Почтальон в Освенциме

1 глава.

Был первый день моего пребывания в Освенциме, когда я силилась хоть чуточку понять, что здесь происходит. Мы шли в строю как на параде, но вокруг были не стройные и сильные военные, а хилые и безжизненные туши. Я машинально стиснула руку у груди, татуировка, сделанная совсем недавно, дала о себе знать пронзительной болью. Раньше я везде ходила со своим плюшевым зайцем, и когда к нам в дом вломились эсэсовцы и повели нас с семьёй в вагоны для скота, я всё держала в руках своего друга. Сейчас его нет. Отобрали в «сауне», но обещали скоро отдать. Я думала: «А как мне приклеят назад мои волосы?». Их тоже обещали вернуть. Мои блестящие русые волосы. Как только мы прибыли сюда, в мой нос вцепился едкий запах дыма и жаренного мяса. Я думала, нас привезли на ферму, где разводят кур и коров, но оказалось, в этом странном месте скотом были мы. Я шла за остальными, под вздохи и тихий плач. Я не знала куда нас ведут. Одна девушка, худая, с серой кожей, шедшая впереди, выбилась из строя и с криком бросилась на железную ограду. Раздался электрический звук. Девушка издала последний вопль и от неё пошёл дым, её кожа мгновенно плавилась. Меня затошнило, хотелось кричать, но все молчали. Значит и мне надо? В глазах потемнело, новый рвотный запах ударил мне в нос. Я жила на ферме, и знаю что такое зарубить скот и поджарить его. Но это… Это же другое. И почему никто не поможет этой девушке? Протискиваясь сквозь толпу, я подошла к ней. Хотела отнести её в больницу, попросить помощи. Я потянулась к девушке, хотела потрясти её она же должна быть живой! Так легко не умирают... Меня одёрнула рука. Кто-то шепнул: —Не трогай, если ещё жить хочешь. Немцы опять вернули бдительность. — О Боже, — разгневанно сказал эсэсовец своему напарнику и сплюнул на землю — Опять из-за этих самоубийц перерасчёты делать. Пойди, сообщи дежурному, — а нам крикнул: — Schnell! Mach schnell! (Быстрее! Не останавливайтесь!) — и отвесил дубинкой по голове засмотревшемуся еврею. Его приятель шепнул: — Не упоминай Бога, опять начальство взбесится, идиот. Я знала немецкий. Мы его изучали в школе. И машинально запомнила, что о Боге здесь не говорят. Сейчас знание языка — моё преимущество, хотя раньше, в нормальной жизни, я не понимала, зачем он мне, но всегда прилежно учила, ради красивых отметок. Меня всегда хвалили учителя и родители, за хорошую учёбу. Я была гордостью нашей школы, в провинциальном городишке. Но сейчас никому не было до этого дела. Я смотрела на уже неживую девушку, совсем молодую и, наверное, совсем недавно красивую и радостную, и не могла оторвать глаз, пока вскоре толпа не унесла меня далеко от её тела. Толпа так же уносила меня от мамы на перроне, как от девушки на проволоке. Когда проводили селекцию, никто не спросил какие отметки стояли у меня в дневнике. Я прижалась к маме. Отец и брат потерялись сразу, как нас начали загружать в вагоны. В душные вагоны, в которых мы ехали стоя несколько дней, без еды и воды. Даже присесть не представлялось возможным, была огромная толпа. Левой рукой я хватала мамину руку, чтобы не потерять еще и её, правой я держала своего зайца. Мама каждый день, проведённый в поезде, говорила: —Зачем же ты его взяла… Лучше бы воды да хлебу… Но я не знала, куда мы идём и что там нужно! Никто не знал. Сказали взять ценные вещи, было не понятно, что главной ценностью здесь скоро станет пропитание. Наконец, нас выпустили. Послышался рёв овчарок, и рёв их хозяев, которые проводили селекцию. У меня осталась только мама, и я вцепилась в её ногу. Её лицо выглядело измождённым, и я старалась не заглядывать в него, не задавать вопросов. Было ясно, даже взрослые не знают, чего ожидать. Но вскоре, и маму забрали. А я чудом выжила. На нас бегло взглянул человек в форме и рявкнул: — Возраст? — офицер указал на меня. Мама не поняла, не знала немецкого, только я могла ответить. Недалеко от меня девочке задавали такой же вопрос, она ответила. — Пятнадцать! — выпалила я с сильным акцентом и дрожью в голосе. Я остолбенела. Неправильно, нужно сказать dreizehn, а не fünfzehn, мне ведь тринадцать! Тогда я не поняла, почему ответила так. Я ведь знаю числа, учили в школе. Сейчас я вспоминаю первый день, анализирую. Я была напугана, перепутала слова. Тем более, девочка рядом ответила так же. Я случайно повторила за ней, и это оказалось моим спасением. Я выглядела более здоровой, чем моя мама. Я держалась ради неё, ведь мама ещё в поезде потеряла все силы и надежду. Там она иногда шептала: «Лучше меня, не мою доченьку». Её отправили «налево», прямиком в газовую камеру, об этом позже мне рассказали другие заключённые. Человек в форме поверил, что мне 15, он не особо и смотрел на меня. Всё проходило быстро, как в лихорадочном сне. Мне показали рукой «направо», на работы. Нас разлучили, я не отпускала мамину ногу, пока немец не рявкнул на меня и начал хлестать кожаным кнутом. Меня взяли за плечо, маму за предплечье и увели в противоположных направлениях. Мама начала истерично рыдать, тянуть ко мне руки. Я пыталась кричать, похоже осознавала, что мы больше не встретимся, но смогла лишь прохрипеть «Мама!». Моё сердце звучало в ушах так громко, что заглушало все остальные звуки. Моё плечо отпустили, солдат встал к своим, живой стеной разграничивая разные группы людей.