В полной темноте

Accidentally In Love

Counting Crows

***

2016 год. В группе не утихали жаркие споры. Впереди маячил релиз микстейпа, и нужно было во что бы то ни стало поддержать ажиотаж — показать группу с неожиданной стороны, придумать нечто такое, что не просто удивит слушателей, а буквально оглушит их, окатит волной звука, чтобы музыка лилась отовсюду — даже, казалось, из каждого утюга. Юнги, не вслушиваясь в перепалку, молча накинул толстовку и вышел из квартиры. Осенний воздух уже дышал холодом, и тот пробирал до мурашек, неприятно ежа кожу. Но у Юнги была цель: добраться до студии и написать хоть что‑то. Если не сегодня — завтра может быть уже поздно. Только эта мысль крутилась в голове, пока он ловил такси. Спустя четверть часа он уже входил в знакомые двери. Студия давно стала для него вторым домом — местом, где можно укрыться от чужих взглядов и раствориться в работе. Всё здесь было привычным до мелочей: серые стены, чёрный кожаный диван, рабочее место с несколькими мониторами и неизменная зелёная тетрадь, куда Юнги записывал обрывки мыслей, из которых потом рождались треки. Даже остальные участники группы не решались тревожить его, когда он, ведомый музой, творил свои маленькие шедевры. Юнги опустился в удобное мягкое кресло и попытался поймать хоть одну стоящую идею. Но время, как всегда, текло здесь по своим законам, и вот уже миновал не один час, а перед ним по‑прежнему лежал пустой лист. Ни строчки. Ни намёка на рифму. «Как я до этого докатился? — с горечью думал он. — Не могу выдавить даже пару строк… Какой из меня автор? Просто ничтожество». Внешне он казался холодным и жёстким, но к себе был куда беспощаднее, чем к кому‑либо другому. Откинувшись на спинку кресла, Юнги прикрыл глаза — и тут же на него обрушились воспоминания, острые, как удар молнии. «Сынок, не для тебя это. Творчеством сыт не будешь. Ты о семье подумал? Как твоя музыка поможет нам?» — звучал в памяти голос матери, недовольной и упрямой. Она не одобряла его путь, хотя, по крайней мере, не опускалась до откровенной жестокости. А вот отец… Его слова врезались в сознание глубже ножа: «Ты ничтожен. Твои песни такие же. Кто вообще станет слушать эту чушь?» Он всегда был таким — сколько Юнги себя помнил. Со временем их взгляды понемногу смягчились, родители в конце концов приняли выбор сына, но эти фразы так и остались занозой в сердце, не давая забыть о себе ни на миг. Резкая вибрация телефона вырвала его из водоворота горьких мыслей. На экране высветилось короткое сообщение от Чимина: «Юнги, я иду к тебе». Это простое сообщение невольно вызвало на лице Юнги лёгкую улыбку. «Сам Пак Чимин направляется в моё логово… Что ж, это обещает быть интересным». Раньше никто из мемберов не рисковал вторгаться в его святая святых, а Чимин умудрялся не только заходить, но и чуть ли не кормить его с ложки, когда Юнги, убегая от реальности, забывал даже поесть. Чимин пробуждал в нём целую бурю противоречивых эмоций. Да, он бывал невыносимо приставучим — настоящая бесячка. Но в то же время в редкие мгновения он умел подарить такую улыбку, от которой хотелось снова дышать, двигаться вперёд, творить. По мнению Юнги, Чимин был совершенно особенным человеком. Люди тянулись к нему, пытались копировать его стиль, манеру речи, подражать ему во всём. Но никому это не удавалось — потому что Чимин был словно ангел, сошедший с небес и посланный группе как тихий свет среди бурь. Юнги, конечно, никогда не произнёс бы этого вслух: ведь тогда пришлось бы признать, что этот бесячий, неугомонный парень стал для него по‑своему незаменим. Дверь студии тихо приоткрылась, и комнату наполнил едва уловимый аромат цветов. «Чёрт, он даже пахнет идеально», — мимолётно подумал Юнги. Чимин вошёл осторожно, почти крадучись, а потом просто накрыл ладонями голову рэпера и начал мягко массировать виски. Минуту, две — никто не знал, сколько длилось это безмолвное утешение, прежде чем Чимин тихо, чуть робко, спросил: — Хён, тебе нужна помощь? Он всегда был таким — всегда готовым подставить плечо, даже когда его об этом не просили. — Чимин, ты же знаешь, я не люблю, когда меня отвлекают в студии. Зачем ты пришёл? — произнёс Юнги, стараясь звучать ровно, хотя внутри что‑то едва заметно дрогнуло. — Просто не хотел оставлять тебя одного в такой трудный период, — тихо ответил младший, убирая руки и разворачивая кресло так, чтобы они оказались лицом к лицу. — Мне кажется, я не просил об этом, — спокойно, без тени эмоций проговорил Мин. Но взгляд его уже не был таким отстранённым, как прежде. — Я знаю, — только и ответил Чимин, и в его голосе прозвучало то самое равнодушное спокойствие, которое порой обманывало сильнее любых бурных эмоций. — Ты не против, если я посижу у тебя? Просто сейчас у нас там… неспокойно. Не хочу туда возвращаться. Пожалуйста, хён, — тихо добавил он, будто боялся, что одно лишнее слово разрушит хрупкое согласие. В студии повисло молчание — густое, плотное, такое, что им и правда можно было резать, как острым ножом. Оно тянулось, казалось бы так долго. Спустя пару минут Юнги наконец отозвался: — Хорошо. Только постарайся ничего тут не сломать. И вообще будь как мышь — чтобы тебя видно и не слышно было. Договорились? — Да, конечно, без проблем, хён, — быстро, чуть ли не с облегчением выдохнул Чимин и тут же уселся на диван неподалёку, словно боялся, что Юнги передумает. «Хён, хён…» — это слово эхом отдавалось в голове Мина. Оно было до нелепого милым, и, хоть он ни за что не признался бы в этом вслух, ему отчего‑то становилось теплее от одного его звучания. Что делать дальше, он не знал: в голове по‑прежнему не было ни единой строчки, ни намёка на рифму. Отпустив ситуацию, он в последний раз бросил взгляд на младшего, а затем развернулся в кресле — и вдруг, словно прорвав плотину, в сознании вспыхнули слова: «Это кровь, слёзы и пот, мой последний танец — забирай». Строчка за строчкой, куплет за куплетом — текст сам лился из души, будто все запертые внутри эмоции наконец нашли выход. Юнги не понимал, откуда пришло это вдохновение, не знал, что послужило толчком, — но чувствовал, как внутри разгорается тот самый огонь, ради которого он и жил музыкой. И это ощущение было пьянящим, почти безумным в своей силе. Когда текст был почти завершён, Юнги повернулся, чтобы спросить мнение Чимина, — но тот мирно посапывал на диване, свернувшись чуть ли не клубочком. На губах у него застыла едва заметная улыбка, а на лбу залегла лёгкая морщинка, будто даже во сне он о чём‑то тревожился. Юнги тихо подошёл ближе, собираясь осторожно разбудить его, — но замер, не в силах отвести взгляд. Он стоял так близко, что чувствовал тёплое дыхание Чимина на своих губах, и что‑то внутри него дрогнуло, сломалось, вышло за привычные границы. Не в силах сдержать порыв, он наклонился и коснулся губами лба младшего — лёгко, почти невесомо, словно хотел забрать эту тревогу себе. Испугавшись собственной смелости, Юнги тут же отпрянул, будто обжёгшись. И именно в этот миг Чимин распахнул глаза. — Юнги‑я… Прости, я уснул, — пролепетал он, ещё не до конца стряхнув с себя сонную дымку. — Ничего. Я уже закончил. Пойдём домой. Нам пора возвращать, — спокойно, стараясь ничем не выдать смятение, произнёс Юнги. — Хорошо, — только и сказал Чимин, быстро вскакивая и торопливо приводя себя в порядок, будто хотел скрыть, что вообще позволял себе уснуть. С того дня Шуга начал замечать одну странную закономерность: его муза приходила лишь тогда, когда в студии рядом был Чимин. Только в его присутствии слова сами складывались в строчки, только рядом с ним Юнги мог по‑настоящему сосредоточиться и написать что‑то стоящее. Это открытие одновременно и радовало его, и пугало — ведь получалось, что часть его силы, часть его творчества теперь была неразрывно связана с этим бесячим, но таким нужным человеком.