Почтальон в Освенциме

2 глава.

Шум в ушах утих, открыв глаза, я вернулась в настоящее. Туда, где я уже три месяца выживаю в лагере, а сейчас стою в здании главной канцелярии и пялюсь на листок. Именно он вызвал болезненные воспоминания, когда я только осваивалась, и вступала в лагерную «жизнь». На тонкой бумаге мелким шрифтом написан отчёт о «самовольном касании электр. забора» девушки 25 лет. Почему-то мне показалось, что пишут именно о ней, о той девушке, что бросилась на колючую проволоку под напряжением 700 вольт сразу в день прибытия (хотя это невозможно, о смертях докладывали сразу, иначе происходила неразбериха и всеобщий переполох). Как выяснилось, здесь это популярный способ самоубийства по ночам. Молниеносный, ничего не почувствуешь. Но мне рано кончать с собой. Благодаря моему хорошему немецкому и умении быстро бегать, меня быстро приняли на должность девочки на побегушках. Läuferin, девочка, что бегает с утра до ночи и разносит важные письма и документы эсэсовцам по многокилометровому лагерю. Всё лучше изнуряющих работ в полях, хоть и эта жизнь не сахар. Я поняла, что стою в помещении и разглядываю листок уже больше минуты. Плохо, могут заподозрить в саботаже, если не доставлю бумаги в срок, и наказать. Хоть у меня рисков меньше, от детей ожидали большей покорности, чем от взрослых, не видели в них угрозы, всё равно нужно торопиться. Отношение ко мне ещё более «снисходительное», если это можно так назвать. За задержку работы мне можно ожидать не жестокое наказание в пыточном блоке №11 или забивание до смерти на месте, а избиение плетью или лишение обеда. Ведь я «ценный работник», жаль такого терять. Добиться расположения гитлеровцев было непросто, но я нашла к ним подход. Проявляла инициативу в работах, заработала репутацию послушанием и хорошим немецким, и одним днём меня отобрали на «работу». Другие заключённые сказали, что к хорошим работникам относятся не так строго, да и так легче «организовывать». «Организовать», так заключенные называли удачную кражу чего-либо у нацистов. Будь то картошка или кусок бинта. Я тоже регулярно организовывала вещи, мне это ещё легче, ведь я бегаю по всем частям лагеря. Но после того, как меня схватила повариха и пригрозила рассказать «начальству», я стала осторожнее. Смешно, как я легко отделалась, просто ворчанием поварихи. За такое даже меня могли забить палками до полусмерти на потеху офицерам. Так вот, мне дали работу курьера. Я успешно подлизывалась к немцам, прося больше работы. Можно было добиться расположения донося на заключённых, но это не входило в мои планы. Тем более, без друзей и знакомств с заключёнными тут не выжить, а кто захочет сотрудничать со мной, если я буду доносить? Начальство с радостью давало больше дел. Перемыть все полы до обеда, при этом разнести все документы, заштопать формы надзирателей ночью, в законное время на сон, всего 3:30 часа, хотя часто, из-за долгих перекличек, бывало меньше. Стойкости и покорности меня научила мама. Папа, в свою очередь, научил хитрости и твердолобости, как и моего брата. Но мне не суждено более с ними встретиться. Как-то почувствовав безнаказанность, между делами я пробралась в архив. Мне было важно знать, что случилось с моей семьёй. Я видела, что маму повели на смерть, хоть не хотела верить в это, но что с моим папой и братом? Может, хоть их я смогу найти? За несколько вылазок (как раз нужно было доставить бумаги в архив) я выяснила, что моя мать мертва. Задокументирована смерть. Ну как задокументирована. На её бланке стояли две буквы, написанные жирным шрифтом — SB. У брата на карточке те же злосчастные символы. Опытный заключённый пояснил: «Так немцы скрывают свои зверства. Увы, твоих родных уже нет». Брат был признан «нетрудоспособным» в силу возраста, про маму не написано ничего. А вот карточку отца я найти не смогла, может просто не успела. И во мне теплилась надежда, что отца отправили в 3 лагерь Аушвица. На нечеловеческие работы в каменоломню или на стройку. Ведь это лучше смерти. После новостей о смерти мамы и брата я осознала всю серьёзность положения, я не позволяла себе плакать, но это не всегда получалось. Хоть у меня давно высохли слизистые от постоянной пыли и обезвоживания, ночью, за пошивом очередных штанов или фуражек для смотрящих за бараками, редкие слёзы упрямо стекают прямо на них. И до самого подъёма я дую на мокрые следы или пытаюсь высосать их, лишь бы эсэсовцы не заметили разводов. Ведь кто знает, что тогда произойдёт. Выбежав из канцелярии, я услышала громкий гул. Вечерняя перекличка. Помчалась на главную площадь, острый гравий впивался в ступни (деревянные колодки я берегла на заморозки). Опоздание на секунду, и можно получить пулю в лоб. И не будут разбираться, хоть каплю ценный ты материал для нацистов или нет. — Antreten! Zu Appell antreten! (В строй! Построиться на перекличку!) — я успела встать в строй за секунду, как вышел блокфюрер. Ещё одна «поблажка»: для таких же работников, как и я, — поваров, секретарей, ассистентов врачей — есть отдельная группа в строю. Их часто отпускают раньше с переклички, ведь нацистам важнее сделанная ими работа, а не то, что они будут валиться с ног после пяти часов стояния по стойке смирно, вслед за изнуряющей работой, в любую погоду. Но я новенькая, поэтому нашей группе не делают исключений. Я чувствую, как все работники вокруг меня сплотились в ненависти ко мне. Конечно, из-за меня неизвестно, сколько мы здесь будем стоять. Из-за меня, нашей группе не дадут команду «Разойтись!», как только всех наших пересчитают. Будут выстрелы, будет тяжело. После долгой переклички будет ещё больше работы. Всё из-за меня. Я чувствую, как под моими ногами течёт жидкость. Кровь, ведь бегать по гравию босиком целый день ничем хорошим не грозит. Крови немного. Откуда ей взяться, раз в день мне достаётся не больше кружки воды и кубика хлеба? Нельзя думать про еду. Опять чувствую, как передняя стенка живота будто срастается со спинной костью, до того я худощавая. Будто и органов у меня уже нет. Всё забрали эсэсовцы. Но они есть. Я точно знаю! На биологии рассказывали, не будь у нас органов, мы бы и не жили совсем. Хочется пощупать живот. Проверить, что органы на месте. Но нельзя. Один шорох — побои. Или хуже — выстрел. И я стою неподвижно. Язык опять прилип к нёбу. В горле так сухо, что иногда всё же кажется, что я уже мертва, и моё тело лежит где-то в пустыне, тело обдувает песком, как здесь — прахом и пылью, мой живот клюёт стервятник, от того редко в животе возникает пронзительная боль. От недостатка еды живот каждодневно болел в первый месяц, а потом начал сдаваться. Понял, что больше, чем редкой организованной картошки вечером и стандартного обеда в кусочек хлеба, он не получит. Слышу уже знакомые номера из уст блокфюрера и вспоминаю перекличку в первый день. Я ничего не понимала, но просто знала, что мне важно сразу запомнить здешние правила, как в гостях у знакомых мамы, важно учесть, что понравится хозяевам, а что их разозлит. В будущем это качество не раз спасало меня. Я сразу запомнила, что нельзя двигаться. Отвечать нужно громко и чётко, на немецком. Не двигаться. Чтобы про тебя сразу забыли, как только впишут галочку около твоего номера — А-41158. Мой номер А-41158. В первый день, сразу как в кожу впились острые иглы, я поклялась, что своё имя я не забуду. Ведь оно такое красивое — Ева. Хоть не забывать трудно. Здесь иногда трудно хоть о чём либо помнить и думать, кроме еды. Но я стараюсь. Главное думать. Думать о чём-нибудь. Чтобы не задремать. Конечно, страшно, но но организм думает, что лучше поспать и быть расстрелянным, чем не спать вообще. Обычно я считаю до тысячи. Потом до десяти тысяч… пятидесяти… Мама… Мозг не выдумал ничего лучше, чем скорбеть по матери. Но ведь я решила, что пока не увижу их с братом мёртвыми, верить в смерть не буду. Либо если сам немец, что загнал их в камеру, засыпал смертельные камни в люк и наблюдал, как люди, скребут стены, вырывая ногти и истошно крича, пока наконец не затихнут, сам мне в этом не сознается. Да, каждый день из труб крематориев выходит столько чёрного дыма, что я уже забыла, как выглядит небо. Но это другие люди. Сжигают других, мне незнакомых. Как же можно мою мамочку... братика… папочку… Стало стыдно. Ведь у других сожжённых тоже есть семьи. Или… были. Каждый день думаю, вдруг пыль, что опять летит мне в лицо, попадает в глаза, в рот, в нос, вдруг она была моей семьёй. И не убираю её. Не откашливаю, не тру глаза. Приняла, что уже сроднилась с этой чёрной пылью. Моя семья уже часть меня.