Секретик

Ах… Казахстан, Казахстан! Чертов мальчишка, азиат и мечта миллион девушек! К чертям Рейх такое имел в рот. Иш ты, писанный красавиц и старший сын Союзика среди 15 оболтусов… эта чертова шинель, плечи, руки в перчатках, эти желтые и мягкие крылья, эта уродская шапка-хуянка или фуражка на его черных как ночь волнистых волосах! Это чертова противная маска на все лицо что скрывает его личико — секрет и тайна 20 века! Видите ли, СССР не любит отсвечивать внешности своих республик, видите ли азиат самый старшенький среди них! Ебанный гаденыш, весь такой правильный тихий и строгий! Ах какой джентельмен перед любой леди… если он просто повернет свою коммунистическую бошку в сторону каких-то девах все с ума по сходят! Да весь мир сошел с ума! Как можно сохнуть по маске с шинелью, ни зная даже его лица?? И ведь этот юноша начал выходить на публику лишь со своих 14 лет! Этот малолетний упырь даже его, великого САМОГО ТРЕТЬЕГО РЕЙХА, красавца — белокурого светлого с темно голубыми глазами, мечту всех женщин, гордость Германии, сбросил с лидирующих мест среди красивых стран в мире! Но почему-то все игнорируют тот факт что он коротышка! Стандартный рост среди стран начинается с 190 см.. а он всего лишь 170! Ну и что что Рейх сам тоже отстает от нормы со своими 185?! Все равно он выше..И ведь самое главное этот ирод сам заводит немца.. до глубины души, до неприятного скрежета внутри желудка что глупые смертные называют «бабочками в животе» или а-ля «любовь»..! И все равно то что он чертов узкоглазый и средненькой Азии, так плюс он сам мальчишка! Да господи, из-за него рейх противоречит самому себе..! Но это все вранье... Нет, нет… НЕТ! ОН — ИСТИННЫЙ АРИЕЦ И ОН НЕ ПОТЕРПИТ ТАКОГО УНИЖЕНИЯ! Хотя нет.. теперь терпит же. И ведь немец следил за пернатым с его самого начала! С его появления как сына СССР, мальчишка везде ходит с этим угрюмым союзом и под ручку их грузинского лидера! Ах сколько встреч и заседаний он посещал как советская делегация, со сколькими людьми общался.. хотя общался трудно сказать учитывая то что мальчишка всегда стоял позади либо отца либо Иосифа Виссарионовича. С сколько странами он сам общался - даже этот чертов Америкоша жмал руку юноше - ооо, а то как он всегда добр и мил с женщинами.. то как кланялся перед Елизаветой Ангела Маргарита Боуз-Лайон или танцевал с маленькой Элизабет Александрой Мэри на встрече Георгом 6 и Лидером СССР.. и ведь юношу не смотря на расу и иерархию даже как-то приняли и прославили.. но блядь… сука..любил он этого мальчишку.. влюбился бездумно с первого взгляда как те же курицы что фанатеют по мальчику! Блядь, ревнует к каждой бабе и мечтает то как спокойный Казахстан приглашает его самого, водит по танце держит его своей нежной рукой, придерживает за талию, подбадривает тихими фразочками… снимает маску, они целуются долго без перерыва, а дальше нагибает арийца и ебет в жоп— стоп, стоп, стоп! Блядь он ведь мужчина нельзя так сука даже думать! Однако, с счатью Рейха, его предмет обожания прибыл в Берлин! По условиям пакта Молотова-Риббентропа, ежемесячно, по-очередно одна из сторон должен поселять столицу союзника. К нынешнему времени, 5 ноября, вчера ровно в 18.35 прибыл самолет советской делегации. По протоколу прибыл сам их человеческий лидер, пару министров, сам СССР и он… его любимый крылатик. Та страна что заставляет рейха кричать вне радости от себя, его единственное горе и радость… Немецкая эротическая и романтическая мечта.. и этот 17 летний красавец как всегда стоял позади своего папочки! Тьфу ты, когда встречали советскую сторону с кучей СС офицеров по бокам, немец стоя рядом с австрийским художником даже не мог разлядеть мальчишку, даже кусочек головы, черт бы побрал этих тупых людишек что мешали его взору. А сегодня целый день тот и подавно не отлипал от отца и следовал по пятам по протоколу! А этот СССР еще и докучал Рейху как обычно ежемесячными расчетами и планами на вторую мировую… уже прошел целый день, вечер подошел а немец все никак не может придвинуться к мальчику… эти долбанные солдаты, слуги и лишние заботы по подписям ему, великой стране с удовольствием мешали встретиться с казахской ССР! А вот сейчас, он должен вроде быть свободен, и находиться в отеле которое забронировало советское правительство… эх, интересно что он там делает? — Вечер накрыл Берлин тяжелой, серой сранью. В Рейхканцелярии воняло табаком, дешевым пойлом и этой чертовой бумажной волокитой, от которой уже тошнило. Гитлер свалил, оставив Рейха разгребать остатки, но тот не спешил. Он сжимал в руке бокал со шнапсом так, что костяшки побелели — внутри всё кипело, как в котле с проклятой желчью. Вместо того чтобы уйти в свои покои и просто выспаться, его ноги сами принесли его в боковой зал. Там, блять, был кабинет этой ебанной славянской падали что был его рабом на цепи… И лучше бы он прошел мимо. Польша — эта сломленная, униженная мразь — сидела на софе. Но ей было похуй на всё вокруг, её глаза, как у голодной суки, были прикованы к одному человеку. Казахстан. Рейх замер в дверях. Бокал в руке опасно хрустнул. *«Какого хуя он позволяет этому отродью так на себя пялиться?»* — внутри всё заскрежетало, как ржавые шестеренки в голове. Казахстан… этот чертов «холодный джентльмен». В тусклом свете ламп он выглядел нереально, блять, опасно. Стоял вполоборота, о чем-то тихо шептал поляку. Его рука в перчатке небрежно лежала на спинке кресла, и когда этот ублюдок Польша подался вперед, разглядывая какой-то гостинец из степей, их плечи… они, сука, соприкоснулись. А дальше случилось то, от чего у Рейха перехватило дыхание, будто ему в легкие залили свинец. Поляк, чувствуя себя в безопасности рядом с этим «тихим упырем», протянул руку и коснулся основания желтого крыла Казахстана. Тот не отшатнулся. Напротив — он наклонил голову, и в той позе, в этой ебаной тишине, Рейху показалось, что на скрытом маской лице промелькнула тень той самой мягкости, которую пернатый так тщательно прятал от всего мира. — Слишком близко, падаль, — прошипел Рейх, едва не раздавив стекло в ладони. В голове пульсировало: *«Не смей. Не смей, блять, прикасаться к нему своими грязными руками!»*. Он не должен был этого хотеть. Не должен был мечтать оказаться на месте этого славянского куска дерьма. Ревность ударила в виски сильнее, чем самый крепкий шнапс. Почему этот азиатский принц — холодный, недосягаемый, правильный до тошноты — дарит своё тепло *ему*, а не тому, кто готов ради него перевернуть мир? Кто готов преклонить перед ним колени и целовать каждый дюйм кожи, если бы эта сука позволила? Рейх сделал шаг вперед. Сапоги гулко ударились о паркет, как выстрелы. — Я полагал, советские делегаты здесь для обсуждения логистики, а не для сопливых бесед с… проигравшими, — голос Рейха был обманчиво ровным, пропитанным той самой наглостью, от которой у дипломатов начиналась паническая атака. Он подошел вплотную, встал прямо за спиной Казахстана. От того пахло степными травами и почему-то холодным, острым металлом. Рейха передернуло от желания схватить это «недоразумение» за шиворот, прижать к стене и вытрясти из него всю эту холодную спесь. — Надеюсь, мой друг, ты не тратишь своё драгоценное время на жалость к тем, кто уже сгнил для истории? — Рейх наклонился, его дыхание опалило плечо Казахстана, и он с животным удовольствием отметил, как тот напрягся, как замерли его крылья. *«Смотри на меня. Только на меня, ты, мелкий ублюдок»*. Рейх едва сдерживался, чтобы не перейти на открытый рык. В комнате стоял приторный запах дешевого польского табака, смешанный с ароматом сладкого чая, который этот азиатский «принц» притащил сюда в качестве подачки. Какая, блять, ирония: лидеры мира кроят границы, вершат судьбы, а эти двое устроили тут, сука, светские посиделки? — Я полагал, что советские делегаты здесь для обсуждения логистики, а не для сопливых бесед с… проигравшими, — голос Рейха, пропитанный ядом, желчью и невыветрившимся шнапсом, буквально разрезал воздух, как лезвие. Он подошел вплотную, встал за спиной Казахстана. Тот даже не дернулся, лишь вдохнул чуть глубже — размеренно, спокойно, как будто он здесь хозяин ситуации, а не Рейх. И это выбесило немца до дрожи. Внутри всё заныло — противно, до тошноты, до скрежета в зубах. Он был выше, на целую голову выше этого мелкого упыря в шинели, но почему-то чувствовал себя так, будто именно он сейчас стоит на ковре перед экзаменатором и ждет приговора. Казахстан медленно повернул голову. Маска — эта чертова, безликая, ненавистная преграда — смотрела прямо в глаза Рейху. Он не боялся. В этом спокойствии читалось такое глубокое, врожденное, аристократическое презрение к немецкому насилию, что Рейха передернуло. Азиат ненавидел этот захват. Глубоко внутри он считал Рейха просто бешеным псом, который по недоразумению возомнил себя вершиной эволюции. Для Казахстана — народа, веками видевшего гнет и выживавшего там, где другие бы сдохли — то, что Рейх творил с Польшей, было не «триумфом воли», а грязным, подлым актом, достойным только презрения. — Господин Рейх, — голос Казахстана был ровным, как горный лед, от которого веет могильным холодом. — Разве мы не закончили с бумажками по разделу этого «мусора»? Или вы пришли проверить, достаточно ли усердно мы избавляемся от тех, кто вам неугоден? Рейх оскалился, игнорируя колкость. Его взгляд скользил по плечам мальчишки — таким узким под тяжелым сукном, по этим ебаным желтым крыльям, которые так и хотелось вырвать из этого спокойного состояния, заставить их сжаться в испуге, в агонии или… в дикой, животной страсти. — Ты такой, сука, правильный, — прошипел Рейх, наклоняясь к самому уху Казахстана, чувствуя, как горячая кожа под воротником манит, как запретный плод. — Весь такой принципиальный. А знаешь, что будет, если я сейчас просто возьму тебя за шиворот, вышвырну этого поляка вон, и мы посмотрим, сколько в тебе осталось от «джентльмена», когда я раздавлю твою чертову маску? Он невольно коснулся пальцами воротника шинели, чувствуя под перчаткой холод металла. В голове тут же вспыхнула картинка, от которой дыхание сбилось в хрип: как он срывает эту проклятую маску, видит шок в этих невозможных голубых глазах, видит *настоящее* женское лицо — и как этот холодный «мальчик» начинает выть под ним от боли и удовольствия, теряя всё свое надменное высокомерие. — Польша — мой друг, — отрезал Казахстан, начисто игнорируя угрозу. — А вы, Рейх, просто мелкий, наглый ублюдок, который дорвался до власти и теперь не знает, куда слить свою гнилую желчь. Рейх вцепился в его плечо. Сжал так, что ткань предательски хрустнула, а под пальцами проступила жесткая линия мышц. Ему хотелось одновременно ударить его — впечатать в пол — и прижать к себе так сильно, чтобы сломать кости, чтобы вбить в него единственную мысль: «Ты мой. Ты даже не представляешь, как сильно я хочу, чтобы ты наконец-то перестал делать вид, что я для тебя пустое место». — Ты меня бесишь, — прорычал немец, чувствуя, как слюна скапливается во рту от нахлынувшего возбуждения. — Ты, чертов азиат, строишь из себя святошу, а я вижу, как ты смотришь на меня, когда думаешь, что я не замечаю. Ты хочешь этого не меньше моего, просто у тебя кишка тонка признать, что ты мечтаешь о том, как «арийский ублюдок» разорвет тебя в клочья. Воздух в комнате стал тяжелым, как свинец. Польша, до этого момента тихо сидевший на краю софы, буквально вжался в обивку. Его глаза, расширенные от ужаса, метались между Рейхом, чьи пальцы всё ещё до боли впивались в плечо Казахстана, и самим Казахстаном. До него наконец дошло. Он смотрел на то, как великий «арийский лидер» — этот напыщенный индюк, что только что рассуждал о чистоте крови и превосходстве — сейчас с каким-то болезненным, лихорадочным блеском в глазах пожирал взглядом его друга. Польша не просто понял. Он осознал весь пиздец происходящего: 23-летний немец втюрился в 17-летнего азиатского «мальчишку». Это было не просто странно — это было в высшей степени опасно и до тошноты комично. Поляк сглотнул, боясь даже пискнуть. В Рейхканцелярии, в логове зверя, один враг только что безмолвно признался в своей «нетрадиционной» страсти к другому, при этом открыто угрожая изнасиловать его прямо здесь и сейчас. В этот момент дверь с сухим стуком отворилась. — Что здесь происходит? — голос СССР прозвучал низко и сухо. Сталинский режим не терпел заминок. Иосиф Виссарионович, маячивший за спиной Союза, прищурился, окидывая взглядом странную сцену: Рейх, нависший над Казахстаном, словно коршун, и вцепившийся в его шинель, и остолбеневший Казахстан, который стоял с абсолютно «каменным» лицом. Сам Казахстан был в полнейшем недоумении. Он привык к нападкам, к спорам о политике, к агрессии, но такого напора, пропитанного чем-то липким, сексуальным и безумным, он от немца не ожидал. В его голове не укладывалось, что этот бешеный пес сейчас открыто «домогается» его на глазах у отца. — Товарищ Рейх? — СССР сделал шаг вперед, его тяжелый взгляд переместился с руки немца на плечо своей племянницы. Союз не понимал подоплеки — он видел лишь грубость, неуважение к протоколу и странную нервозность своего «союзника». — Вы что-то хотели обсудить с Казахстаном? Или у нас возникли проблемы с пониманием условий пакта? Рейх резко отдернул руку, как будто его ударило током. Он выпрямился, поправляя мундир, и его лицо мгновенно приняло привычную маску высокомерного презрения. Внутри него все клокотало от ярости — момент был испорчен, его «тайное» влечение чуть не стало явным для всех этих недоумков. — Мы просто обсуждали… политику, — процедил Рейх, бросив на Казахстан последний, полный ненависти и желания взгляд. — И методы воспитания… «непокорных». Он развернулся на каблуках, чувствуя, как на него во все глаза смотрит Польша, в глазах которого читался немой ужас и омерзение. «Ну и смотри, чертов раб», — подумал Рейх, выходя из комнаты. — «Ты еще даже не представляешь, что я сделаю с твоим драгоценным азиатом, когда останусь с ним наедине». — Рейх вышел, хлопнув дверью так, что в зале с потолка посыпалась штукатурка. В воздухе завис тяжелый, электрический озон — смесь его фанатичной ненависти и грязного, липкого возбуждения. Польша, вжавшись в обивку софы, мелко дрожал. Для него, раздавленного между двумя молотами, это было привычное состояние — состояние «расходного материала» при разделе Европы. Но сейчас, глядя на Союз, он почувствовал, как по спине пробежал ледяной пот. Сталин, маячивший за спиной СССР, окинул обоих «крылатых» взглядом, от которого кровь стыла в жилах — словно он прямо сейчас взвешивал, чья смерть принесет больше выгоды для плана пятилетки. Для него эти «птицы», что Казахстан, что несчастный поляк, были лишь пешками на большой шахматной доске, где жертвы были неизбежны. Союз, однако, мгновенно сменил маску хищника на подобие «отцовской» заботы, стоило ему повернуться к Казахстану. Стальная твердость, которой он только что давил Рейха, испарилась, сменившись чем-то почти пугающим. Он подошел к сыну, бережно огладив воротник его шинели, словно проверяя, не оставил ли этот ариец на нем своей грязи. — Всё в порядке, родной? — голос Союза стал вкрадчивым, почти интимным, что на фоне дележки территорий звучало как сюрреалистичный бред. — Эта фашистская тварь не посмела тебя задеть? Казахстан, застывший статуей в своей маске, лишь едва заметно склонил голову. Это была странная сцена: страна, чей народ сам прошел через чистилище коллективизации и репрессий, сейчас была под «защитой» своего главного палача. Союз смотрел на него не как на республику, а как на сокровище, которое он скрывал от всего мира, как на единственный чистый актив в своей кровавой империи. Сталин недовольно хмыкнул, скривив губы в ядовитой усмешке. Его бесила эта сентиментальность Союза к «старшенькому». В его понимании республика — это сталь, нефть и верность, а не повод для нежности. — Товарищ Союз, — голос Сталина прозвучал сухо и отрывисто, возвращая всех к реальности. — Мы здесь не для того, чтобы возиться с детьми. У нас Польша еще не до конца разобрана по полочкам, а вы тут… Союз даже не обернулся, его рука всё ещё лежала на плече Казахстана, защищая его от этого ядовитого взгляда. — Он мой сын, Иосиф Виссарионович, — холодно отрезал СССР, и в его голосе проскользнула сталь, которую не слышал никто, кроме тех, кто покушался на самое дорогое. — И это не обсуждается. Польша сидел, боясь лишний раз вдохнуть. Он видел, как Союз поправляет маску на лице Казахстана, словно боясь, что она сдвинется хоть на миллиметр. Поляк понимал: если этот собственнический, почти болезненный инстинкт Союза столкнется с извращенной, похотливой одержимостью Рейха, то Берлин разлетится в щепки. Союз бросил на поляка взгляд, в котором читалось полное отсутствие жалости — для него Польша был лишь поверженной декорацией. — Пойдем, — отрезал он, увлекая Казахстан за собой. — Здесь слишком много грязи, чтобы ты дышал этим воздухом. Казахстан послушно сделал шаг, но перед самым выходом обернулся. Его взгляд — холодный, пронзительный — на мгновение встретился с глазами поляка. В этом коротком кивке была не жалость, а что-то более опасное: молчаливое признание вины за то, что его народ стал инструментом в руках Союза, и немое обещание не забыть того, кто сейчас обречен. Это был жест джентльмена, знающего, что завтра их обоих могут стереть с карты, и именно этот жест, этот «неправильный» акт гуманности в мире абсолютного зла, казался Польше самым страшным из всего, что он сегодня видел.