Секретик

Ночь над Берлином висела тяжелая, свинцовая и перевесила за полночь. В отеле, где окопалась советская делегация, стояла такая тишина, что было слышно, как гудит ветер за окном и как где-то вдали лязгает техника — немецкая машина, не знающая усталости. Казахстан сидел в своих покоях, сбросив с плеч эту чертову шинель, ставшую ему уже почти кожей. Легкая рубашка, прилипшая к телу, не спасала от духоты. Волосы, черные как безлунная ночь, разметались по плечам, а маска — эта поганая граница, что отделяла личность от мира — лежала на столе, безжизненная и пустая. Он чувствовал себя выпотрошенным. Весь этот политический цирк, эти фальшивые улыбки Сталина, эта пышущая ненавистью глотка Рейха… Он подошел к зеркалу, глядя в собственные глаза. На него смотрела девушка — тонкие черты, азиатская хрупкость и та самая холодная, каменная отстраненность, которая сводила с ума пол-Европы. Те же тонкие скулы лица, те же как небо светло голубые глаза доставшиеся от отца, Алашской автономии, а чуть после и от дедушки и родного брата российской империи… муж ее бабушки, казахского ханства… имперская Россия. Впрочем это не так важно, все равно эту внешность никто и не увидит по крайней мере… Вдруг за дверью раздался тяжелый, уверенный шаг. Не стук. *Шаг*. Дверь, которую она, по идиотской самоуверенности, не заперла — ведь кто, блять, посмеет вломиться к «сыну» СССР? — тихо скрипнула. Казахстан даже не обернулась, её пальцы инстинктивно впились в край маски на столе. — Уходи, — голос прозвучал тихо, но в нём звенела такая сталь, что любой другой отступил бы. Рейх вошел, даже не пытаясь притвориться вежливым. Он выглядел как черт: мундир расстегнут, волосы растрепаны, глаза лихорадочно блестят. Он был пьян — не шнапсом, нет. В нём кипел тот самый коктейль из адреналина и больной, животной одержимости, который выжигал всё человеческое изнутри. — Ну что, «джентльмен», — Рейх закрыл дверь спиной и прислонился к ней, сканируя фигуру Казахстана взглядом, от которого, казалось, загорались обои. — Вся эта сучья мишура с масками осталась в канцелярии? Он двинулся вперед, хищно, неторопливо. Казахстан медленно обернулась. Её глаза-льдинки впились в него с таким холодом, что Рейха должно было отрезвить. Но он лишь остолбенел. Всё его мироздание, вся его блядская идеология о «мужском соперничестве», о «равном враге» — всё это в одну секунду превратилось в труху. Перед ним стояла не «республика», не «сын Союза» и не «мальчишка-упырь». Перед ним стояла девушка. Такая пугающе красивая, такая хрупкая и при этом такая недосягаемая в своей невозмутимости, что у Рейха перехватило дыхание. «Бабочки» в животе сменились ударом под дых — тяжелым, глухим. — Ты… — Рейх запнулся, и на его лице впервые промелькнуло нечто, похожее на искреннее, животное потрясение. Его перекосило от осознания: — Так вот какой секрет твой «папаша» прятал за этой железной занавеской. Ты — девка. Он сократил дистанцию рывком. Теперь он нависал над ней — 185 сантиметров чистой, неукротимой ярости и вожделения против её 170. Он был шокирован, удивлен ведь немец сегодня не мало от чего отказался ради него… тоесть нее. Он готов был подавить свою гордость, свою гомофобию и принять что великий ариец и лидер… ляжет и отдастся этому маленькому мальчику, как в тех сокровенных желаниях и снах, как в тех воображаемых мыслях и местах где он с радостью нагинаеться и стонет под хваткой этого восточного джентельмена...но судьба видимо его богословила и поняла… хоть немец и не против был и первых вариантов и своих мыслей. Его напор стал липким, грязным, удушающим. — Какая, сука, ирония, — прохрипел он, вжимаясь в её личное пространство, вдыхая запах степных трав, от которого у него сносило крышу. — Ты — баба. А я… я ведь готов был сдохнуть, лишь бы ты посмотрел на меня не как на пустое место. Я готов был ползать перед тобой на коленях, даже когда думал, что ты — пацан. Он протянул руку, желая коснуться её щеки — жест, полный неожиданной, почти болезненной нежности, — но тут же перехватил себя, сжав кулак так, что костяшки побелели. Он ненавидел свою слабость перед ней. — Ну же, — прошептал он, нависая над ней всей массой, чувствуя, как его собственное сердце колотится о ребра, как бешеный зверь. — Ты ведь знаешь, что будет, если я сейчас расскажу твоему «папочке», что его драгоценная корзиночка не просто нарушила протокол, а заманила меня в спальню? Ты ведь понимаешь, что я могу сделать с тобой прямо здесь, пока Союз спит в соседней комнате, думая, что оберегает «мальчика»? Ты в моих руках, дрянь. И ты это знаешь. Рейх замер, тяжело дыша, ожидая удара или крика, но Казахстан не шелохнулась. Её лицо, лишенное маски, казалось высеченным из мрамора — спокойное, отстраненное, пугающе красивое. Она медленно выдохнула, и в этом движении было больше достоинства, чем во всей имперской спеси Рейха. — Последствия, Рейх, — её голос прозвучал низко, почти бархатно, без тени страха. Она сделала полшага навстречу, нарушая его личное пространство, сокращая дистанцию до опасного минимума. — Ты ведь знаешь, что будет, если шум поднимется сейчас? СССР не просто выставит тебя за дверь. Он уничтожит тебя здесь, на твоей же территории, и никакие пакты не спасут твой драгоценный Третий Рейх от того, что случится с «арийским гостем», который посмел прикоснуться к его «корзиночке». Рейх дернулся, его глаза сузились, но он не отступил. Она видела, как ходят желваки на его скулах. Тогда она изменила тактику. Казахстан чуть наклонила голову, и на её губах, вопреки всему, промелькнула едва заметная, почти ласковая улыбка — та самая, что сводила с ума светских дам и юных принцесс. Она подняла руку и, вместо того чтобы оттолкнуть его, кончиками пальцев коснулась лацкана его расстегнутого мундира, поправляя его с подчеркнутой, почти интимной аккуратностью. — Ты такой неспокойный, — прошептала она, и её тон стал обволакивающим, мягким, лишенным всякой агрессии. — Столько злости в таком красивом мужчине. Тебе не кажется, что ты зря тратишь время на угрозы, когда мог бы просто… попросить? Рейх опешил. Он ожидал чего угодно: крика, слез, презрительного плевка, но только не этой обманчивой, дьявольски притягательной мягкости. Он замер, чувствуя, как прикосновение её пальцев к мундиру прошивает его электрическим разрядом. В её глазах — тех самых голубых, холодных, азиатских — отразилась вдруг такая пугающая глубина, что он на мгновение забыл, как дышать. — Ты ведешь себя как напуганный мальчишка, который хочет отобрать игрушку, чтобы доказать свою значимость, — она продолжала гладить его по груди правой рукой, осторожно не заметно так приятно для немца положила свою руку на его талию, и каждое чертово движение было выверенным, спокойным, доминирующим в своей нежности. — Но я не игрушка, Рейх. И я не «девка», которую можно запугать. Она сделала еще один шаг, так что теперь Рейх упирался спиной в дверь. Она была ниже, но сейчас, в этой игре, она казалась выше его на голову. — Если ты хочешь «унижений» или чего-то еще, — её шепот стал почти неразличимым, полным того самого «женского» магнетизма, перед которым не мог устоять никто, — то ты пришел не по адресу с этим топором. Тебе нужно научиться просить у меня… совершенно иначе. Рейх почувствовал, как земля уходит из-под ног. В голове пульсировало одно: «Она меня ломает. Она сейчас сделает со мной то же, что делает с этими бабами». Он сжал её запястье — не больно, но властно, пытаясь перехватить инициативу, хотя внутри него всё кричало о том, что он уже проиграл этот раунд. — Ты играешь с огнем, — прохрипел он, глядя на неё уже не с ненавистью, а с тем самым смущающим состоянием, который он так отчаянно пытался скрыть. — Ты хоть понимаешь, что я сейчас готов сделать с тобой, чтобы стереть эту твою улыбку? Это ловушка, в которую он зашел сам, даже не осознав, как захлопнулась дверца. Рейх, привыкший всегда диктовать свои условия, сейчас чувствовал себя как загнанный зверь, который внезапно обнаружил, что клетка, в которую он так рвался, выстлана бархатом. Он хотел оскалиться, хотел рявкнуть что-то в духе своей нацистской идеологии, хотел вбить её в стену и показать, кто здесь господин, но слова застряли в горле. Вся эта «арийская спесь» разбивалась о её взгляд. Он смотрел в эти голубые глаза, которые видели историю куда длиннее, чем вся его молодая и яростная страна, и чувствовал, как его воля, всегда железная и острая, плавится, словно воск на огне. «Это нелогично. Это сука… невозможно», — проносилось в его затуманенном мозгу. Быть под обаянием Казахстана было опасно. Это было сродни зависимости — осознавать, что перед тобой «враг», «азиат», «стандарт роста 170 см», но при этом чувствовать, как внутри всё переворачивается от одного её жеста. Он был пленником собственного влечения, и это было для него горше любой потери территории. Его рука, сжимавшая её запястье, ослабла. Он чувствовал под перчаткой тепло её кожи, и это тепло казалось сейчас самым желанным и самым запретным наркотиком в мире. Его дыхание стало тяжелым, прерывистым. Рейх сглотнул, пытаясь вернуть контроль, но он был полностью обезоружен. Ее харизма, отточенная на разбивании сердец и очаровании самых высокопоставленных дам, работала на нем, как безотказный механизм. — Ты… — он выдохнул, и в этом звуке не осталось ни капли былой угрозы, лишь хриплый, почти болезненный голод. — Ты ведь знаешь, что делаешь, не так ли? Ты ведешь себя так, словно я — ручная собака, которую можно приучить к поводку. Он подался вперед, почти касаясь её лба своим. Его лицо исказила гримаса — смесь отвращения к самому себе и неистовой жажды обладания. — Я должен тебя уничтожить. Я должен был приказать своим людям выбить из тебя этот дух джентльменства еще в тот день, когда впервые увидел, — его голос сорвался на шепот. — Но вместо этого… я стою здесь, как последний придурок, и умоляю тебя не отстраняться. Он, великий завоеватель, «красивый ублюдок» Третьего Рейха, который привык брать всё силой, сейчас был готов отдать всё за то, чтобы эта девушка — этот «холодный камень», что теперь казался ему воплощением всего самого желанного — просто позволила ему остаться здесь еще на минуту. Он попал в ловушку собственной ревности и того самого обаяния, которое вознесло Казахстан на вершину мирового топа. — Скажи мне, — он почти уткнулся носом в её шею, вдыхая запах степного ветра и спокойствия, который так контрастировал с его собственным запахом гари и пороха. — Ты всегда такая… чертовски правильная с теми, кого ненавидишь? Или я первый, кто заставил тебя хотя бы немного сменить этот ледяной тон? Казахстан не была бы собой, если бы не умела мастерски управлять ситуацией. Она видела, как в глазах немца — этого вечного буяна и наглеца — на смену ярости приходит мучительная жажда. Он был «не плох» внешне, и где-то на задворках сознания она признавала это: статный, жесткий, типично «горячий» тип, от которого у многих стран кружилась голова. Но сейчас он был лишь раздражающим фактором, который нужно было успокоить, прежде чем он натворит бед. Она видела, как его дыхание сбилось, как он начал терять эту свою фанатичную уверенность. Казахстан не стала отступать. Напротив, она сделала движение ещё более решительным — загнала его в угол, прижав спиной к тяжелой дубовой двери покоев. Это был зеркальный ответ на его недавнюю агрессию, только её доминирование было куда опаснее: оно было холодным, точным и расчетливым. Её пальцы продолжали медленно, почти гипнотически очерчивать контуры его мундира, чувствуя под тканью напряжение мышц. Затем, с легкой, почти издевательской грацией, она скользнула рукой ниже, уверенно ложась ладонью на его талию. Это прикосновение было сродни клейму — спокойным, собственническим, лишающим Рейха последних остатков контроля. — Ты такой шумный, Рейх, — прошептала она, чуть наклонив голову так, что её темные волосы коснулись его щеки. В её голосе проскользнула та самая обволакивающая ласка, которую она приберегала для женщин, но сейчас адресовала этому взбесившемуся «арийцу». — Все эти крики, вся эта кровь, которую ты проливаешь ради своих идеалов… это просто способ скрыть то, как сильно ты на самом деле боишься остаться ни с чем. Она слегка надавила рукой на его талию, притягивая его ближе, заставляя его почувствовать, насколько на самом деле тонка грань между тем, чтобы её ненавидеть, и тем, чтобы её желать. — Посмотри на себя. Ты дрожишь, — добавила она, и в её тоне промелькнула насмешка, смешанная с пугающей нежностью. — Ты так отчаянно хочешь быть первым, хочешь быть на вершине… но сейчас ты здесь, в углу, и позволяешь мне делать с собой всё, что я захочу. Ты ведь понимаешь, что теперь ты мой? Не как завоеватель, а как человек, который не может сделать и вдоха без того, чтобы я не разрешила. Рейх замер. Он был в ловушке — прижат к двери, лишен своей воли, одурманен близостью девушки, которая, казалось, читала его как раскрытую книгу. В его глазах отражалась настоящая агония — он хотел сорваться, хотел схватить её за плечи и прокричать, что он великий Рейх, но её рука на талии, её спокойный, уверенный взгляд и эта дьявольская харизма парализовали его. — Успокойся, — приказала она, и в этом приказе не было ни капли крика, только холодная, абсолютная власть. — Если хочешь играть в эту игру, то научись стоять смирно. Она чуть погладила его грудь, чувствуя, как бешеный ритм его сердца отдает под её ладонью. На секунду в комнате стало так тихо, что Рейх отчетливо услышал, как за дверью — где-то в коридорах отеля — проходят солдаты Союза. А вот сама Казахстан…была раздраженна и внутренне недовольна. Ей даже пришлось обращаться с ним как с женщиной, пришлось эти мыльные и нелепые слова выговаривать, хоть она и не любила общаться с мужскими странами. В основном она общалась лишь с отцом братьями и парочкой друзьями, а тут эта козявка в виде арийца который буквально признался в любви..! Ну и че ей скажете, делать?! А?! Щещещнски сыгин, вечно эти европейские котакбасы хуйней страдают..! Это была точка невозврата. Рейх, уже окончательно потерявший связь с реальностью, дернулся — инстинктивная попытка восстановить свою «арийскую» вертикаль, вернуть себе контроль. Но Казахстан… эта чертова «ледяная глыба» даже не шелохнулась. Она знала: если этот бешеный пес сорвется сейчас, он разнесет тут всё к чертям, разбудит СССР, и тогда их обоих ждет такая кровавая каша, что от Рейхканцелярии останется только пепел. Рейх рванулся, с силой вминаясь плечами в дверь. Его глаза, еще мгновение назад затуманенные, вспыхнули неистовым, болезненным огнем. — Пусти, сука! — прорычал он, пытаясь вывернуть плечо. Его трясло. Он ненавидел себя за то, как низко пал, как позволил этой «девке» поставить себя в положение послушного, блять, пса. Но Казахстан лишь сильнее вжала ладонь в его талию, притягивая обратно, впечатывая в себя. Её лицо — непроницаемая маска из спокойствия, но в глазах, в этих пронзительных голубых омутах, плескалась такая ледяная, властная решимость, что Рейха прошибло потом. — Ты хочешь, чтобы отец вошел сюда и увидел, как «великий» лидер Третьего Рейха в два часа ночи бьется в истерике в моей спальне? — её голос ударил хлыстом, жестко, отрезвляюще. — Ты хочешь, чтобы нас обоих стерли в порошок, потому что у тебя не хватило мозгов держать язык за зубами? Ты — буйный, Рейх, но сейчас ты ведешь себя как последний идиот. Она видела, как он сжал зубы до боли, как в его взгляде идет война — между яростью и осознанием, что она права. В воздухе стоял густой, тяжелый пиздец, готовый взорваться. «Так не пойдет», — мелькнуло в её голове. — «Надо его заткнуть. Срочно». Казахстан, не сводя с него пристального взгляда, подалась вперед. В этом движении не было страха — только холодный, расчетливый риск. Она прижалась лбом к его лбу, и на секунду — на одно бесконечное, безумное мгновение — их дыхание смешалось. — Успокойся, — прошептала она прямо ему в губы, и в её тоне вдруг проскользнула та самая, редкая для неё, парализующая нежность. Прежде чем он успел хоть что-то осознать, она накрыла его губы своими. Это было не похоже на те грязные, извращенные фантазии, что разъедали мозг Рейха. Это был её первый поцелуй — холодный, целомудренный, но с таким отчаянно-собственническим напором, что у немца подкосились ноги. Он замер, прижатый к двери. Руки, которые секунду назад рвали ткань в попытке освободиться, бессильно повисли, а затем судорожно вцепились в рубашку Казахстана. Рейх, этот наглый, самоуверенный ублюдок, задохнулся, как выброшенная на берег рыба. Поцелуй длился всего несколько секунд, но для него это была вечность, в которой к чертям полетели идеологии, границы, война и само понятие «арийского превосходства». Она отстранилась первой, всё так же удерживая свою руку на его талии, и посмотрела на него с легкой, почти снисходительной усмешкой — как смотрят на прирученного зверя. — Ну? — негромко спросила она, видя, как его лицо из бледного стало пунцовым, а в глазах читается полный, абсолютный эмоциональный крах. — Теперь ты достаточно спокоен, чтобы вести себя тихо, или мне нужно повторить тебе чертов котакбас? Рейх смотрел на неё — на эту «девочку», которая одним движением превратила его в послушную марионетку, — и не мог вымолвить ни слова, хоть и пропустил какое-то непонятное слово мимо ушей... Его мир только что перевернулся, сгорел и восстал из пепла в новом, уродливом виде. Он был сломлен. И, что самое страшное, ему это, сука, нравилось.