил на бледном бедре Кенмы, когда тот пытаясь то ли отстраниться, то ли прижаться ближе...       Да сука!       Дайшо наконец поднимает голову и смотрит на следователя так, будто уже готов огласить причину смерти, хотя пульс у того пока ещё колотится где-то в горле.       — У этой дамочки лёгкие как у курильщика с сорокалетним стажем, — Сугуру тычет пальцем в раскрытую грудную клетку, и Куроо чувствует, как к горлу подкатывает тошнота. — А ты выглядишь так, будто должен лежать тут вместо неё.       Куроо давится воздухом, и мир расплывается перед глазами — белая плитка потолка плывёт кругами, словно он сам сейчас рухнет на пол рядом с этим распотрошённым телом.       — Иди нахуй, — выдыхает он, но голос срывается на шипение — и Дайшо улыбается уголком губ, возвращаясь к работе.       Куроо залипает взглядом в алюминиевый край секционного стола, и блики от ламп дневного света режут глаза. Дайшо что-то бормочет про фиброз и эмфизему.       Тетсуро помнит каждую секунду: как Кенма прижал его к стене, как его ладони легли на грудь, как они перебрались на кровать, как...       — Ты меня слушаешь вообще? — голос Сугуру вырывает из мыслей, и Куроо дёргается, чуть не слетев со стула.       — Да. Эмфизема. Сорок лет курения.       Дайшо цокает языком:       — Говорю: отчёт по автомобилям вон в той папке, — он тычет большим пальцем в кровавых перчатках в сторону письменного стола.       — Куроо-сан, вы когда в последний раз нормально ели? — невинно спрашивает Коноха.       — Напоминаю, что у больных есть такой симптом, как смерть, — Сугуру бросает на Тетсуро короткий взгляд. — И для тех, кто пропустил уроки биологии в школе, сообщаю: он не лечится.       Куроо хочет огрызнуться, но желудок предательски урчит, и Дайшо хмыкает, даже не обернувшись, — его руки, в перчатках по локоть, продолжают работать, извлекая органы с механической точностью.       — Куроо-сан? — осторожно спрашивает Акинори.       — Оставь его, Коноха. У нашего детектива экзистенциальный кризис, — не дождавшись ответа, Дайшо наконец выпрямляется, смотрит на Куроо исподлобья, и в его глазах — ни капли сочувствия.       — В отчёте есть что-то, заслуживающее внимания? — игнорируя подколки, спрашивает Куроо.       — Ну, как сказать, — Акинори хмурится и чешет затылок. — Машина господина Мии чиста. Только его отпечатки на багажнике и руле, и других личностей, которых даже в базе нет.       — Это — траходром для бедных, — вздыхает Сугуру, не поднимая глаз и извлекая из трупа печень. — Там столько всяких человеческих жидкостей. Направляешь туда фонарик с ультрафиолетом, и прямо на световой вечеринке оказываешься.       — Будь добр, оставь меня без подробностей.       — Не буду.       — Спасибо.       — А вот тачка со стоянки поинтереснее, — хмыкает Дайшо, стягивает перчатки и бросает их в бачок для биологических отходов. — Она стерильна.       — И что в этом интересного? — Тетсуро вздёргивает бровь, чувствуя, как пятно на рубашке начинает холодить кожу.       Он определённо получит пиздюлей от Яку за засранную штатскую форму.       — А то, дорогой мой тупиздень, — Дайшо громко вздыхает. — В машине Мии найдено столько всего, что мне это будет сниться. Вторую же тачку отмыли. Дочиста.       — Но? — Тетсуро прищуривается.       — Умный какой, не зря кофе пил, — Дайшо отходит к столу, шарится по папкам, достаёт несколько листов и, подойдя к Куроо, протягивает ему. — Нашли ДНК Атсуму и Суны в багажнике: пара пятен крови. Убийца очень старался их затереть, он был очень аккуратен, но до конца, видимо, не смог.       — Где нашли? — голос садится, превращаясь в хрип.       — В задней части, под обшивкой, — Дайшо складывает руки на груди. — Кто-то очень хотел, чтобы эти пятна никто не нашёл. Тот факт, что мы их нашли — чудо.       — Пиздец, — вздыхает Куроо, пробегая глазами по бумагам.       Акинори откладывает камеру и начинает бесцельно шариться по шкафам и полкам, цокая языком и переставляя склянки с места на место. Дайшо, который как раз отходит помыть руки в раковине, начинает нервно дёргать щекой и бурчит что-то типа «белобрысый придурок сейчас гарантированно смахнёт что-нибудь важное, а ему потом искать по всем углам».       — Ты что, ёбаный археолог? — не выдержав, рявкает Сугуру, смывая мыльную пену. — Нашёл что-то ценное или просто решил мне тут устроить инвентаризацию?       Коноха даже не оборачивается, запуская руку в очередной ящик, где позвякивают пробирки.       — Молоко ищу, — бросает он буднично, будто это самое нормальное желание для судмедэкспертов в разгар рабочего дня.       — Какое, нахуй, молоко?! — Дайшо застывает с полотенцем в руках, и его лицо приобретает оттенок переспелого помидора.       — Обычное, — Коноха пожимает плечами, продолжая копаться в недрах стола и не замечая, как Дайшо медленно багровеет. — В холодильнике нет. Хочу кофе с молоком.       Сугуру выдыхает, закрывает глаза и считает до десяти по-японски, по-испански, потом по-русски, для верности. Открывает, смотрит на этого патологического идиота, который сейчас чуть не смахнул на пол картотеку с нераскрытыми делами, и говорит с неестественным спокойствием:       — Коноха, послушай меня внимательно. Наш холодильник сломался сегодня ночью. Молоко теперь стоит в другом холодильнике. В отсеке с господином Сазуке.       Акинори замирает. Медленно поворачивает голову. В его глазах — искреннее недоумение, смешанное с профессиональным интересом.       — А он свежий? — уточняет он.       — Молоко или господин Сазуке? — встревает Тетсуро, не отрывая взгляда от бумаг.       — Какая, блять, разница?! — Дайшо вскидывает руки и идёт к холодильнику таким шагом, будто собирается лично придушить Коноху и положить рядом с господином Сазуке.       — Молоко! В холодильнике! Открой дверцу и возьми!       Коноха наконец оставляет полки в покое и плетётся к указанному месту. Открывает морозильную камеру.       — Дайшо-сан, здесь мороженое.       — ЧЁРТ ВОЗЬМИ, ТАМ ГОСПОЖА НАВАМУРА, ДРУГАЯ ДВЕРЦА!       Куроо роняет голову на стол и глухо стучит лбом о папку с отчётами. Стук выходит ритмичным, почти медитативным, и он думает о том, что, возможно, это его наказание. За всё. За Кенму, за недосып, за то, что он вообще проснулся сегодня утром.       — Но это ещё не все сюрпризы, — Дайшо поправляет халат и дёргает головой, отбрасывая падающую на глаза чёлку. — У Осаму Мии железное алиби.       — Что, прости? — Куроо поднимает глаза и хмурится. — Это как же ты выяснил?       — У Осаму гемофобия, — победно сообщает Сугуру, как будто всё сразу, блять, стало понятно.       — Чего-фобия? – переспрашивает Куроо.       — Боязнь крови, — отвечает довольный Акинори, громко помешивая ложкой в стакане. — Мы у него анализ когда брали утром, он чуть трижды не упал в обморок и один раз бегал блевать. Такая ржака, конечно.       — Я поражаюсь, как я вообще с тобой связался, — цедит Дайшо, буравя взглядом Коноху, но тут же переводит взгляд на Тетсуро. — В общем, он никак не мог аккуратно и в здравом рассудке перерезать глотки двум людям.       Куроо застывает с отчётом в руках, и строчки прыгают перед глазами, сливаясь в серую кашу. Гемофобия. У Осаму Мии — гемофобия. Он представляет, как этот ублюдок падает в обморок от вида собственной крови, и внутри что-то щёлкает.       Разочарование.       — Дайшо, ты серьёзно?       — Я когда-то шутил про болезни? — Сугуру скрещивает руки на груди. — У парня паническая атака от одного взгляда на пробирку с его кровью. Медсестра едва успела ведро подставить.       — Я не медсестра, — подаёт голос Акинори, шумно прихлёбывая из кружки.       — Радуйся, что я тебя до уборщицы не понизил, — шипит Дайшо.       — Хватит дуться на вчерашнее, — бурчит Коноха. — Ну забыл я закрыть дверь...       — ЗАВАЛИСЬ, АКИНОРИ!       — Так, стоп, голубки, — Куроо выставляет вперёд раскрытую ладонь, поднимаясь со стула. — Как только я выйду, можете продолжить брачные игрища.       — Ой, Тетсуро, ты тоже завались.       Куроо всё больше ненавидит свою работу.       *

25 декабря 2024 года.

Следственный изолятор.

Комната для допросов

      Куроо входит в допросную первым, за ним плетётся Бокуто, который чуть не сносит плечом дверной косяк.       Осаму поднимает голову. взгляд у него мутный, остекленевший, мёртвый. Под левым глазом расплывается фиолетовый фингал, на скуле — свежая ссадина.       — Красиво тебя ночью встретили, — Куроо садится напротив плавно, по-кошачьи, откидывается на спинку стула и закидывает ногу на ногу, покачивая носком ботинка. — Прямо красную дорожку выстелили.       Осаму криво усмехается и морщится от боли в разбитой губе.       — Как оказалось, в обезьяннике не жалуют людей по фамилии Мия, — он трёт разбитую губу тыльной стороной ладони. — Особенно когда твой брат заваливал дела, если ему переставали платить.       Бокуто стоит у стены, сложив руки на груди — его широкая тень накрывает половину стола, и в его взгляде на Осаму было что-то почти отеческое, если забыть, что именно этот человек умел выбивать признания из самых неразговорчивых людей.       — Как самочувствие? — Тетсуро поджимает губы, внимательно оглядывая заключённого.       — Отлично, — Мия кивает и сплёвывает на пол, — всё, что мог, уже выблевал, не переживайте. Организм очищен. Полный, блять, детокс как в санатории.       — Что охране сказал? — интересуется Бокуто.       — С кровати свалился, — огрызается Осаму.       Куроо медленно вытаскивает из внутреннего кармана пиджака пластиковый пакет, внутри которого — кусочек перчатки.       — Ты знаешь, что забавно, Мия? — Куроо кладёт пакет на стол и придавливает его ладонью. — Суна Ринтаро писал статью о клинике три недели. Три недели он собирал доказательства. А потом внезапно рвёт с тобой и делает тебя козлом отпущения.       Осаму дёргается, будто Куроо заехал ему под дых.       — Это не так, — голос Осаму срывается на хрип.       — А как? — Бокуто обходит стол и встаёт за спиной Осаму — не угрожающе, почти по-дружески. — Потому что со стороны это выглядит так: ты помогаешь любовнику разоблачить клинику, он тебя сливает, брат отказывается подставлять своё адвокатское кресло ради твоей задницы, и — бац — два трупа.       — Я их не убивал.       — Знаю, — спокойно отвечает Куроо.       Осаму замирает. Только моргает несколько раз, как будто где-то внутри черепа произошло короткое замыкание.       — Чего??? — Бокуто хмурится, вглядываясь в лицо напарника.       — Как давно у тебя гемофобия, Осаму?       — С рождения, — он отводит взгляд, уставившись в трещину на столе. — Я её в целом переборол. Вполне нормально функционировал… пока не приехал на опознание тела Атсуму. Теперь по новой.       Куроо трёт указательным и большим пальцем веки и хочет просто разнести весь кабинет к чертям собачьим. Он встает, отшвыривая стул назад — металлические ножки верещат по плитке. Он подходит к стене, упирается в неё ладонями, лбом, чувствуя холод краски сквозь горячую кожу. Бокуто молчит, но Тетсуро слышит его дыхание — размеренное, от которого у самого начинает дёргаться глаз.       — Если вы знаете, что я невиновен, — голос Осаму звучит сдавленно, — то какого хера я здесь сижу?       Куроо разворачивается резко, даже слишком резко — плечо щёлкает, отдаётся ноющей болью, но боль только заземляет. Он смотрит на Мию в упор, видит, как тот сглатывает, как дрожит кадык под тонкой кожей шеи.       — Потому что ты, мать твою, единственный, кому было зачем, — Куроо чеканит каждое слово, тыча пальцем в Осаму. — Вы же не из-за девушки тогда повздорили с братом, так ведь?       Мия закрывает глаза, трёт ладонями лицо и вздыхает.       — Если спрашиваете, значит и сами всё знаете, — он поднимает глаза на следователей. — Я попросил его помочь с этой сраной статьёй. Не хотелось бы, чтобы такие новости разошлись по партнёрам и постоянным клиентам. Конечно, он меня послал. Сказал, что «ёбырь мой, и проблемы тоже».       — А как ты узнал, что ты фигурируешь в статье? — подаёт голос Бокуто.       — Доктор Сугавара позвонил, — Осаму начинает жевать внутреннюю сторону щеки. — Сказал, что Суна его шантажирует статьёй, что там абсолютно все скелеты клиники и что я делаю там заказы для сотрудников ресторана. Мы действительно заказывали некоторые справки, но там всё было чисто. Фальшивые были последние штуки три, которые я для Суны и заказывал.       — А с господином Ринтаро ты пытался поговорить?       — Да, сначала у редакции, — он горько усмехается, — только нихера не вышло. Я и у дома его стерёг пару раз, он не появлялся, а дверь принципиально не открывал.       Куроо глубоко вздыхает, проводит ладонями по лицу, чувствуя под пальцами колючую щетину. Надо бы побриться.       — А нахрена ты свалить попытался? — спрашивает он.       — Если мошенничество мой бизнес как-то пережил бы, то двойное убийство мне бы явно не простили, — Осаму смотрит на следователей в упор. — Я знал, что за мной всё равно решат прийти, потому что логично. Думал, отсижусь где-нибудь, пока всё не выяснится.       — А перчатки?       — Доктор Кагеяма выдал нам штук десять после выписки, потому что Атсуму его уже в доску заебал в клинике. Мой брат — та ещё истеричка, — тепло улыбается Мия. — Швы обрабатывали какой-то вонючей мазью, а мне, сами понимаете, нельзя, чтобы руки воняли. Атсуму ныл, что сам не может, дебильные отговорки придумывал, лишь бы не оставаться одному в квартире, пока нога срасталась.       Куроо сжимает переносицу, чувствуя, как пульсирует кровь в висках. В голове щёлкают шестерёнки, собирая разрозненные факты в единую картину, которая никак не хотела складываться.       — Доктор Кагеяма, значит, — он медленно опускается обратно на стул, пододвинув его поближе к столу. — Тот самый, который лечил твоего брата после травмы?       Осаму кивает, не поднимая глаз.       — Он единственный, кто не побрезговал возиться с Атсуму после того, как тот переругался со всей больницей. Говорил, что у моего брата «синдром бога» в терминальной стадии.       — Ладно, — Тетсуро в очередной раз вздыхает, — выйдешь пока под подписку. Если Сугавара подтвердит твои слова, выйдешь сухим из воды. Из города ни ногой.       *

25 декабря 2024 года.

Квартира Куроо

      Телевизор бормочет что-то про погоду — синоптик с натянутой улыбкой вещает о грозовом фронте, надвигающемся с запада, — но Куроо его не слышит. Банка пива запотела в руке, холодные капли стекают по пальцам и падают на штаны, оставляя тёмные пятна. Взгляд упирается в стену — сквозь неё, сквозь этаж, сквозь весь этот бессмысленный день, который тянется бесконечной резиновой лентой.       В горле пересохло, хотя всего минуту назад он сделал глоток — горьковатое послевкусие хмеля смешалось с усталостью. Телевизор продолжает молоть чепуху: теперь какая-то звезда шоу-бизнеса жалуется на хейтеров, размахивая наманикюренными пальцами.       Куроо ставит банку на журнальный столик с глухим стуком.       Дело разваливалось на части, и с каждой новой уликой всё больше заходило в тупик. Огромное количество вводных, причастных, мотивов — но ни одного виноватого. Как такое вообще возможно? Как подражатель может действовать настолько чисто, не оставляя следов? Он перебирал в голове лица свидетелей, показания, зацепки — всё рассыпалось в труху.       Желание подать рапорт на увольнение ещё никогда не было настолько заманчивым.       Он проводит пальцами по волосам, взлохматив и без того растрёпанные тёмные пряди. Мысли путаются, цепляясь за образ Кенмы, как утопающий за спасательный круг, — обрывки воспоминаний: узкие пальцы, перебирающие струны его нервов (и не только нервов) прошлой ночью, прежде чем оставить Куроо одного с гулкой пустотой комнаты.       Телефон вибрирует — коротко, настырно, дважды дёрнувшись на столешнице. Куроо глянул на экран и взял телефон в руки. Акааши. Ссылка и три слова: «Посмотри. Это срочно.»       Он хмыкает, открывает ссылку — и пальцы сами собой сжимают экран так, что пластик жалобно скрипнул.

«Раскрою личность убийцы через 10 минут. Прямой эфир на моём канале. Подписывайтесь».

      И сверху — улыбающееся лицо Кенмы, с прищуром, который он знал слишком хорошо.       Ёбаный позер.

«Это херня. С чего бы ему раскрывать то, что мы неделями не можем найти?»

«Господин Шибофурагу.»       Куроо замер. Банка пива выскальзывает из ослабевших пальцев и грохается на пол, разбрызгивая пену по ковру — тёмная лужа растеклась, впитываясь в ворс. Два слова прошибают током. Нет, не может быть. Это не может быть… «Кенма.»       Телефон падает из руки, грохнувшись рядом с лужей пива, но Куроо этого даже не заметил. Кровь шумит в ушах громче телевизора. Он смотрит на лежащий на полу телефон, и внутри всё обрывается.       — Ты так доверяешь своему профайлеру?       — Больше, чем любой формальной экспертизе.       Как он мог это проебать? Почему он сразу не понял?       — Твою мать, — выдыхает Куроо, поднимая с пола телефон и вытирая о штаны.       Он хватает куртку с вешалки, одновременно пихая ноги в кроссовки — шнурки даже не завязывает. Ключи звякают в замке, пальцы дрожат, когда он захлопывает дверь. Спускаясь по лестнице через три ступени, перепрыгивая пролёты, он уже набирает номер Акааши.       — Какого хера, Кейджи? — рявкает Тетсуро в трубку, не дожидаясь приветствия, голос срывается на хрип.       — Тебе ближе всего, — голос Акааши звучит пугающе спокойно. — Бокуто вызвал подкрепление, но не факт, что успеют.       — Я его убью, — цедит Куроо, выскакивая из подъезда и врезаясь в холодный вечерний воздух.       — Если убийца тебя не опередит.       — Только через мой труп.