Секретик

Следующее утро встретило Берлин серым, промозглым туманом, который лип к окнам Рейхканцелярии, словно грязная вата. Казахстан, уже в привычной шинели и маске, стоял за спиной СССР на очередном заседании, слушая, как скрипят перья по бумаге и как Сталин сухо диктует условия очередного пункта. В голове — пустота и одновременно гул, похожий на тот, что бывает после долгого перелёта. Она почти не спала. Всю ночь она ворочалась в гостиничной постели, глядя в потолок и прокручивая в голове события прошлого вечера. Его руки, его дыхание, его хриплый шёпот. И поцелуй. Тот самый, которым она его заткнула, но который почему-то до сих пор жёг губы. «Идиот», — думала она, переворачиваясь на другой бок. «Европейский котакбас недоделанный. Зачем он вообще пришёл? Зачем признался? И главное — зачем я позволила ему остаться?» Она злилась. На него — за его навязчивость. На себя — за то, что где-то глубоко внутри, в самом тёмном и запретном уголке, ей стало любопытно. Что будет дальше? К утру она приняла решение: делать вид, что ничего не было. Протокол, документы, подписи — и домой, в Москву, под защиту отцовской шинели. Но судьба, как всегда, распорядилась иначе. — Обед наступил быстро. Сталин и СССР ушли в малый зал для переговоров с Гитлером, оставив Казахстан разбирать бумаги в приёмной. В коридорах Рейхканцелярии было пусто — охрана сменилась, слуги разбежались по своим делам. Тишина давила на уши. И в этой тишине раздался голос: — Казахстан? Она подняла голову. В дверях стоял Польша — бледный, взъерошенный, с каким-то лихорадочным блеском в глазах. Он мял в руках конверт, и вид у него был такой, будто он только что сбежал из застенков гестапо. — Я... мне нужна твоя помощь, — проговорил поляк, косясь по сторонам. — Рейх сказал, что я могу забрать документы по перемирию... но я не знаю, в каком кабинете они лежат. Он велел мне найти тебя. Казахстан нахмурился. Что-то было не так. Польша никогда не выглядел так взволнованно — обычно он был просто напуган, а сейчас в его глазах читалось что-то похожее на отчаяние. — Почему ты пришёл ко мне? — спросил он, медленно поднимаясь из-за стола. — Потому что... — Польша оглянулся на коридор и понизил голос до шёпота: — Потому что Рейх приказал. Сказал, если я не приведу тебя в его кабинет через пять минут, он подпишет приказ о моей окончательной ликвидации. Не как государства — как личности. Он сотрёт меня с лица земли, Казахстан. Ты же знаешь, он может. Казахстан вздохнула. Внутри неё всколыхнулась глухая злость. «Опять он. Опять этот бешеный немец со своими играми. Использовать Польшу как приманку — до чего жалко». Она знала, что если не пойдёт, Рейх действительно может выполнить угрозу. Он был непредсказуем и мстителен, особенно когда дело касалось её. — Хорошо, — сказала она ровно. — Веди. Польша выдохнул с таким облегчением, будто ему только что сняли петлю с шеи. Он быстро зашагал по коридору, то и дело оглядываясь, словно боялся, что она передумает. Кабинет Рейха находился в конце длинного, тускло освещённого коридора. Польша остановился у двери, толкнул её, и Казахстан вошла внутрь. Дверь за ней захлопнулась, и она услышала щелчок замка. — Можешь идти, — раздался голос Рейха. Он стоял у окна, спиной к ним, и смотрел на серый берлинский пейзаж. — Ты своё дело сделал, поляк. Проваливай. Польша, не говоря ни слова, пулей вылетел из кабинета. Дверь снова захлопнулась, и в комнате повисла тяжёлая тишина. Казахстан стояла у входа, скрестив руки на груди. Её маска — холодная, безликая — была направлена прямо на Рейха. Она чувствовала, как под тканью шинели напряглись мышцы. — Ты опустился до того, чтобы использовать поляка как посыльного, — сказала она с лёгкой насмешкой в голосе. — Это новое дно даже для тебя. Рейх медленно обернулся. Он выглядел иначе, чем вчера: мундир застёгнут, волосы аккуратно зачёсаны, на лице — привычная маска высокомерия. Но его глаза... В них горело то же самое — жаркое, болезненное, голодное пламя. — Ты права, — тихо сказал он, делая шаг к ней. — Это было низко. Но я знал, что ты не придёшь по своей воле. Ты избегаешь меня с утра. Он остановился в паре метров от неё, и Казахстан заметила, как дрожат его пальцы, сжатые в кулаки. — Я не избегаю, — холодно ответила она. — Я выполняю свои обязанности. Это ты устроил спектакль с Польшей, вместо того чтобы просто подойти и сказать то, что хочешь. Рейх усмехнулся, но в этой усмешке не было прежней наглости. Только горечь. — Ты бы не стала слушать. Ты бы ушла, сославшись на протокол, на отца, на Сталина. Я знаю тебя, Казахстан. Ты — как крепость, которую невозможно взять штурмом. Он сделал ещё шаг, и теперь между ними оставалось меньше метра. — Но я хочу попробовать иначе, — его голос стал тише, мягче. — Без криков. Без угроз. Просто... поговорить. Казахстан молчала. Внутри неё боролись два чувства: желание развернуться и уйти, хлопнув дверью, и странное, почти болезненное любопытство. Она не привыкла, чтобы с ней говорили так — без напора, без агрессии. Это было ново и оттого опасно. — Говори, — коротко бросила она. Рейх выдохнул, словно сбрасывая с плеч тяжёлый груз. Он подошёл к ней ещё ближе, и теперь она видела, как его глаза — эти тёмно-голубые, почти прозрачные — смотрят на неё с такой открытой, беззащитной нежностью, что у неё перехватило дыхание. — Я не спал всю ночь, — признался он, и в его голосе проскользнула та самая хрипотца, которую она запомнила ещё вчера. — Я лежал и думал о тебе. О том, как ты смотришь на меня — холодно, равнодушно, будто я пустое место. И о том, как я хочу, чтобы ты посмотрела на меня иначе. Он протянул руку и коснулся края её маски. Казахстан напряглась, но не отстранилась. — Я не прошу тебя любить меня, — прошептал он. — Я прошу только одного: дай мне шанс. Не как врагу. Как мужчине, который... который не может дышать без тебя. Казахстан моргнула недоуменно глядя на этого еблана из под маски. В голове пронеслась мысль: «Он серьёзно. Тьфу ты, Он, блять, реально серьёзно». Вчера она думала, что это просто пьяный бред, прихоть избалованного властью ублюдка. Но сейчас, глядя в его глаза, она видела, что это не так. Он действительно был готов стоять перед ней на коленях. — Ты понимаешь, что это безумие? — спросила она, и в её голосе прозвучала не злость, а скорее усталое недоумение. — Ты — Рейх. Я — Казахстан. Твоя идеология, моя маска, наши страны... Это никогда не будет нормально. И нас за это не плохо так отхуячат — А мне и не нужно нормально, — перебил он, и в его голосе зазвенела сталь, которая сменилась мольбой. — Мне нужно, чтобы ты просто была рядом. Хотя бы сегодня. Хотя бы сейчас. Казахстан тяжело вздохнула. Она чувствовала, как её хладнокровие начинает давать трещины. Чёрт бы побрал этого немца с его признаниями и его глазами, в которых плескалась такая боль, что у неё самой начинало ныть в груди. И тогда она приняла решение. — Хорошо, — сказала она, и это слово повисло в воздухе, как выстрел. — Но у меня есть условия. Рейх замер, не веря своим ушам. — Говори. Она отодвинула его руку от своей маски и, к его полному изумлению, сама медленно сняла её, положив на край стола. В сумраке кабинета её лицо — бледное, точеное, с этими небесно-голубыми глазами — казалось почти нереальным. — Во-первых, ты никогда не используешь Польшу как приманку. Или любого другого. Ты хочешь меня — приходишь и говоришь. Без спектаклей. — Договорились, — выдохнул Рейх, чувствуя, как у него пересохло в горле. — Во-вторых, — продолжила она, делая шаг к нему и глядя прямо в глаза, — никто не узнает об этом. Ни СССР, ни Сталин, ни Гитлер. Это останется между нами. Понял, блять? — Понял. — И в-третьих... — она на мгновение запнулась, и Рейх заметил, как дрогнула её нижняя губа. — Ты не будешь требовать от меня того, чего я не готова дать иначе прямиком пойдешь нахуй. Сегодня — это один раз. Посмотрим, что будет дальше. Рейх кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на благоговейный страх. — Я согласен, — сказал он, и его голос дрогнул. — На всё согласен. Только... позволь мне быть рядом. Казахстан смотрела на него несколько секунд, а затем, не говоря ни слова, подошла к нему вплотную и прижалась ладонью к его груди — туда, где бешено колотилось сердце. — Ты дрожишь, — прошептала она, и в её голосе промелькнула едва заметная усмешка. — Я боюсь, — честно ответил Рейх, накрывая её руку своей. — Боюсь, что ты передумаешь. Что исчезнешь, и я останусь один. Казахстан наклонила голову, вглядываясь в его лицо, и вдруг поймала себя на мысли, что хочет снова его поцеловать. Не для того, чтобы заткнуть — а просто потому, что любопытно. Потому, что этот мужчина — враг, идеолог, бабник, перетрахавший пол-Европы — сейчас стоит перед ней и трясётся, как нашкодивший мальчишка. И это было... приятно. — Иди сюда, — сказала она, положив вторую руку ему на плечо, и Рейх, не веря своему счастью, подался вперёд. Их губы встретились — на этот раз не для манипуляции, а по обоюдному согласию. Поцелуй был мягче, теплее вчерашнего. Рейх не торопился, словно боялся спугнуть, и это нежность, исходящая от него, казалась Казахстан чем-то нелепым и трогательным одновременно. Она чувствовала, как его руки скользят по её шинели, как они находят пуговицы и начинают их медленно расстёгивать. Её дыхание сбилось. — Я никогда не делала этого, — сказала она прямо ему в губы, и в её голосе проскользнула та самая неопытность, которую она так тщательно скрывала. Рейх замер, отстраняясь на долю секунды. В его глазах промелькнуло что-то — не разочарование, а скорее благоговение. — Я буду аккуратно, — прошептал он, касаясь пальцами её подбородка. — Обещаю. — Ткань шинели глухо упала на паркет, оставляя Казахстан в лёгкой рубашке, которая почти не скрывала очертаний её фигуры. Она стояла перед ним — хрупкая, но с этим стальным стержнем внутри, которая делала её не просто девушкой, а страной. Рейх смотрел на неё, и в его взгляде смешались страх и жадное желание. — Ты красивая, — выдохнул он, касаясь её щеки. — Боже, какая же ты красивая. Казахстан слегка нахмурилась. Комплименты всегда казались ей лишними. «Я знаю, что красивая. Это не новость». Но сейчас, когда он произнёс это с таким трепетом, у неё почему-то ёкнуло в груди. — Хватит говорить, — сказала она, и в её голосе проскользнула та самая властная нотка, от которой у Рейха перехватывало дыхание. Она положила руку ему на грудь и толкнула назад, к большому дубовому столу. — Снимай мундир. И сядь. Рейх подчинился без единого слова. Он никогда ещё не был так послушен, и это осознание — что он, великий лидер, делает то, что она говорит, — ударило в голову как самый крепкий шнапс. Он сел в кресло за столом, сняв мундир и оставшись в одной рубашке, а Казахстан, нисколько не смущаясь, забралась к нему на колени — медленно, уверенно, чувствуя, как его дыхание сбивается при каждом её движении. Она была легче, чем он ожидал — гибкая, почти невесомая, но в том, как она села верхом, устроившись на его бёдрах, было столько собственной власти, что Рейх почувствовал, как его собственное тело начинает дрожать. — Ты... ты это серьёзно? — прохрипел он, глядя на неё снизу вверх. — Тихо, — приказала она, проведя пальцами по его волосам. — Ты сказал, что будешь слушаться. Вот и слушайся. И помалкивай. И она склонилась к его шее, осторожно прикасаясь губами к коже — не столько поцелуями, сколько изучая, пробуя на вкус его запах: табак, кожа, порох, и что-то ещё, только его. Рейх судорожно вдохнул, и в груди разлилось горячее, тёмное, густое возбуждение. Ему казалось, что он сходит с ума от каждого её прикосновения. Казахстан не торопилась. Она водила губами по его ключицам, по линии челюсти, а Рейх заворожённо молчал. Его руки — те самые руки, которые должны были подчинять и завоёвывать — лежали неподвижно на подлокотниках кресла, потому что она не разрешала трогать её. Он даже не заметил, как она расстегнула пуговицы его рубашки, медленно, по одной, оголяя кожу на груди. А когда её ладонь легла на его грудь — горячая, чуть шершавая от мозолей — он едва не застонал. Казахстан удивлённо приподняла бровь. Его грудные мышцы под рукой были тёплыми, плотными, и она вдруг поняла, что это... приятно. Очень приятно. Сука, ей оказываться пиздец как нравились мужские сиси.. «Ну и что ты с этим делаешь», — подумала она с лёгким раздражением на саму себя, но рука уже сама поглаживала его грудь, спускаясь всё ниже, очерчивая кубики пресса. Рейх опёрся на спинку кресла и запрокинул голову, сдерживая дрожь. — Чёрт... — выдохнул он, чувствуя, как её пальцы касаются его сосков, мягко, почти невесомо. — Казахстан... — Молчи, — коротко ответила она, уже замечая, как он реагирует на каждое её движение. И это было странно, ново и, чёрт возьми, ей начинало нравиться. Она наклонилась и, повинуясь внезапному порыву, провела языком от его ключицы до подбородка. Рейх издал тот самый тихий, прерывистый стон, которого она, наверное, ждала. Ей понравилось. Она стала смелее — теперь её губы гуляли по его плечам, оставляя за собой влажную дорожку, а затем она втянула кожу, чуть прикусив её на грани боли и удовольствия. Укус получился мягким, но ощутимым, и Рейх, не сдержавшись, резко вдохнул и слегка сжал её бёдра ладонями, чтобы она не свалилась. Он не смел ничего больше. Только смотрел на неё снизу вверх — на её пышные черные волосы до шеи, что распушились и сбились во время процесса, на её взгляд, изучающий его, на то, как её пальцы спускались к его талии и сжимали его ягодицы с такой удивительной уверенностью. — Боже, — прошептал он, чувствуя, как внутри него закипает предательский огонь. Казахстан, заметив его реакцию, закусила губу. Она не знала, что ей делать дальше, но ей ужасно нравилось видеть его таким — податливым, сбитым с толку, дрожащим. Нравилось быть той, кто им управляет и оказывается быть доминантной не только с девушками была одним удовольствием . Поэтому она вела себя так, будто знает, что делает: обхватила его лицо ладонями, прижалась своим телом к его груди и поцеловала, настойчиво, жарко, на мгновение забыв о своей неопытности. Рейх утонул в этом поцелуе, его руки сами обняли её за спину, притягивая ближе, но когда она провела пальцами по его бёдрам и снова сжала его ягодицы, он тихо застонал ей в губы, теряя остатки контроля. Весь кабинет погрузился в тишину, нарушаемую лишь шёпотом их дыхания и тихими стонами Рейха, который сидел под ней, придерживая её за талию, чтобы она не упала, и окончательно таял под её руками. А Казахстан, глядя на его полуприкрытые глаза, продолжала целовать и покусывать его плечи, чувствуя, как по её телу разливается незнакомое, пугающее, но сладкое тепло. — Ты... удивительная, — прошептал Рейх, и в его голосе было столько уязвимости, что Казахстан на миг замерла. — Не порти момент словами, — ответила она, и в её голосе вновь проскользнула привычная ледяная нотка, но она тут же смягчилась под его обжигающим взглядом. Она снова приникла к нему, теперь уже с большей уверенностью, и Рейх, закрыв глаза, позволил себе раствориться в этой нежности — той, что он так хотел и боялся потерять.