Полуденный ужас

Говорят, в полдень Бог отвернулся от мира. Именно тогда люди поняли, что им придется спасать себя самим. *** Дорога в столицу занимала несколько часов. Пришлось пройти немало мест, попасть в самые разные дебри родных земель, и, о чудо, всё же удалось наткнуться на раба дьявольского: прислужницу-ведьму удалось украсть у границ королевства, где молчаливые леса сменяются на хорошо просматриваемые, цветущие луга. Поначалу насилию не было и конца: к сотне загубленных жизней присоединялась ещё одна, девушка из лесной деревушки, где местное хобби – травничество и врачевание с сомнительными, по версии короля, методами лечения. И вот её поставили на колени, на сырую землю, не откликались ни на какой возглас – судьба была предрешена законом. Но вскоре послышался нежный, с нотками строгости, голос. Женский. Гвардиец, стоявший позади, вцепился рукой в волосы ведьмы, подняв ей голову. — Времени больше нет, мы едем в столицу, — перед ведьмой возвышалась молодая, совсем светлая собою девушка. — Лиза Минчи, именем Его Величества я исполняю святой долг, помогая в транспортировке, чтобы предать тебя достойному для твоей жизни наказанию. Незаурядица пения лесных птиц. Солнце в зените. Сзади, на руках наконец начала виться верёвка – связывают, чтобы не убежала. Но, если смотреть с другой стороны, выбирают определённый тип узла и определённые места, чтобы со стороны умница выглядела ещё нелепее: отродью – смерть отродья. — Боже, даруй этой душе спасение... Очисти разум и побуждения, — рыцарь скромно сложила руки в молебном жесте, специально избегая взгляда ведьмы. И так она загородила собою большое солнце на небе. Девушка, которая вот-вот станет заместителем Магистра рыцарского Ордена, продолжает разъезжать по округе в добрых делах, выполняя просьбы церкви и соблюдая духовные наставления главного пастора, который уверил молодую Джинн в том, что её воинский потенциал имеет созидательную сущность, и под эгидой силы небесной она должна творить правосудие. Даже если это убийство во имя церкви или королевства. — Послушайте, о, госпожа, услышьте меня, — запнулась Лиза, – ведьма, – обращаясь к рыцарю. — Я не убиваю и не проклинаю, я... — Довольно, чертовка! — гремит мужской голос. На голове мешок, в глазах – мерзкая темнота. Постепенно мир потерял краски, звуки размылись и перестали быть отчётливыми, конечности стали ватными, а в голове один вопрос: "Я ещё проснусь?". Одна из сторон мешка была измазана в пахучих травах, вызывающих сильную сонливость. Конечно, в таком состоянии было выгодно перевозить преступников: люди буйствовали, предпринимали попытки сбежать, и иногда чисто физически сложно удерживать того или иного человека, особенно, если это высокий и коренастый мужчина. Пара метких ударов – тело обмякает, и никто якшаться с тобой больше не будет. Этим очень любили заниматься все рыцари-гвардейцы, отлавливающие людей. Однако здесь, когда отрядом командует достаточно нежная, аристокративная особа, многие предполагали, что человек, занимавшийся идеями Просвещения, обязательно предложит более гуманный способ взаимодействия с бунтующим. Джинн, конечно, предложила. Предложила использовать редкие и дорогие снотворные травы: ссылалась на сложность операции по поимке и определённые греховные статьи – гуманность проявляла не к каждому, но к каждой женщине она чувствовала что-то такое, что заствляло её не смотреть на исход приговора, а также предпринимать минимум насильственных действий. Её не сподобили в церкви, её не заставил визирь – сострадание к пойманному тянулось откуда-то из глубины души, что только подтверждало аристократичные корни девушки. Принадлежность к большой знатной семье Гуннхильдр. И получилось так, что это её первая настолько серьёзная задача: расстояние большое, и через несколько городков необходимо переправить, почти инкогнито, бесовскую слугу. Чтобы обычные люди не пугались и не наводили шуму. *** Лиза просыпалась медленно, задолго до того, как открыть глаза, поняла, что она в перевозке. Что-то мелькало перед лицом – скорее всего, мешок сняли, и солнце будит её лучами, чередуясь с тенями от стволов деревьев. Руки остаются скованы, но уже спереди. Чувствуется лёгкое онемение на кончиках пальцев, а после – небытие, а точнее, недомогание побеждает тело, девушка снова проваливается сон, не успев опомниться и понять своё нынешнее положение где-то в повозке, медленно везущей её к главной площади в столице. Так незнакомые цветущие поля и леса постепенно сменились на степь с широкой сельской дорогой. Повозку намного меньше трясло, жухлая трава мялась под копытами и колёсами. До конца проснуться помогла резко возросшая тревога – ощущение, будто голову окунули в ледяную воду: всё из-за людских голосов, доносившихся рядом. Значит, отряд достиг какого-то городка. Помимо страха быть в заключении долго, а значит, дольше терпеть плохие условия содержания и всеобщее осуждение, которое часто для осуждённых ведьм доходило в виде физического насилия, был ещё страх изменчивости: казнь в любой момент могли перенести, ведь всегда хотели сделать это как можно быстрее, если дело связано с очобо опасными преступниками. Непредсказуемыми. А магия непредсказуема. Непредсказуемость всегда пугала, а любая агрессия порождала агрессию. Кто быстрее начал действовать против другого – тот и выжил. Нешуточная борьба городской веры в Бога и запретных знаний будто лично встала комом перед горлом. Лиза почувствовала сильный ком в горле и подалась вперёд, насколько смогла, так как другим концом верёвки была привязана к самому сидению. Может, это был особый регламент, может, просто желание рыцарей, но девушку посадили отдельно, в самую глубь повозки, отгородив её от себя плотной тканью, создав этим стену. Она пребывала там одна, вся скрытая от людей – видимо, отряд повесил что-то дополнительно на единственные щёлки-окна в стенах, чтобы горожане не поняли, что кого-то везут. Было холодно и душно одновременно – температура холодного лета просачивалась через одежды, а вот свежий воздух – нет. И в эту темноту прорывается свет: Джинн распахивает ткани и внимательно осматривает узника. Лиза подняла переполненные ужаса глаза, но не дождалась ответа, так как рыцарь исчезла, запахнув всё обратно. Непонятица усилилась, однако спустя время рыцарь вернулась к девушке, склонившись над ней. Ведьма старалась не дышать, пока её быстренько отвязывали от транспорта. Свет сюда доходит совсем мало, однако всё равно можно было разглядеть каждый опознавательный значок и орнамент на служебных одеждах Гуннхильдр. В это время, видимо проверяя верёвку, рыцарь схватилась сначала за рукав пленницы, но затем перехватила запястье, полностью удерживая его своей, скорее, мягкой хваткой. От её гвардейской одежды Лиза медленно подняла глаза и на какое-то время встретила взгляд рыцаря: та удивилась и быстро мотнула головой: — Не смотри мне в глаза. Мало ли, что сделать можешь, – и, видимо с неким страхом, резко отпускает руку Лизы, более грубо, чем взяла. — Извините... – почти шепчут рыцарю в ответ. Перевод темы не заставил себя долго ждать; пока Минчи собиралась с силами, чтобы подняться, Джинн сообщила о местоположении. — Мы пробудем в этом городке до завтрашнего утра, ровно сутки. Будешь в более комфортной обстановке, но шаг влево, шаг вправо – насадишься на клинок кого-то из моего отряда, понятно? – пытается быть строгой. В ответ кивок. Она не стала говорить, что отряд столкнулся с некоторыми проблемами, и путь дальше теперь затруднён внешними факторами: рыцарь обязан довести любое дело до конца. А это значит, что в любом случае осуждённая будет на запланированном месте – завтра, послезавтра, через три дня, в общем, неважно. Главное, что когда-то будет. Когда девушки стали выходить из повозки, у тканевой «стенки» Джинн остановилась, отчего Лиза позади оказалась к ней ближе, чем вообще разрешено любому человеку. Рыцарь повернулась и быстро спросила, задумчиво утыкаясь взглядом в пол: — Это натуральный цвет глаз? — Да, конечно, – подсказала Минчи. – У моей покойной матушки были такие же, а у неё – от её отца. Ничего не ответив, Джинн ступила вперёд, выбираясь на улицу. Лиза быстро повторила этот путь, стараясь не отставать: на улице она сразу уткнулась в двух гвардейцев, которые держали руку на оружии. Хоть в округе было совсем немного жителей, рыцари отгораживали её так, будто нужно сдержать целую разъярённую толпу, которая вот-вот готова наброситься на ведьму. Она не сопротивлялась, уже понимая, что любое действие будет развёрнуто против неё же. Рядом наконец показалась Джинн, быстрым шагом направляясь к экипажу. Их всего-то было немного: парень, следящий за лошадью, был самым зелёным в их деле, потому ему доверяли самые простые логистические задачи. В большинстве он молчал и прятался за товарищей. Были два высоких, сильных парня, и им ужасно как не шла королевская форма: разгневанная сельская внешность простого крестьянина никак даже мысленно не сопрягалась со строгой стильной одеждой, – что удваивалось, так как они были родными братьями. Правда, была надета лишь часть комплекта – больше всего в их образе запоминались несколько лат, перекрывающих плечо и суставы рабочей руки. Эти куски холодного серого железа, как думала Лиза, никак не могли подойти какой-нибудь девушке. Ах, да. Завершала компанию доблестных стражей порядка именно женщина. То есть самая осторожная и внимательная девушка, всегда одетая с иголочки. Лиза точно подметила аристократичные черты во внешности и поведении, когда Джинн дошла до них, сразу спрятав правую руку за спину с великолепной осанкой. Оказалось, она не просто спешно шла, а пыталась скрыться от какой-то женщины, впоследствии догнавшей её как раз у экипажа. — Пожалуйста, загляните хоть на мгновение в госпиталь! – не унималась женщина, которая, скорее всего, была помощником лекаря. – Пришлите кого-то из столицы, люди умирают как мухи, – перекрестилась, – пусть Господь упокоит их души, мученики. — Я вам чётко сказала, что меры начали предприниматься, более пока сделать что-то ещё затруднительно, – слегка повернувшись, ответила Гуннхильдр, явно теряя самообладание. Скорее всего, до всего этого ей успели наговорить не совсем удобных вопросов. — Весь город готов содействовать, лишь бы недуг сошёл, – сжимает в кулаках фартук. – Мой сын умирает, я не могу смотреть в его глаза, зная, что действенного лекарства нет. Сколько бы ни молилась... Вы только что видели его сами! Вы понимаете! Лиза подняла взгляд на безоблачное небо и вслушалась в голос девушки-рыцаря. Ничего больше не оставалось делать, как слепо действовать приказам гвардейцев. Она помнила завет и не хотела появления на теле колотых и режущих ран от меча. С одной крыши на другую перелетел ворон, бодро размахивая крыльями. Птица зацепилась за кровлю и пристально стала разглядывать людей снизу. Только-только во взгляд врезался факт заколоченных окон: некоторые дома закрыли таким способом окна, а кое-где на фасаде, у входов, видны восковые бугорки – остатки от использованных свечей. Эти дома недавно посетила смерть: могла забрать кого-то одного, могла забрать всех, так что не хватит места схоронить под порогом дома. Оттого и заколочено всё что можно. Джинн выдыхает и поворачивается в сторону горожанки последний раз. — Мы не можем свести сюда всех самых опытных докторов, чтобы они так же, как и простой люд, слегли разом и больше не встали. Нужна грамотная стратегия действий. Мы сделаем всё возможное после возвращения в столицу, я вам обещаю. И под конец послышалась какая-то ранимость. Всё поведение, все её слова и старания для обычных людей были скованы нитями сильнейшего милосердия и добрейшего восприятия мира, что, безусловно, с другой стороны ломалось железным рыцарским кодексом и предназначением аристократического клана: в её семье были или защитники, или лекари. А это значит, что и там и там придётся столкнуться со смертью, кровью, несправедливостью, безвыходностью, наблюдаемой у тех, кого защищаешь или лечишь. Всё же она хотела помогать людям, и в её руках был не церемониальный меч, а самый настоящий клинок, которым она пресекала и злобу, и неповиновение. Но победить эмпатию никогда не получалось. Джинн всё же смогла уйти от вопроса болезни в городе, вспомнив о ведьме, которую вёз отряд. Так половина путников прошла в ближайший старый, но достаточно чистенький дом, который им смогла на время предоставить немногочисленное рыцарское управление города, по сути, представители короля на этом клочке земли. Случай с таким размещением был индивидуален, и Гуннхильдр ещё раз поморщилась от осознания того, что правительство скрывает факт эпидемии, чтобы не пустить хаос по королевству. Однако местные ниши не могли полноценно функционировать: казармы и часть небольшой крепости с нужной в данный момент темницей сплошь и рядом были заселены заболевшими людьми, а в более отдалённой части священство занималось усопшими. От той же участи страдал большой склад, откуда растаскали припасы и домашний скот. Остатки убранства дома смогли обеспечить будущий ночлег для команды, а одна из комнат в доме, которая, возможно, использовалась как та самая маленькая гостевая комнатка для внезапного гостя, которого неловко выгонять за порог, – стала для ведьмы темницей. Единственное узенькое окошко было криво заколочено, естественный свет доходил, но его не хватало для полноценного нормального существования. Когда Минчи зашла в эту комнату, ведомая одним из высоких рыцарей, она остановилась, чихнув от пыли. Возможно, этот дом пустовал уже какое-то время, потому что жильцов не стало в период городской хвори, которая всё же уже успела выкосить долю горожан. Девушку потянули вглубь, заводя её руки для того, чтобы привязать к какому-то элементу мебели, как рыцаря позвала Джинн, стоящая в проходе: — Август, – склонилась. – Оставь её так, тут всё равно лазеек нет. Есть срочное дело. Так Лиза узнала имя одного из гвардейцев, и не успела она повернуться к людям, как дверь закрылась, а её скрипучий замок запер комнатку. Везучесть была на стороне девушки: она не только получила подобие постели на эту ночь, но и не была прикована: конечно, её руки остались связаны у живота, но она могла спокойно ходить по всей комнате, что очень облегчало физическое состояние, априори предрекающее обилие мелких ран, вывернутые суставы и сломанные кости перед казнью. Что произошло в этом населённом пункте? Конечно, ещё с улицы стало понятно, что началась эпидемия какой-то заразной, агрессивной болезни, однако Лиза думала об этом со стороны человека, который разбирается в симптомах, болячках и поведении людей, а также в том, что нужно дать человеку выпить как чай, чтобы ему стало легче. Эта деятельность была как игра с огнём, и Минчи по необыкновению судьбы всё-таки проиграла пламени. И даже не хотела представлять, как через какое-то время огонь будет наносить ей смертельные удары-ожоги, расплачиваясь за всю жизненную игру. Всё-таки инквизиция сжигает ведьм за то, что те лечат и совершенствуют людей, «крадя» эту силу у Бога. В свои восемнадцать лет от роду было трудно принять, что на этом моменте жизнь может оборваться, причём по глупому желанию других людей, слепо верующих в тень на небе. Ведьма решила подойти к подобию окна. Следила за тем, как облака на небе заслоняли солнце, затем снова показывали светило, не в силах скрыть свет. От наблюдения её отвлёк шум за дверью и, опять, противный звук старого замка. В комнату вошла Джинн, держа в руках небольшой мешочек и флягу. На её плечах была матерчатая накидка: до этого Лиза слышала, как рыцари говорили о том, чтобы скрыть свою форму и не привлекать внимание на улицах своими вышитыми мундирами короля. Дверь снова оказалась закрыта, хотя в своём состоянии Лиза ничего особо и не могла уже сделать. — Возьми, — рыцарь подала ей запасы. — Неизвестно, насколько мы тут застряли. Наших запасов мало. Одна головная боль, — недовольно. — Город в беде? Но тут же выпрямилась: переживания всё-таки сказали все недовольства за саму Джинн. Она не может жаловаться на своё положение и вещи, независящие от Ордена. Ведьма протянула руки, чтобы взять еду и воду, но связанной действия и моторика были, конечно же, ограничены. Нет, она не просила какой-то милости у будущего действующего Магистра, но один только обеспокоенный взгляд на Джинн, что рыцарь прямо запретила делать ранее, почему-то не дал Гуннхильдр стоять столбом и смотреть на всё действо. Она подошла и потянула верёвку, развязывая последние оковы на осуждённой. Запястья были сильно изранены, но Лизе было первостепеннее сделать хотя бы один глоток воды, чтобы не умереть от сухости во всём теле – она не пила полтора суток. Опомнившись, ведьма вопросительно склонила голову вбок, желая услышать комментарии Гуннхильдр. Та, в свою очередь, сместила левую руку на рукоять меча. — Пока так, — намекая на отсутствие оков, — отвечает на немой вопрос Джинн. — Пользуйся моментом, ведьма. И не благодари за это всё, это не моя воля, а божья. Всё и правда будто тормозило процесс наказания ведьминской натуры Минчи. Лиза без сил осела на пол, пользуясь моментом, чтобы запихнуть в себя съестное и жидкость. Её паёк и правда был скудным, но если бы не неопределённости с датой выезда из города, еду вообще бы ей не дали. — Да, город в беде, — всё же решила ответить Джинн. — Неизвестная болезнь. Горожане осыпают меня просьбами и надеждами, — поднимает бровь, наблюдая за перекусом ведьмы. — Я не представляю, чем им можно помочь, но искренне хочу попытаться предпринять хоть что-то. Из-за хвори приостановлена стройка одного из самых длинных мостов – из-за этого мы не можем перейти реку, которая окружает этот населённый пункт. Потому или чуть подождать здесь, или бродить по лесу длиннющим обходом, или потонуть в широкой реке. Нужно время, чтобы разработать новый путь. А пока – будем продолжать выслушивать плач горожан за их детей. Я рассказала. Довольна? — Лиза поднимает голову. — Всё равно никто не отменял наказания. Мы прибудем в столицу. Тишина резала мысли, обе девушки молча смотрели друг на друга. Джинн – на тонкие руки в ранах, Лиза – снова той в глаза. Будто напрашиваясь. — Госпожа, — отозвалась ведьма, поднимаясь с пола. Она опустила руки по швам, наслаждаясь маленькой свободой. — Покажите мне того ребёнка. — Что? — Того мальчика, — уточнила Лиза бодрым голосом. — Я много лечила именно детей, и с ними легче, так как они не терпят, если больно, всем видом дают понять, что им нездоровится и насколько сильно болит, а не как взрослые, которые до последнего верят, что всё пройдёт само. Я бы могла... — Нет. Что ты удумала вообще? — Рыцарь искренне удивилась, перебив. — В твоём положении не дозволено вообще зарекаться за своё место. Ты – узник, именем короля и Господа осуждённая... — И почему же этот Господь ещё не излечил того ребёнка? Доля секунды – Лиза прикрывает голову руками. Джинн замахивается для удара, но в последний момент останавливается, громко выдыхая. Видимо, хотела дать пощёчину за задевшие слова. Девушка в принципе выросла в религиозной атмосфере и видела, что при малейшем осквернении Бога никто не терпел ни секунды, прежде чем наказать человека с длинным, чёрствым языком. Но битьё женщин вызывало в Джинн какой-то неподдельный страх, она никогда не могла так обращаться с представителями своего пола, даже если это была ужасная преступница. Обычно всю такую грязную работу выполняли остальные рыцари, которые никогда не жалели силы. И на их действия девушка ничего против не говорила. Личные мотивы стояли уже поперёк собственного горла, и рыцарская доблесть и верность королю, конечно, стояла выше всего. — Замолчи, отступница... — в ужасе сказала рыцарь. — Ты не представляешь, на что посягаешь. — Я хочу помочь бороться со смертью. Как и делала это все эти годы. Я помогала людям и боролась за их жизнь не хуже любого гвардейца из столицы. Госпожа, я прошу вас, дайте мне взглянуть на больных. Дальняя дорога, беготня, плохой сон на протяжении нескольких последних суток, давление людей, неизвестность перед болезнью всё-таки ослабили волю девушки. Она так много пытается сделать, что старается экономить силы на всём, что может предотвратить или сократить: передвижение, разговоры... Споры. Силы очень нужны. И силы – это то, чего она каждый день просит в молебном жесте. Джинн развернулась к двери, чтобы уйти. Ведьма явно знала, чем зацепить рыцаря. — Ты никуда не пойдёшь. — Сил и так мало, верно? — кидает Минчи. — Люди всё равно знают, где вы остановились. Завтра ранним утром они будут обивать порог дома до тех пор, пока вы не выйдете, госпожа. С теми же просьбами. Гуннхильдр молча повернула голову с широко раскрытыми глазами. Ведь Лиза была права, но рыцарский устав тоже не переставал существовать... Она вернулась к ведьме и в первый раз сама смотрела той в глаза. — Отведите меня к мальчику. *** Витал запах свежести – серое небо доставало землю каплями дождя. На улицах почти никого не было видно, все разошлись по домам. Можно было встретить только городских рыцарей, патрулирующих местность. Существовал некий комендантский час дважды в сутки – ночью и в полдень. Джинн и Лиза вынырнули из тесного переулка. Пока они выходили из домишки через чёрный хозяйственный вход, Лиза всё думала, как рыцарь смогла объяснить временный уход пойманной остальным в отряде? Конечно, рыцари обязаны были слушать своего командира, но везде была доля самостоятельно принятых решений... Они могли сделать что угодно, если узнают, куда потащили ведьму. Тем временем Джинн, ухватившись за бледную руку девушки, тянула ту за собой, на дождь. Мундир стал покрываться тёмными пятнами – ткань намокала из-за воды, а накидка, которая помогала не привлекать внимание, была надета уже, в свою очередь, на Минчи. Конечно, никто никого не остановит, если кто-то в запретные часы выходил на улицу и был рядом с кем-то из рыцарей: подобное сразу давало понять, что человек занимается чем-то полезным и важным, сопровождая и помогая рыцарю. С правилом не отходить друг от друга девушки дошли до дома той женщины, которая бежала вслед Джинн, когда отряд приехал в город и собрал на себе долю внимания жильцов. Остановившись у двери, Гуннхильдр, всё также не отпуская руку ведьмы, постучала свободной рукой в дверь. За дверью кто-то мешкался, спустя время им отворили, а на пороге стояла та самая женщина в госпитальном фартуке. Она сама была человеком знающим, как оказалось, но не знала, что беда придёт и в её дом. — Ах, Боже, помилуй... — Госпожа, я привела к вам человека, умеющего работать с таким недугом, — обратилась к женщине Джинн, указывая на рядом стоящую Минчи. Конечно, Лиза так на свои навыки не говорила, но после этих слов явно понимала, что уже не может подвести рыцаря. Она должна суметь облегчить состояние ребёнку. — Д-да, — втянулась в разговор Лиза. — Покажите вашего сына. — Сегодня жизнь на нашей стороне, — радостно залепетала хозяйка дома, впуская гостей. После этого Джинн обратила внимание, что у женщины на шее болтался кусок ткани, которым она, спешно, прикрыла нос и рот, перевязав на затылке. Здесь Лиза чувствовала себя ещё свободнее, а знания и появившаяся на ней ответственность с головой погрузили её в любимое дело после того, как девушка переступила порог. Обозначив потребность в такой же повязке, Лиза обратилась к рыцарю: — Госпожа, позвольте повязать вам это, — показывает любезно предоставленные им куски плотной ткани. — Такая маска защитит нас от болезни, дом так или иначе запятнан ею. Гуннхильдр кивнула, особо не разбираясь во врачебных делах. Если с такой повязкой ходит сама горожанка, значит, это не просто проделки ведьмы и не попытки отравить рыцаря. Лиза завела руки за голову девушке, повязав маску на лицо. Джинн почувствовала влажную ткань и то, как плотно она прилегала к переносице, и только хотела задать вопрос, как Лиза сама уже ответила, что да, так и должно всё быть. Наконец, проделав с собой ту же процедуру с тканью, девушек проводили в другой конец дома, в комнату, где при одной одинокой свече неподвижно лежал ребёнок. Спустя мгновение женщина поднесла широкую пиалу с водой и пёструю ткань для рук. Места у кровати было не так много, да и мешать не хотелось, потому Джинн, стараясь не лезть в то, что не особо понимает, встала у изголовья кровати, рядом с головой спящего мальчика, и приняла смиренную позу молящегося, поглядывая за действиями ведьмы. Девушка, стоя у другого конца постели, омывала руки – осмотр можно делать только чистыми руками, и Джинн видела, как поддрагивают её брови, как она щурится от неприятных ощущений, затрагивая раны на запястьях. Они же тоже полны грязи... но промывать их было очень неприятно. Наконец Лиза нарушила молчание и начала задавать вопросы: — Сколько уже так? — Он вставал последний раз три дня назад. Затем совсем ослаб, — отвечала женщина, которая стояла позади них. Её измотанный взгляд метался от сына к девушке, которая тронула его лоб, начав осматривать. — У него жар. — Да, мой бедный Уильям... Холод не помогает ему, — снова отвечает женщина, ссылаясь на то, что рядом на столе лежали влажные смятые платки. Считалось, что жар – внутренний огонь человека, и его нужно чем-то сбалансировать, а не гасить. Кто-то пускал кровь у больного, кто-то пытался лечить холодной водой и тканевыми компрессами. — Вы предпринимали ещё что-то? — Минчи, кажется, начала складывать свои версии происходящего. Тут не было ничего нового, люди лечили тем, что знали, но ведь медицина не стоит на месте... — Нет. При обсуждении Лиза собирала как можно больше информации исходя из состояния тела; мальчик в силу сна в недомогании не оказывал сопротивления, так что можно было спокойно всё осмотреть: руки и ноги чуть отекли, лицо покраснело – но когда Минчи решила поднять рубашку и посмотреть торс, она на мгновение застыла, когда поднимала одежду: на груди была непонятная язва. Девушка ничего не сказала на это, опустила рубаху обратно и начала переворачивать ребёнка на живот, чтобы осмотреть другую сторону тела – Джинн потянула руку, чтобы перевернуть его на постели, но Лиза резко выставила ладонь, не разрешив дотрагиваться до пациента. — Нельзя. Я сама, — только то, что она сказала, самостоятельно перевернув малыша. Джинн осталась безучастно стоять, но продолжала внимательно наблюдать за каждым действием ведьмы. Никто не должен забывать, что та сама под надзором рыцарей, какими бы благами не занималась здесь. И осмотр спины лишь подтвердил ужасную картину: в этом месте было больше всего язв. Подняв одежду мальчика к шее, Лиза немыми жестами показала всю картину рыцарю. У той лишь хватило сил покивать на всё это. Раны и правда были ужасными на вид, противными. Джинн чувствовала, как её начинает подташнивать, но сдержала ком в горле, стараясь сохранять спокойствие. Мать ребёнка привстала со своего места и уже хотела подойти к Лизе, чтобы спросить, что там такое, как сама девушка словесно остановила её и вообще попросила покинуть комнату под немного глуповатым предлогом: «матушка, не волнуйтесь так, оставьте пока нас здесь, после я всё вам скажу». К удивлению обеих девушек, это сработало, и горожанка удалилась за дверь, оставив сына и гостей в комнате. — Жар из-за этого, — показывая на раны, говорит Минчи. — Они толком не осмотрели его, но детский организм отреагировал быстрее всего, пытаясь бороться с недугом самостоятельно. Трогать нельзя, раны заразны. — Жар же есть в любом человеке. — Да, но так проявляющийся указывает именно на то, что организм начал борьбу с болезнью. Но я не вижу чего-то светлого здесь, — Лизу захватывает скорбь. — Это похоже на ту агрессивную болезнь, которая ест человека изнутри. И то, что появились язвы на теле, — последняя стадия, которая протекает ярче всего. Ему не помогут обычные лекарства, госпожа. Прочищая горло, рыцарь спрашивает, что можно сделать. — Я могу помочь, я же обещала, — Минчи качает головой, жалея мальчика. — И что можешь сделать? — снова задаётся вопросом Джинн. — Если и можешь помочь, сделай это, ты здесь за этим. Их правда никто уже не отвлекал: пламя свечи горело ровно, тени от предметов игрались на стене. Медленно поднимающаяся грудная клетка мальчика напоминала о том, что внутри этого маленького тела ещё бьётся жизнь. Почему Лиза медлит? — Госпожа, обещайте мне, что не остановите меня сейчас. Я никуда не убегаю и никого не хочу убить. Я готова повиноваться вам взамен на то, что вы не прервёте процесс. Ни под каким предлогом. — Делай своё дело, я буду сзади, — отошла от постели Джинн, но так, чтобы видеть абсолютно всё действо. Чуть подумав над кроватью пациента, Лиза, всё также чутко и бесстрашно, произнесла последнюю просьбу к рыцарю: — Замрите, внемую. Ведьма начала действовать. Вполголоса она шептала ритмичные фразы на непонятном языке, преобразуя их в молитву. Свеча блеснула огнём, подхватив пламя в один момент до потолка: в комнате будто не осталось воздуха, дышать было нечем, огонь стал фиолетовым, а Лиза, соединив руки в странном неподвижном жесте, стояла над ребёнком, ни на секунду не сбиваясь в речах. Это стало самым страшным моментом в жизни Джинн. Не потому что она боялась, а потому что не понимала, что стоит сделать. И ощущение, что времени совсем нет, потому меч оказался быстрее разума. — Замолчи, отродье! — прохрипела Гуннхильдр. Рыцарь метнулась вперёд – сверкнул клинок в её руке, полетев прямо в шею ведьме. Нет, она не смогла ничего такого сделать. Но приложила острую грань к горлу и надавила, потянув взрослое тело на себя, держа в заложниках. Лиза обмякла, опустила руки, не сопротивлялась, но продолжила читать заклинание. Голос задрожал – свеча, по итогу, стихла и стала такой, как раньше. По щекам Минчи покатились слёзы. Она произнесла последние слова и замолчала, посмотрев в потолок. — Я не хочу умирать, госпожа, не хочу... — плакала Лиза, наконец искренне признавшись в том, о чём горюют все как она, находясь в темнице. Хватка рыцаря и давление меча на горло чуть ослабли, а после – Джинн вовсе опустила клинок, больше ничего не предпринимая. Со стороны постели послышался тихий вздох, а затем возня – мальчик начал приходить в сознание, и это стало добивающим осознанием для Гуннхильдр. Рыцарь упала на колени. Лиза повернулась вслед за тяжёлым звуком. Руки в белых перчатках были опущены, но меч всё ещё был крепко сжат. Страх молодого рыцаря проступил в виде слёз. Рыцарский кодекс был нарушен. Безвозвратно Джинн поставила крест на своей службе, потому что разрешила всё это действо. Или крест на честности, если соврёт о том, что всего этого не было. — Да почему же? Только Бог может вылечить человека, — запинается Джинн, стараясь встать на ноги. — Никто больше не может... — Может. — Нет... — Мир не делится только на белое и чёрное, святое и дьявольское. Всё представляется смешением этих миров в своей сущности и том, как люди будут использовать тот или иной дар, в каких целях, — нежный голос Лизы заставляет Джинн плакать больше. Потому что есть осознание, что в столице готовы сжечь эту восемнадцатилетнюю девушку. За лекарство. За ведьминскую сущность. Джинн была совсем чуть постарше, но даже в её возрасте в горле стоял ужас с предложением проститься с жизнью. Никто не готов к этому в двадцать. В восемнадцать – тем более. Ребёнок до конца проснулся и стал звать маму. Джинн всмотрелась в детское лицо. Утёрла глаза от слёз, постаралась расправить на себе форму. Не смотря на Лизу вовсе. Минчи позвала мать ребёнка, и спустя мгновение комната наполнилась благодарностями и радостными возгласами. Женщина не понимала, как Лиза смогла пробудить сына и снизить жар тела, отчего ведьма, прикрываясь отзывчивостью и чуткостью, успокаивала женщину, придумывая на ходу легенду про какую-то смесь трав и настойку, которую она дала выпить ребёнку, и это были последние запасы средства, что показать смесь никак уже не получится – в общем, сказки наяву, не меньше. При выходе из дома Джинн старалась всячески прятать лицо от горожанки: молчала, без вопросов сдала тканевую маску обратно, заметив, что верхняя её часть была мокрее остальной части – всё от солёных слёз. Лиза раздавала уже настоящие рекомендации, называла точные и полные названия лекарственных трав, которые надо втирать в кожу пациенту, чем промыть раны, как вообще нужно обращаться с заразным телом и так далее. Женщина отвесила гостям низкий, долгий поклон и отпустила восвояси. На улице было прохладно, дождь продолжался, но стал значительно меньше, к нему прибавился сквозной ветер. Девушки стояли на пороге, ещё не промокшие под стихией. Обе без понимания, что им делать дальше. Со стороны Лизы было очень глупо показывать свою силу наяву: этим она подписала себе смертный приговор уже на все сто процентов, и рыцари могут устроить расправу в ближайший час без суда и следствия столицы. Но, на самом деле, Джинн ждёт точно такой же крах: неповиновение изначальному приказу, самовольство, обман своих же товарищей. Даже если это ради спасения жизней. — Мальчик должен пойти на поправку через какое-то время, я насытила его энергией. Но это всё с учётом, что мать будет делать все мои заветы по поводу лечения далее, — проговорила ведьма, поставив точку в этом деле. И тут, опираясь на деревянный скрипучий порог, рыцарь преклоняет колено, не поднимая головы. Лиза не понимает, куда себя деть, прижимает руки к груди и смотрит, как блестит рыцарская форма. Тут Джинн всё же роняет пару слов. — Благодарю тебя за помощь моему народу. Завывающий ветер прозвучал как ответ на эту благодарность. Когда Гуннхильдр встала, Лиза тихо спросила о своём положении: — Разве может что-то измениться в моей судьбе? Джинн ни о чём другом больше не могла думать, как об этой силе. Конфликт духовных ценностей разгорался лишь больше. Это не то, о чём думала девушка, когда учителя заставляли размышлять о добре и зле, когда в Церкви заставляли стыдиться своего бытия с самого рождения априори, потому что человек априори грешен, и ничего это смыть не может – разве что хорошие деяния при жизни могут пошатнуть дьявольскую судьбу и после смерти всё-таки иметь небольшую возможность на пребывание в раю. В этих всех случаях общество и не даёт ни секунды подумать самостоятельно о стороне, которую хочется принять. Просто закреплено, что человек должен тянуться к светлому. Джинн необъяснимо тянет защитить ту, кто на её же глазах совершил чудо, кто сделал добро, являясь безусловным «злом». Грани размылись до безвозвратного состояния, и Гуннхильдр готова поверить в какой-то более хороший исход для ведьмы, но... всё идёт от страха. Страх порождает запрет. Лиза поднимает руку, чтобы Джинн, логично, взялась за неё, как и было до этого. Но Джинн стоит неподвижно. Лиза поднимает вторую руку, протягивает, готовая быть связанной. Джинн продолжает стоять неподвижно, но всё же аккуратно ухватывает девушку за запястье и ведёт за собой. — Я чувствую страх ко всему этому. Честно. Я самый ужасный защитник своей родины, — говорит рыцарь, не оборачиваясь. Сказала она это при подходе к их месту остановки в этом городке. Дом угрюмо возвышался над девушками, с крыши капала вода прямо рядом с головой рыцаря. — О, госпожа... — обращается Лиза, но её перебивают. — Джинн. Обращайся ко мне так. — Не обижу тебя, Джинн. Я не убила и не прокляла ни одного человека и никогда не сделаю этого. В ответ – ничего. Чуть постояв у входа, Джинн срывается с места и ведёт их дальше, за черту города, к просёлочной дороге, которая разрезает напополам огромное поле с высокой травой. Тем временем небо начало проясняться, последние дождевые капли упали на эту благодатную землю. Вокруг – чистота, запах свежести, и только ветер не унимается, неся холод, бьющий до дрожи. Минчи продрогла и даже успела замёрзнуть в своём летнем, местами даже порванном платье, а Джинн продолжает её безукоризненно вести в недра заросшего поля, желая оторваться от черты города. К удаче на пути подвернулось уже протоптанное место, так называемая небольшая поляна, где можно было разглядеть друг друга в полный рост. Солнце вышло из-под облаков. Капли воды заблестели. Даже волосы Джинн, аккуратно прибранные лентой позади, отливали самым настоящим золотом, будто она здесь – посланник неба, солнечный луч, который наконец достиг грешного человечества. Честный божий посланник. Ну или же просто – Джинн Гуннхильдр. — Нужно принять конечное решение. Эти безобразные проблемы с дорогой отрезают меня от столицы, от моей работы, — сообщает рыцарь. Узкий, выкованный на заказ для Джинн меч снова показался у девушки в руке. И тут, что крайне удивило рыцаря, ведьма, имея полную свободу передвижения, никуда не уходит, а смиренно встаёт на колени перед рыцарской силой, продолжая повиноваться. И Гуннхильдр подмечает: — Ты до сих пор не убила меня, хотя я уверена, что тебе не представляет труда это совершить. Почему же сейчас склоняешься передо мной? Холодное солнце встало в зените. Джинн посмотрела в небо, насколько могла своими светло-голубыми глазами, которые болезненно реагировали на яркость. — В этот час тени исчезают. Нельзя спрятаться ни от Бога, ни от меня. Но ведьма, стоя на коленях, вдруг улыбается. — А ты знаешь, что в полдень врата между мирами открыты? Ты привезла меня сюда не на казнь. Ты привезла меня к моей силе, Джинн. — Я не боюсь тебя. Я просто запуталась в том, что мне нужно сделать. — Потому что ты очень добрый человек, — продолжая тепло улыбаться, говорит Минчи. Наконец Джинн, которая всю осознанную жизнь была узницей запретов и кодексов, сама может принять решение, ничем не руководствуясь. Ей не обязательно кого-либо спрашивать, решение не может ждать долгой поездки до большого шумного города, где Лизу предадут самосуду, максимально поистязают, поморят голодом, а потом заживо сожгут. Причём сжигают всегда утром, как раз по причине зенита: ведьма не доживёт до полудня, а это значит, что у неё нет никаких шансов восполнить свою силу и оказывать сопротивление. И сейчас не нужно громких речей, рапортов, не нужно стискивать зубы от того, что нужно удержать лицо перед каким-то сильно шокирующим действием. Джинн много раз присутствовала на казни. Ни одного раза не казнила сама, хотя смогла методом проб и ошибок дойти до достаточно высокой должности и всеобщего восхищения. Держит меч, который так и остаётся церемониальным, в ладонях, будто какой-то сувенир. А Лиза ожидает приговора, хотя заранее уже понимает, чем всё закончится, ведь на лице рыцаря нет той обычной строгости. Только скорбь и ощущение свободы, которая захлестнула девушку целиком. Голова уже мысленно уходит с плеч. Только не у Лизы. — Как последователь великой добродетели короля и защитник этих земель, рыцарь, который определяет справедливость и несёт надежду людям на спасение, между честью и кодексом я выбираю честь. Я более не хочу твоей смерти и отказываюсь вести тебя на казнь, смертная. И ужас захлестнул молодого рыцаря в этот полдень. *** — Отвечая на твой вопрос о том, где все остальные, скажу, что всё выглядит обычно: они отправлены мною исследовать окрестные дороги по направлению к столице. Как раз в ближайший час ты должна исчезнуть отсюда. Уйти как можно дальше. Жить где-то там, где можно будет построить свой отдельный мир, чтобы никто это место не нашёл. Глухой лес очень подойдёт. — Всю жизнь я и прожила в подобных местах в окрестностях большого города, это мне и привычнее всего, — отвечает Лиза, обрабатывая себе раны на запястьях и остальные мелкие повреждения, нанесённые в процессе гонения. Рыцарь раздобыла для неё немного вина, а это замечательный антисептик, который не так сложно достать, если пройтись по городу. От ран текут тёмные струйки виноградного напитка, которые Минчи тут же подтирает чистой тканью, промоченной кипячёной водой. Джинн сидит на краю стола, что вообще не свойственно аристократу, и её тяжёлый взгляд то обзирает Лизу, увлечённую врачеванием, то утыкается в пол, не в силах увидеть какой-то выход, оказать помощь Джинн в принятии второго, важного решения. А что делать лично ей сейчас? Даже если можно выдумать красивую легенду для своего отряда, к примеру, что рыцарь сама, в одиночку, укротила ведьму, порывавшуюся сбежать, совершила подвиг, и теперь, не дождавшись своего отряда, мчится в столицу, чтобы скорее передать вести... А после этого что следует? Ведь её не будет ни в Ордене, ни в столице. Не простой девчонки-крестьянки, а известного лица, которое несёт в себе вековое наследие мучеников-рыцарей и лекарей. Что будет? Ещё одна легенда о том, что она затерялась где-то в лесах и не смогла выбраться, сражаясь со злом? Да будет так на устах людей, которые будут обсуждать пропажу. И нигде не будет скрыться от своего деяния. Ведь спрос и ответственность никуда не исчезли, как и гонения на ведьм, а это значит, что меч поднимут уже на Джинн. — Ну что же. Я думаю пойти. И всё ещё не верю, что это оказалось вообще возможным. Если Бог существует, то он проделал большую работу, чтобы послать мне тебя. — После твоей поимки я ни разу ещё не крестилась. — Да, твоя душа раскрывается иначе, не через слепую веру. Рыцарь молчит, закрывая лицо руками. Чувство потерянности съедает. — Спрошу последний раз. Ты хочешь отправиться вместе со мной, Джинн? — спрашивает её ведьма, держа в руках свою крохотную сумку-корзину, которая является последним атрибутом прошлой жизни Минчи. Мирной жизни. — Хочу, но... — Напиши им письмо. Поставь свою подпись и выдохни. Гуннхильдр только поникла головой, держа в руках чистый лист бумаги. — Разве могу быть чем-то полезна в теории? Я не смогу жить без города, я... не особо что умею делать. Для всех я «Молодая госпожа», и забота сама идёт ко мне, я сама лишь разделяю контроль над территориями и умею махать мечом. Крайне бесполезно в бытовом плане, верно? — Ц, всему можно научиться. Научу. И тебе не обязательно становиться затворником. Просто ты сможешь совершать добрые дела, не сковывая себя званиями и кодексами, — Лиза подошла и подняла голову девушки руками. От неё шёл приятный запах вина. — Твоя добродетель будет жить свободно, без мундира. А в том наставлении, которое ты сама себе дашь. В путешествии и существовании в каком-нибудь тихом уголке. — Если буду тебе нужна – тогда точно не пропаду, — смутилась Джинн. Прижав голову рыцаря к груди, Лиза всё ещё с трудом верит, что это явь. Казни ведьм – явь. Магия – явь, просто не принятая. А эта история – не больше чем длинный, кошмарный сон с последующим сладким пробуждением в тёплой постели. *** На столе красуется спешно написанное письмо о ложных заслугах командира королевской гвардии. Впрочем, та выбранная легенда про убийство ведьмы и спешку в столицу и правда звучит довольно хорошо, а чудесная репутация Джинн вовсе конвертирует историю в красивую легенду. — За пару часов мы можем дойти до соседней деревни на юго-западе. Нам же не нужно больше на север. Там и поищем ночлег, — мягко командует Джинн, останавливаясь на краю городка. Ветер дует в спину, будто провожая с границ данной местности. — У меня в корзине, что чудесно, остались некоторые сушёные травы. Если раздобудем в поселении посуды и кипятка, я смогу сделать тебе успокаивающую настойку. Много свалилось на твои плечи, мой идеальный герой.