Вселенная бесконечна

Вика вновь просыпается. Толчок. Грудная клетка взлетает, будто её дёрнули за невидимые нити. Глаза распахиваются раньше, чем мозг успевает сообразить, где она. В горле — сухо, будто туда насыпали песка и залили клеем. Она хватает ртом воздух, и лёгкие режет холодом мартовского утра, просочившимся сквозь старую раму. В холодном поту. Рубашка прилипла к спине, к лопаткам, к рёбрам. Волосы — длинные, чёрные, с выбритыми висками — слиплись у висков и противно липнут к шее. Она проводит ладонью по лицу, и пальцы пахнут железом и страхом. Тоннели в ушах кажутся тяжёлыми, будто кто-то привязал к ним гири. Она сжимает простыню, и та влажная, холодная, скользкая — как кожа мёртвой рыбы. Всё плохо. Это слово врезается в мозг, как татуировка под кожей — навсегда, не вывести. Всё. Плохо. Она чувствует, как внутри закипает что-то тёмное и липкое, как дёготь. Вена на шее пульсирует так сильно, что видно под кожей — синяя, натянутая, почти готовая лопнуть. Она опять здесь. Вика поднимает голову. Медленно, будто шея налита свинцом. Поворачивается влево. И сердце останавливается на секунду. А потом начинает биться с такой силой, что рёбра трещат. Та же комната. Серые обои с выцветшими розами, которые Адель ненавидит и уже сто раз обещала переклеить. Стопка книг на подоконнике — «Мастер и Маргарита», потрёпанный томик Ахматовой, какой-то детектив с оторванной обложкой. Их общая кружка с отбитым краем, где ещё со вчера остыл чай. Пахнет старой древесиной, пылью и почему-то сладким яблоком из диффузора, который купила Адель. Та же девушка под боком. Вика боится повернуть голову до конца. Она знает, что увидит. И всё равно, когда взгляд падает на подушку, грудь сдавливает тугим обручем. Адель. Её Адель. Спит. Разметав по подушке целое море шоколадных кудрей — таких пушистых, непослушных, пахнущих кокосом и чем-то тёплым, домашним. Одна рука откинута в сторону — тонкая, с выбитой на запястье звездой, — пальцы чуть согнуты, будто она даже во сне пытается кого-то удержать. Тонкая футболка задралась, открывая полоску живота с маленькой родинкой у пупка. Те же кудри на соседней подушке. Вика смотрит на них, и внутри что-то ломается. С хрустом, как сухая ветка. Она помнит, как сто раз уже перебирала эти локоны пальцами. Как вдыхала этот запах, зная, что через несколько часов его больше не будет. Как целовала макушку, чувствуя под губами мягкость волос и тепло кожи. Та же беззаботная сонная улыбка на лице. Губы Адель чуть приоткрыты, в них поблёскивает пирсинг — маленькое серебряное кольцо. Она улыбается во сне. Чему? Вика не знает. Может быть, ей снится что-то хорошее — море, солнце, их первая встреча в том дурацком баре. Вика помнит каждую секунду: как Адель подошла, поправила свои дурацкие кудри, улыбнулась и сказала: «Ты как будто из другой вселенной. Идём, я угощу тебя мерзким коктейлем». Вика держится за голову. Ладони впиваются в виски, пальцы натягивают кожу, почти сдирая её. Она сжимает голову так сильно, что перед глазами вспыхивают белые точки. Дыхание сбивается — короткие, рваные вдохи, которые не наполняют лёгкие, а только режут изнутри. Она смотрит в потолок, где трещина похожа на карту неизведанной страны. И внутри — пустота. И одновременно — взрыв. Она уже готова рвать и метать. Желание схватить эту дурацкую кружку с подоконника и швырнуть в стену. Схватить Адель за плечи и трясти, кричать: «Проснись! Проснись и пойми, что происходит!» Сорвать с себя мокрую рубашку, содрать кожу, вырвать волосы — лишь бы заглушить эту боль, которая засела где-то под рёбрами, растёт, пульсирует. Она сжимает кулаки так, что ногти впиваются в ладони, оставляя красные полумесяцы. Встать. Убежать. Начать сотый раз, как дурацкая пластинка с заезженной иглой. Или же читать «Отче наш». Вика не верующая. У неё нет татуировок с крестами, нет иконки в сумке. Но сейчас — в сотый раз — она закрывает глаза, сжимает пальцы в замок и беззвучно шепчет слова, которые помнит с детства. Губы дрожат, голос срывается, она не знает, кого умоляет. Бога? Судьбу? Этот дурацкий мир, который каждый раз забирает у неё самое дорогое? «Отче наш, Иже еси на небесех... да святится имя Твое...» Пальцы дрожат. В висках стучит. Она сглатывает и чувствует, как по щеке скатывается первая слеза — горячая, солёная, такая реальная, что почти обжигает кожу. Адель рядом всхрапывает — тихо, смешно, по-детски — и переворачивается на бок. Её рука инстинктивно тянется к Вике, находит её пальцы и переплетается с ними. Тёплая, мягкая, живая. Вика замирает. Она смотрит на эти переплетённые пальцы — свои, в татуировках, и её, такие нежные, с серебряным колечком на мизинце. И чувствует, как внутри что-то тает. Злость уходит. Бессилие уходит. Остаётся только она. И Адель. И эти последние часы. Она медленно, очень медленно, опускает голову и утыкается носом в эти дурацкие кудри. Вдыхает. Запах кокоса, ночной прохлады, её запах. Тот самый, от которого внутри разливается тепло, как будто кто-то зажёг свечу в самой темной комнате. Вика закрывает глаза, и слёзы текут быстрее. Она тихо, почти не слышно, шепчет: — Я не могу тебя спасти. Но сегодня я буду любить тебя так, как никогда в жизни. И целует её в макушку. Долго. Нежно. Губами чувствует каждый завиток. Вика сглатывает. Горло сжимается, будто там застрял ком из слёз и невысказанных слов. Она смотрит на губы Адель — приоткрытые, с этим чёртовым кольцом в губе, которое поблёскивает даже в сером утреннем свете. Она знает каждую линию, каждую трещинку на них. Целовала их сто раз. И сто раз теряла. Но не сейчас. Она тянется медленно, будто боится спугнуть. Пальцы ложатся на подбородок — острый, с ямочкой посередине. Проводит большим пальцем по нижней губе, касаясь пирсинга, чувствуя прохладу металла и тепло кожи. Адель вздыхает во сне, и этот выдох касается лица Вики — сладкий, с мятным привкусом. И тогда Вика целует её. Жадно. Но нежно. Она впивается в губы так, будто это последний глоток воды в пустыне, но движения остаются мягкими, тягучими, как патока. Она ловит губами нижнюю губу, сжимает кольцо языком — осторожно, будто пробует на вкус. Адель издаёт тихий, сонный звук, похожий на мурлыканье. Вика чувствует, как под её ладонями Адель начинает просыпаться. Тело напрягается на секунду, а потом расслабляется — узнаёт. Пальцы Адель находят шею Вики, путаются в длинных, спутанных волосах, касаются выбритого виска и замирают. — М-м-м... Вик? — выдыхает Адель в поцелуй, и голос — низкий, с хрипотцой, как будто она спала сто лет. Вика в ответ только глубже прижимается к её губам. Она углубляет поцелуй — языком проводит по её нижней губе, просит, почти умоляет. И Адель отвечает. Раскрывается ей навстречу, впуская, позволяя касаться самой глубины. Язык Вики встречает язык Адель: влажный, тёплый, такой родной, что от этого касания у Вики темнеет в глазах и по спине пробегает дрожь. Она не отрываясь целует её, а руки сами скользят ниже. По плечам, по ключицам, через тонкую футболку. Останавливаются на талии. Боже, какая же у неё талия. Тонкая, гибкая. Вика сжимает пальцы — чувствует тепло кожи через ткань, рёбра, её дыхание, которое участилось. Адель выгибается вперёд, прижимаясь ближе, и их тела соприкасаются: колени, бёдра, груди. Тонкая ткань футболки не скрывает ничего, и Вика чувствует каждую линию её тела, как своё собственное. Она отрывается от губ Адель на секунду, чтобы вдохнуть. Между ними ниточка слюны, влажная, горячая. Адель смотрит на неё затуманенным взглядом, разноцветные глаза блестят. Губы припухли от поцелуя, пирсинг чуть сбился в сторону. — Что с тобой? — шепчет Адель, проводя пальцами по скуле Вики, стирая мокрые дорожки, которых та даже не заметила. — Ты плакала? Вика качает головой, прикусывая губу, чтобы не разрыдаться снова. — Я просто хочу тебя, — выдавливает она. — Можно? Я хочу тебя чувствовать. Всю. Сейчас. Пожалуйста. Адель улыбается. Та самая улыбка — тёплая, с ямочками на щеках. Она притягивает Вику за шею, касаясь губами её уха, и шепчет: — Ты всегда можешь, дурочка. И это слово — «дурочка» — ударяет Вике прямо в сердце. Она помнит, как каждый раз, перед тем как Адель уходит навсегда, она называет её так. Не сейчас. Не думай об этом. Только чувствуй. Вика целует её снова, но теперь уже без остановки. Она покрывает поцелуями её лицо — лоб, переносицу, щёки, уголки губ. Потом спускается ниже. Её губы касаются шеи Адель: такой тонкой, уязвимой, с бьющейся жилкой. Вика целует это место, чувствуя пульс под языком, и Адель тихо стонет, запрокидывая голову назад, подставляя шею. — Вик... — выдыхает она, сжимая пальцами плечи Вики. Вика стягивает футболку с плеч Адель. Медленно, почти благоговейно. Ткань скользит по коже, и перед глазами Вики предстаёт она — вся, от ключиц до живота. Тонкие ключицы, чуть выступающие. Татуировка на ребре: маленькая ласточка, которую Адель сделала в семнадцать. Кожа — бледная, с россыпью родинок, как звёзды на ночном небе. Вика наклоняется и целует ключицу. Долго, влажно, чувствуя, как под губами бьётся сердце. Потом ямочку между ключицами, где пахнет ею, только ею — кокосом, теплом, чем-то неуловимо сладким. Она касается губами татуировки с ласточкой, проводит языком по контуру, слыша, как дыхание Адель становится глубже и чаще. — Ты такая красивая, — шепчет Вика в её кожу, и голос дрожит. — Такая... моя. Она целует живот: мягкий, тёплый. Вокруг пупка, где тонкая линия волос поднимается вверх. Чувствует, как под губами напрягаются мышцы, как Адель перехватывает воздух ртом. — Хватит дразнить, — срывается с губ Адель, и в голосе — смех и желание одновременно. Вика поднимает голову. Их взгляды встречаются. В глазах Адель нет страха, нет трагедии. Только она, только сейчас, только любовь. — Я не дразню, — серьёзно говорит Вика, скользя пальцами по бедру Адель. — Я запоминаю. Каждый сантиметр. Навсегда. Она целует низ живота, чуть ниже пупка, и пальцы уже расстёгивают джинсы Адель. Медленно. Будто снимает обёртку с самого дорогого подарка. Ткань расходится, и Вика целует оголённую кожу — тазобедренную кость, выступающую остро, потом ниже, по внутренней стороне бедра, где кожа особенно нежная, тёплая. Адель выгибается навстречу, пальцы впиваются в плечи Вики, оставляя красные следы. Она кусает губу, и пирсинг смешно дёргается. — Вика, пожалуйста, — шепчет она, и это «пожалуйста» разрывает Вике душу. Потому что это просьба. Её последняя просьба. И она исполнит её. Вика продолжает целовать её тело — кожу, каждую родинку, каждую линию. Она чувствует вкус её пота, её тепла, её жизни. И плачет. Тихо, беззвучно, чтобы Адель не заметила. Слёзы смешиваются с поцелуями, и она знает: она запомнит это. Каждое прикосновение. Каждый вздох. Каждый стон Адель, который эхом отдаётся у неё в груди. Пальцы Вики скользят ниже, туда, где горячо и влажно, и она чувствует, как Адель вздрагивает от прикосновения. Её губы всё ещё целуют внутреннюю сторону бедра, язык проводит по коже, оставляя влажные дорожки. — Я здесь, — шепчет Вика, поднимая взгляд на Адель. — Я всегда здесь. И пальцы начинают двигаться — медленно, нежно, так, как Вика знает, любит Адель. По кругу, потом внутрь, потом снова круг, и Адель вскрикивает: тихо, надрывно, хватая ртом воздух. Её пальцы в волосах Вики сжимаются, тянут, и Вика чувствует боль, но эта боль — сладкая, как предвкушение. Она касается губами влажной кожи между ног Адель — невесомо, будто бабочка села. И слышит, как Адель выдыхает её имя: — Николаева... Вика целует её там, прикусывая кожу, чувствуя, как Адель дрожит и выгибается навстречу. Пальцы Вики двигаются быстрее, она чувствует, как тело Адель напрягается, как дыхание сбивается, как сердце колотится где-то под рёбрами — бешено, громко, так, что слышно в тишине комнаты. И когда Адель кончает, выгибаясь дугой и впиваясь ногтями в плечи Вики, Вика чувствует — она запомнит этот момент. Навсегда. И этот звук — хриплый, счастливый стон — останется с ней, даже когда всё закончится. Она поднимается, целуя тело Адель на обратном пути — живот, грудь, шею, подбородок. И останавливается над ней, глядя в глаза. Адель смотрит на неё — растрёпанная, влажная, счастливая. Она улыбается, касаясь пальцами лица Вики. — Ты невероятная, — шепчет Адель. Вика улыбается сквозь слёзы и целует её в губы — нежно, в последний раз. — Это ты, — шепчет она. — Ты невероятная. Всегда. Она ложится рядом, прижимая Адель к себе, чувствуя её запах, её тепло, её дыхание, которое постепенно выравнивается. И закрывает глаза, зная: у неё есть ещё несколько часов. Несколько часов, чтобы любить её так, как она заслуживает. Вика медленно отстраняется. Её пальцы всё ещё помнят тепло тела Адель, дрожь, которая пробегала по коже под её губами. Она смотрит на девушку, лежащую рядом — растрёпанную, влажную от поцелуев, с припухшими губами и пирсингом, который блестит в утреннем свете. Адель улыбается той самой улыбкой, от которой у Вики внутри всё переворачивается. Вика садится на кровати и оглядывается. Взгляд падает на кресло у окна, где валяется её футболка. Старая, чёрная, с выцветшим принтом, которую она носила ещё в школе. Она тянется, берёт её и, не говоря ни слова, натягивает на Адель. Та послушно поднимает руки, позволяя Вике сделать это. Футболка скользит по её коже, опускаясь ниже бёдер. Адель исчезает в чёрном хлопке, и только её кудри торчат из широкого ворота, делая её похожей на маленького взъерошенного воробья. Ткань длинная, почти до колен, и когда Адель перебирает край, она выглядит такой юной, такой беззащитной. Вика натягивает на неё трусы — просто, буднично, так, как делают это, когда любят друг друга уже сто лет. Она поправляет резинку на бёдрах Адель, касается пальцами её кожи, и снова чувствует, как внутри разливается тепло. Когда она заканчивает, то просто замирает и смотрит. Адель сидит на кровати, поджав ноги под себя. Футболка Вики висит на ней как платье, открывая босые ступни и тонкие лодыжки. Огромные кудри разметались по плечам, закрывая пол-лица. Пирсинг в губе блестит, когда она улыбается. Она совсем искренняя, юная и всё ещё живая. В её разноцветных глазах — золотые искры, смех и любовь, такая чистая, что у Вики сжимается горло. И каждая клеточка тела Вики кричит о том, что нужно запомнить это. Запомнить каждую родинку на её лице, каждую прядь, каждый взгляд. Вика чувствует, как к глазам подступают слёзы. Жаркие, колючие, они собираются внутри и давят изнутри. Она сжимает челюсть, прикусывает губу до боли. Нельзя. Она знает. Если она заплачет, Адель заметит. Начнёт спрашивать, переживать, и тогда этот день — их последний идеальный день — пойдёт под откос. Она не может позволить себе разрушить это. Вика глубоко вздыхает. Вдыхает так, будто хочет вобрать в себя весь этот момент. Запах их комнаты, запах Адель, смешанный с её собственной футболкой. Она медленно выдыхает и чувствует, как напряжение уходит из плеч, как разжимаются кулаки, которые она даже не заметила, что сжимала. И тогда она принимает решение. Просто жить. Не бороться, не спасать, не пытаться обмануть вселенную. Просто быть рядом. Просто любить её. Просто чувствовать каждую секунду, каждое дыхание, каждый вздох Адель. Животное желание, которое было в ней минуту назад, уходит. Оно тает, оставляя после себя что-то другое. Более глубокое. Более тёплое. Оно растекается по телу, заполняя каждую клеточку, и Вика чувствует, как её сердце бьётся спокойно и ровно. Это не страсть, не пожар. Это тихая, бесконечная любовь к кудрявой девушке, которая сейчас сидит на её кровати и улыбается ей. Вика нежно улыбается. Не через силу, не с надрывом — просто. Так, как она улыбалась Адель в их первый месяц, когда ещё не знала, что это всё когда-нибудь закончится. Она наклоняется и ложится сверху, прямо на грудь Адель. Её голова уютно устраивается на мягкой ткани футболки, щекой она чувствует тепло тела Адель, слышит биение её сердца — ровное, живое, такое родное. Она кладёт руки по бокам от Адель, вплетая пальцы в складки футболки, и чувствует, как та обнимает её в ответ. Руки Адель касаются её спины, а потом поднимаются выше. Пальцы Адель запутываются в волосах Вики. Они перебирают длинные тёмные пряди, касаются выбритого виска, гладят его осторожно, почти невесомо. Вика закрывает глаза от этого прикосновения и слышит, как Адель начинает говорить. — Мне снилось море, — шепчет Адель, и в голосе улыбка. — Настоящее. С бирюзовой водой и белым песком. Мы были вдвоём. Ты была в тех своих дурацких шортах, которые я ненавижу, и держала меня за руку. Мы шли по берегу, и ветер был тёплым, как летом. И ты смеялась, когда волны касались моих ног. Ты сказала, что я похожа на русалку. Представляешь? Вика поднимает голову и смотрит на неё. Адель сияет. Она рассказывает этот сон так, будто он уже случился на самом деле. В её глазах — мечта, такая наивная, такая далёкая от их серой мартовской реальности. Она сжимает пальцами футболку и смотрит в потолок, улыбаясь своим мыслям. Вика смеётся. Тихо, негромко, чтобы не спугнуть этот момент. Она приподнимается на локтях и целует Адель в губы. Коротко, нежно, почти целомудренно. Она снова чувствует кольцо в её губе, чувствует, как Адель улыбается в ответ на поцелуй. — Я покажу тебе море, — говорит Вика, глядя ей прямо в глаза. — Я покажу тебе Таиланд. И белый песок. И воду, в которой ты будешь плавать как русалка. Я покажу тебе этот мир. Его красоту, его тепло, его свет. Она говорит это так уверенно, так искренне, что сама почти верит. Почти. Но в глубине души она знает: этого не случится. Она знает, что сегодня вечером Адель исчезнет. Её мечты, её улыбка, её кудри — всё это останется только в памяти Вики, в этом единственном дне, который она будет переживать снова и снова. Но сейчас, глядя на Адель, которая расплывается в улыбке от её слов, Вика чувствует — это того стоит. Адель приподнимается на локтях, и их носы почти касаются. Её разноцветные глаза смотрят прямо в душу. — Правда? — шепчет она, и в голосе столько детского восторга, что у Вики перехватывает дыхание. — Правда, — отвечает Вика, касаясь лбом её лба. — Обещаю. Адель счастливо вздыхает и падает обратно на подушку, увлекая Вику за собой. Она обнимает её крепче, перебирает волосы, гладит по спине, и они лежат так — две девушки в старой футболке, в комнате с серыми обоями, в мартовский четверг, который никогда не закончится. Вика чувствует, как Адель дышит под ней. Ровно, спокойно. Она знает, что этот момент — один из лучших в её жизни. Сотня дней, сотня смертей, сотня попыток — и всё это привело её сюда. К этой секунде. К этой улыбке. К этой любви, которая сильнее любой петли. И она улыбается, зарываясь носом в волосы Адель, и шепчет: — Я люблю тебя. Больше всего на свете. — Я знаю, — отвечает Адель, целуя её в макушку. — И я тоже. Навсегда.

***

Они сидят на кухне. Маленькая, тесная, с облупившимся подоконником и вечно капающим краном. Грязные кружки на столе, забытая с прошлого вечера пачка печенья, запах дешёвого растворимого кофе, который они так и не допили. Солнце уже поднялось выше, и серый мартовский свет заливает комнату, делая её почти уютной. Адель сидит на старом деревянном стуле, который скрипит при каждом движении. Вика устроилась у неё на коленях, боком, поджав ноги. Её голова лежит на плече Адель, нос уткнулся в шею, в ту самую ямку, которая пахнет кокосом и теплом. Она сжимает её так крепко, будто пытается срастись с ней, стать единым целым. Она чувствует, как руки Адель обнимают её за талию, как пальцы чертят узоры на её боку через тонкую ткань майки. Она чувствует, как грудь Адель касается её спины, как сердце бьётся где-то рядом, как дыхание согревает её висок. Она слышит, как Адель тихо напевает что-то из старой группы, которую они обе любили, и внутри разливается спокойствие. И в этом спокойствии, между одним ударом сердца и другим, Вику накрывают воспоминания.

***

Они врываются резко, как холодный ветер в открытое окно. Первый раз. Она помнит его слишком хорошо. Тот самый день, когда она впервые проснулась в этой комнате, в этом мартовском четверге. Она тогда ещё не знала, что будет повторять это снова и снова. Она просто была счастлива. Они пили кофе, ссорились из-за какой-то ерунды, а потом Адель вышла за хлебом. Вика ждала её два часа, а потом нашла на перекрёстке. Сбитая машина, кудри разметались по асфальту, пирсинг в губе блестит в луже крови. Вика кричала так, что сорвала голос. Она не помнит, кто оттаскивал её от тела. Второй раз. Она уже знала, что будет. Она не выпускала Адель из дома. Заперла дверь на все замки, спрятала ключи. Они смотрели фильм, ели пиццу, смеялись. А потом на кухне взорвался старый газовый баллон. Вика выжила. Адель — нет. Её кудри обгорели, и пахло не кокосом, а горелым мясом. Вика неделю не могла есть. Пятый. Она решила уехать. Собрала вещи, схватила Адель за руку и потащила на вокзал. Они сели в первый попавшийся поезд. Ехали в никуда, пили дешёвое вино из горла, и Адель смеялась, говорила, что Вика сошла с ума, но это было весело. На переезде их поезд протаранила фура. Вика очнулась в больнице с переломанными рёбрами. Адель не очнулась никогда. Двенадцатый. Она привязала Адель к кровати. Шарфом, своим любимым шарфом, который подарила ей на день рождения. Адель сначала злилась, потом смеялась, а потом испугалась. Вика сидела рядом, держала её за руку и ждала. Адель скончалась от анафилактического шока. Оказалось, у неё была аллергия на материал шарфа. Вика не знала. Как можно было знать? Тридцать седьмой. Вика спрятала её в подвале. Заперла на ключ, поставила снаружи стул и сидела там целый день. Она слышала, как Адель плачет, стучит в дверь, умоляет открыть. Вика не открывала. А потом подвал затопило. Старые трубы, прорвало в самый неподходящий момент. Вика вскрывала дверь голыми руками, сломав ногти, разбив костяшки в кровь. Когда она вошла, Адель уже не дышала. Её кудри плавали в мутной воде. Пятьдесят девятый. Она не стала ничего делать. Просто жила этот день как обычно. Потому что устала. Потому что поняла: всё бесполезно. Они гуляли в парке, ели мороженое, целовались на скамейке. А вечером Адель поскользнулась на мокрой лестнице и сломала шею. Вика держала её в руках, чувствуя, как жизнь уходит вместе с теплом. Семьдесят третий. Она пыталась убить себя. Думала, если её не станет, то петля разорвётся. Она перерезала вены прямо в ванной, пока Адель спала в соседней комнате. Адель нашла её, вызвала скорую, спасла. А потом, пока Вика была без сознания, та самая случайная пуля, вылетевшая из окна, попала Адель в сердце. Вика очнулась на больничной койке, живая, и снова одна. Восемьдесят девятый. Она пыталась предупредить. Кричала всем, кто встречался им на пути, что Адель должна выжить. Она билась в истерике, рыдала, умоляла. Люди смотрели на неё как на сумасшедшую. А потом огромный кусок льда упал с крыши прямо на голову Адель. И всё. Девяносто седьмой. Она сидела в углу, обхватив колени, и смотрела, как Адель умирает от ножа, который случайно уронил сосед сверху. Она не двигалась, не пыталась спасти. Просто смотрела. Потому что это ничего не меняло. Девяносто девятый. Она пыталась принять. Она говорила себе: "В этот раз я буду сильной. Я попрощаюсь с ней". Но когда Адель начала задыхаться от приступа астмы — у неё же никогда не было астмы! — Вика сломалась. Она бегала за врачами, искала ингалятор, молилась всем богам. Адель умерла у неё на руках, целуя её в щёку и шепча: "Не плачь".

***

И сотый. Сейчас.

***

Вика вздрагивает на коленях Адель, прижимаясь к ней сильнее. Воспоминания уходят так же резко, как пришли, оставляя после себя пустоту и боль, которая уже стала привычной. Она чувствует, как пальцы Адель гладят её спину, слышит её тихое дыхание, чувствует, как та поправляет её волосы. — Что с тобой, кошка? — шепчет Адель, касаясь губами её виска. — Ты замёрзла? Вика качает головой, утыкаясь носом в её шею. Она вдыхает этот запах, вбирает его в лёгкие, запоминает. — Нет, — шепчет она. — Я просто хочу, чтобы ты знала. Ты — лучшее, что было в моей жизни. Из всего. Из всех дней. Только ты. Адель смеётся тихо, нежно, и гладит её по голове. — Дурочка, — говорит она. И Вика улыбается, сжимая её в объятиях ещё крепче. Где-то из старого телефона тихо играет музыка. Та самая песня, которую они обе любили. "Рядом" Элли на маковом поле. Мягкий, тягучий голос, гитарный перебор, слова о том, как сложно быть рядом, когда внутри всё горит. Вика помнит, как Адель впервые включила эту песню в их машине, когда они ехали никуда, и сказала: "Слышишь? Это про нас". Сейчас музыка звучит фоном, заполняя комнату теплотой и какой-то щемящей грустью, которая не давит, а наоборот, делает этот момент ещё более настоящим. — Ты слишком сильно меня обнимаешь, — шепчет Адель, но в голосе улыбка. Она не пытается высвободиться, наоборот, прижимает Вику ближе. — Я никуда не денусь, дурочка. — Я знаю, — отвечает Вика, и голос дрожит, но она старается, чтобы это было незаметно. — Просто хочу чувствовать тебя. Адель проводит рукой по волосам Вики, перебирает пряди, касается выбритого виска. Её пальцы такие тёплые, мягкие. Она гладит кожу, оставляет на ней невесомые дорожки, и Вика закрывает глаза, позволяя себе раствориться в этом моменте. — Ты пахнешь так хорошо, — говорит Вика, утыкаясь носом в шею Адель. Она вдыхает, чувствуя знакомый запах кокоса, смешанный с теплом её кожи, с чем-то сладким и неуловимо родным. — Я хочу запомнить этот запах навсегда. Адель смеётся, и её грудь вибрирует под щекой Вики. — Ты сегодня какая-то слишком сентиментальная, — говорит она, но в голосе нет насмешки, только нежность. — Но мне нравится. — Ты всегда мне нравишься, — шепчет Вика, поднимая голову и глядя Адель прямо в глаза. — Ты нравишься мне каждую секунду. Каждый день. Каждый раз, когда я тебя вижу. Адель улыбается, и её глаза загораются золотыми искрами. Пирсинг в губе блестит, когда она чуть прикусывает губу. Она касается пальцами лица Вики, проводит по её скуле, по брови, по губам. — Я люблю тебя, — говорит Адель, и в этом слове столько всего, что у Вики сжимается горло. — Ты знаешь это, да? Я люблю тебя больше всего на свете. Вика не выдерживает. Она тянется к её губам, целует медленно, сладко, чувствуя, как Адель отвечает ей, как её руки скользят по спине Вики, притягивая ближе. Поцелуй длится долго, тягуче, будто у них есть вечность. Они целуются под музыку, под тихий голос, который поёт о том, как сложно быть рядом, когда внутри всё горит, и в этом есть что-то правильное, настоящее. Вика отрывается от губ Адель, но не отстраняется. Она опускает голову и начинает целовать её шею. Медленно, невесомо, будто бабочка касается кожи. Она целует ямку под ухом, чувствуя, как Адель вздрагивает и запрокидывает голову, подставляясь. Она целует линию челюсти, спускается ниже, к тому месту, где бьётся пульс, и прикусывает кожу, совсем легко, почти без боли. — Ох, Николаева, — выдыхает Адель, и в голосе столько удовольствия, что у Вики темнеет в глазах. — Ты с ума меня сводишь. — Это ты меня сводишь, — шепчет Вика в её шею, чувствуя, как под губами бьётся сердце. — Каждый день. Каждый раз. Она целует ключицы, выглядывающие из широкого ворота её же футболки. Она целует родинку чуть ниже, ту самую, которую так любит, и слышит, как Адель тихо стонет, перебирая пальцами её волосы. — Знаешь, — шепчет Адель, пока Вика целует её шею, — когда мы встретились в первый раз, я думала, что ты самая странная девушка, которую я видела. Вика поднимает голову, улыбаясь. — Правда? — Правда, — смеётся Адель. — Ты сидела в том баре, пила какой-то мерзкий коктейль и смотрела на всех так, будто знала что-то, чего не знали мы. Я подошла и спросила, не хочешь ли ты сбежать отсюда. — И я согласилась, — говорит Вика, касаясь пальцами её губ. — Потому что ты была самой красивой девушкой, которую я видела. Адель смущается, опуская взгляд, и Вика пользуется моментом. Она целует её снова, но на этот раз глубже, вкладывая в поцелуй всё, что не может сказать словами. Всю боль, всю любовь, всю благодарность за этот момент. За эту секунду, которая принадлежит только им. Они отрываются друг от друга, тяжело дыша. Музыка всё играет, слова сменяются гитарным перебором, и комната наполняется тишиной, в которой слышно только их дыхание и капанье крана. — Скажи что-нибудь, — просит Адель, касаясь лбом её лба. — Что-нибудь, что я запомню. Вика сглатывает. Она знает, что Адель не запомнит. Завтра она проснётся и не будет знать ни о какой временной петле, ни о смерти, ни о сотне прожитых дней. Но сейчас она просит, и Вика не может отказать. — Ты — моя вселенная, — шепчет она, глядя в разноцветные глаза. — Моя луна, мои звёзды, моё солнце. Если бы я могла выбрать одну жизнь, я бы выбрала эту. С тобой. Всегда. Даже если это всего один день. Даже если это всего одна секунда. Ты стоишь каждой из них. Адель смотрит на неё, и в глазах блестят слёзы. Она улыбается, и улыбка такая светлая, что Вика чувствует, как внутри разрывается что-то тёплое. — Ты — моё всё, — отвечает Адель. — Всегда была. Только ты. И они целуются снова, медленно, сладко, будто время для них остановилось. Прямо здесь, на старой кухне, под звуки музыки и капанье крана, в мартовский четверг, который никогда не закончится. Они сидят на кухне. Музыка всё играет, мягкая, тягучая, заполняя пространство. Адель перебирает волосы Вики, гладит её по спине, и в этом жесте столько нежности, что у Вики внутри всё замирает. Она поднимает голову, встречаясь взглядом с Адель. Смотрит в эти разноцветные глаза, которые вспыхивают, когда Адель улыбается. Она смотрит и понимает, что хочет сказать ей всё. Всё, что накопилось за сто дней. Всё, что она не могла сказать раньше, потому что была занята борьбой, попытками спасти, безнадёжными планами. Она проводит пальцами по щеке Адель, касается пирсинга в её губе, чувствуя прохладу металла. — Знаешь, — начинает Вика, и голос её тихий, почти шёпот, — я иногда думаю о том, что где-то есть другие вселенные. Другие миры, другие версии нас. Адель наклоняет голову, заинтересованно глядя на неё. — Другие версии? — переспрашивает она, и уголки её губ ползут вверх. — И какие же мы там? Вика улыбается, касаясь лбом её лба. — Мы везде, — говорит она. — В каждой вселенной, в каждой реальности. Я верю, что мы встречаемся снова и снова. В разных местах, в разное время, но всегда — друг с другом. Она берёт ладонь Адель, переплетает их пальцы. Свои, в татуировках, и её — нежные, с серебряным колечком. — И в каждой из этих вселенных, — продолжает Вика, глядя прямо в глаза, — я люблю тебя. Не так, как в прошлый раз. Больше. Глубже. Сильнее. С каждым разом я люблю тебя всё больше, Адель. Это не заканчивается. Это растёт. Как будто в каждой новой жизни моё сердце становится больше, чтобы вместить тебя целиком. Адель смотрит на неё, и в глазах появляются слёзы — прозрачные, блестящие. Она сжимает пальцы Вики в ответ, прижимая их к своей груди. — Ты говоришь так, будто мы уже прожили сотню жизней, — шепчет Адель. — Мы прожили, — отвечает Вика, и в голосе слышится что-то невесомое. Она улыбается, чтобы не дать дрожи вырваться наружу. — В моей голове — мы прожили. И в каждой я выбирала тебя. Снова и снова. Без раздумий. Она придвигается ближе, обхватывает руками лицо Адель, заглядывая в самую глубину. — Я обещаю тебе, — говорит Вика, и слова льются как музыка, как та песня, что играет фоном, — в каждой вселенной я буду искать тебя. Я буду помнить тебя. Даже если память сотрётся, даже если не останется ничего. Я вспомню тебя. Ведь ты не в памяти, ты в сердце. И я буду любить тебя. Всё сильнее. Всё нежнее. Я буду любить тебя так, как ты заслуживаешь. Адель прикусывает губу, и слеза скатывается по её щеке. Она смеётся сквозь слёзы, притягивая Вику к себе. — Ты слишком хорошая для меня, — шепчет она. — Нет, — качает головой Вика, целуя её мокрую щёку. — Это ты слишком хорошая. Для всего мира. Поэтому я хочу подарить тебе этот мир. В каждой вселенной. В каждой жизни. Я хочу, чтобы ты знала: кто-то всегда будет любить тебя. Всегда. И этот кто-то — я. Она целует её в уголок губ, в переносицу, в закрытые веки, где застряли слёзы. — Я хочу показать тебе океаны, — продолжает Вика, шепча в её кожу. — Я хочу, чтобы ты увидела закаты на Бали и рассветы в горах. Хочу, чтобы ты попробовала самые сладкие фрукты, которые только есть на земле, и пила вино под звёздами. Хочу, чтобы ты знала: этот мир — твой. Весь. Я отдам тебе его по кусочкам. Потому что ты этого достойна. Адель открывает глаза, смотрит на неё, и улыбка — такая тёплая, такая настоящая — озаряет её лицо. — А ты? — спрашивает она. — В каждой вселенной ты будешь рядом? Вика кивает, касаясь губами её губ. — Всегда, — шепчет она. — Я буду рядом. Я буду держать тебя за руку. Я буду твоим домом. В каждой вселенной, в каждом дне, в каждой секунде. Я — твоя. Навсегда. Музыка затихает, последние аккорды тают в воздухе. На кухне становится тихо, слышно только их дыхание и мерное капанье крана. Вика прижимается лбом к её лбу, и они сидят так, в полной тишине, чувствуя друг друга. Чувствуя этот момент. Чувствуя эту любовь, которая сильнее времени, сильнее смерти, сильнее любой петли. — Спасибо, — шепчет Адель, и голос её дрожит. — Спасибо, что выбрала меня. Вика закрывает глаза, вбирая эти слова в себя, и улыбается. — Я всегда буду выбирать тебя, — отвечает она. — Всегда. Тишина на кухне длится всего несколько секунд. А потом Вика поднимает голову и смотрит на Адель с той улыбкой, которая появляется у неё только когда она смотрит на неё. Она проводит пальцами по щеке Адель, касается уголка её глаза — того самого, который в сером свете утра кажется почти прозрачным. — Знаешь, — говорит Вика, и в голосе появляется мягкая, тёплая усмешка, — у меня есть песня. Она про нас. Адель приподнимает бровь, и пирсинг в её губе смешно дёргается. — Песня? Ты серьёзно? — Серьёзно, — кивает Вика, чуть отстраняясь, чтобы видеть её лицо. — Нойз МС. "Вселенная бесконечна". Там есть такие слова: "Если Вселенная бесконечна и в правду То прямо следует из этого факта Что ты точно так же ждёшь, когда я вернусь обратно Где-то там, в глуби далёких галактик". Понимаешь? Где-то в бесконечности есть мы. Другие мы. И они счастливы. Она берёт телефон, лежащий на столе, и включает песню. Первые аккорды заполняют кухню, голос читает, но Вика смотрит только на Адель, переплетая их пальцы. — Там ещё есть строчка, — продолжает Вика, чуть наклоняя голову. — "Как бы круто там ни было, мне одно ясно Ещё сильнее я в тебя всё равно не влюблюсь". Я слушала это и думала: вот оно. Это про меня. Про нас. Каждый раз, когда я слышу это, я верю, что мы есть везде. В любой реальности. В любом мире. В любом времени. Адель смотрит на неё так, будто видит впервые. В её разноцветных глазах — один карий, тёплый и глубокий, и второй — голубой, как кусочек неба в мартовское утро — отражается свет. И в этом взгляде столько любви, что Вике кажется, будто она тонет в нём. Она проводит большим пальцем по внешнему уголку карего глаза, потом по голубому, чувствуя, как под пальцами бьётся её жизнь. — У тебя глаза как две вселенные, — шепчет Вика. — Одна тёплая и уютная, как дом. Другая — бездонная и светлая, как небо. И в каждой из них я хочу жить. Всю жизнь. Адель прикусывает губу, и слёзы снова наворачиваются на её глаза — прозрачные, блестящие в сером свете. — Ты говоришь такие красивые вещи, — выдыхает она. — Я никогда не знала, что ты так умеешь. — Я умею, — улыбается Вика, прижимаясь лбом к её лбу, чтобы смотреть прямо в эти две вселенные, которые принадлежат только ей. — Потому что ты вдохновляешь меня. Каждый день. Каждый раз. Ты — моя муза, моя бесконечность, моя вселенная. Песня продолжает играть, голос читает о том, как важно найти друг друга в бесконечности. Вика закрывает глаза, чувствуя тепло Адель. — В каждой вселенной я буду любить тебя сильнее, — шепчет она. — Я буду дарить тебе рассветы и океаны. Я буду носить тебя на руках и целовать твои глаза — и карий, и голубой. Я буду помнить этот день, эту секунду, это дыхание. Даже когда вселенная схлопнется и начнётся заново, я найду тебя. Я всегда нахожу тебя. Адель сжимает её в объятиях, прячет лицо в её волосах, и Вика чувствует, как её плечи вздрагивают от беззвучного плача. — Я тоже найду тебя, — шепчет Адель в её макушку. — Где бы ты ни была. В каждой вселенной. Я буду искать твои карие глаза, твои выбритые виски, твои татуированные руки. И я узнаю тебя. Всегда. Они сидят так, обнявшись, под музыку о бесконечности. Капанье крана, шёпот музыки, их дыхание — всё сливается в один момент, в одно мгновение, которое Вика запомнит навсегда. Потому что в этой вселенной, в этом мартовском четверге, Адель жива. Она дышит. Она любит её. И это всё, что имеет значение.

***

Они выходят из дома, и холодный мартовский воздух ударяет в лицо, заставляя Адель поёжиться и плотнее закутаться в свою огромную кофту. Вика тут же притягивает её ближе, обхватывает рукой за плечи, чувствуя, как та дрожит, и прижимает к себе. — Замёрзла? — спрашивает она, касаясь губами её виска. — Немного, — улыбается Адель, поднимая голову. Её разноцветные глаза сияют в сером свете дня. Один — карий, тёплый, как осенний лес. Второй — голубой, как небо над морем, которое они никогда не увидят вместе. Но сейчас в них только счастье. Вика останавливается, снимает с себя свой длинный кардиган и накидывает на плечи Адель. Тот пахнет ей — табаком, чем-то горьковатым и тёплым. — Надень, — говорит она, поправляя ткань на её плечах. — Я не хочу, чтобы ты мёрзла. — А ты? — спрашивает Адель, но уже послушно закутывается в кардиган, утопая в нём. — Я согреюсь, когда буду держать тебя, — улыбается Вика, переплетая их пальцы. Они идут по серым улицам города. Мимо старых панельных домов с облупившейся краской, мимо голых деревьев, которые только начинают просыпаться после зимы. Ветер играет с кудрями Адель, раздувая их в разные стороны, и Вика то и дело поправляет их, заправляет за уши, касается кончиками пальцев её щёк. Адель смеётся, отмахивается, но ей нравится. Ей нравится, как Вика постоянно рядом — чуть ближе, чем обычно. Как её пальцы всегда находят её пальцы, как её рука всегда на её талии, как она всё время касается её — плеча, спины, затылка. Они заходят в маленькую кондитерскую. Вика покупает Адель её любимый эклер с заварным кремом и горячий шоколад с маршмеллоу, который та обожает. Сама берёт только чёрный кофе. — Ты снова не будешь есть? — фыркает Адель, макая ложку в шоколад. — Я буду смотреть, как ты ешь, — отвечает Вика, глядя на неё с такой нежностью, что Адель краснеет. — Это вкуснее. Адель, смущаясь, откусывает кусочек эклера, и крем остаётся на её губе. Вика не выдерживает. Она тянется через маленький столик, касается пальцами её подбородка и стирает крем большим пальцем. А потом, не думая, подносит палец к своим губам и облизывает его, глядя прямо в глаза Адель. — Сладкая, — говорит она, и в голосе столько тепла, что Адель чувствует, как мурашки бегут по спине. — Ты невыносима, — шепчет она, но улыбается при этом так широко, что глаза превращаются в две сияющие щёлочки. Они выходят из кондитерской, и Вика всё так же держит её за руку. Теперь они идут по набережной, вдоль замерзшей реки. Ветки ивы свисают до самой земли, покрытые тонкой коркой льда, и сверкают на солнце, которое наконец-то пробивается сквозь облака. Адель останавливается, рассматривая одну из веток, на которой висит прозрачная сосулька. — Смотри, как красиво, — восхищается она, касаясь пальцами льда. Вика подходит сзади, обнимает её за талию, прижимается грудью к её спине и кладёт подбородок ей на плечо. Она смотрит на ту же ветку, но видит только отражение Адель в стеклянной поверхности сосульки. — Красиво, — соглашается она, но смотрит не на ветку. Она целует Адель в шею, прямо под ухом, чувствуя, как та вздрагивает и выдыхает. — Вика, — шепчет Адель, но не отстраняется. Наоборот, откидывает голову назад, прижимаясь к ней. — Что? — спрашивает Вика, целуя её снова, чуть ниже, туда, где пульс бьётся быстрее. — Здесь же люди, — смеётся Адель, но её руки уже лежат поверх рук Вики, сжимая их. — Мне всё равно, — шепчет Вика в её кожу, чувствуя вкус холода и её тепло. — Я хочу целовать тебя везде. В каждой точке этого города. В каждой секунде. Они идут дальше. Вика покупает Адель воздушный шарик с улицы — яркий, красный, в форме сердца. Адель смеётся и говорит, что она слишком взрослая для шариков. Вика завязывает ниточку на её запястье и целует туда, где серебряное колечко касается кожи. — Теперь он всегда будет с тобой, — говорит она. — Как я. Они сидят на скамейке в парке. Вокруг никого, только голые деревья и редкие воробьи, прыгающие по асфальту. Вика садится так, чтобы Адель оказалась у неё между ног, прижимается к её спине, обвивает руками талию и кладёт подбородок на плечо. — Ты сегодня как липучка, — смеётся Адель, но её руки накрывают руки Вики, пальцы переплетаются. — Я всегда такая, — шепчет Вика. — Просто ты не замечала. Она целует её в висок, в щёку, в уголок губ. Адель поворачивается, и поцелуй становится глубже. Медленный, сладкий, с привкусом шоколада и чего-то бесконечно родного. Ветер стихает, птицы замолкают, мир замирает — только они двое, только этот поцелуй, только эта секунда. Вика отстраняется первой, тяжело дыша. Она касается пальцами лица Адель, проводит по брови, по переносице, по скуле. Смотрит в её глаза — карий и голубой — и чувствует, как внутри разливается тепло, такое сильное, что кажется, она сейчас засветится. — Я хочу запомнить тебя такой, — говорит она. — Вечно. Всегда. В каждой вселенной. Адель улыбается, касается губами её носа. — А я запомню тебя такой, — шепчет она. — Моя нежная, моя бесконечная, моя Вика. Они возвращаются домой, когда солнце начинает клониться к закату. Вика идёт чуть позади, держит Адель за руку, смотрит на её кудри, на её профиль, на то, как она улыбается проходящей мимо собаке. И чувствует, как время утекает сквозь пальцы. Каждая секунда — на счету. Каждый шаг — ближе к концу. Но она не позволяет себе думать об этом. Она просто живёт. Просто любит. Просто держит её руку, пока это возможно. У подъезда она останавливает Адель, притягивая к себе. Целует её медленно, нежно, с каждым прикосновением говоря: "Я здесь. Я рядом. Я люблю тебя". Адель отвечает, обвивая её шею руками, прижимаясь всем телом. — Спасибо, — шепчет она, отрываясь от губ. — За этот день. Он был идеальным. — Он ещё не закончился, — отвечает Вика, касаясь лбом её лба. — У нас есть ещё несколько часов. И я хочу провести их с тобой. Они заходят в подъезд, и руки Вики всё ещё обнимают Адель, не отпуская ни на секунду.

***

Девушки заходят в квартиру. Уже почти вечер, серые сумерки заполняют комнаты. Адель что-то рассказывает о книге, которую читает, её голос звучит легко и беззаботно, и это разрывает Вике душу больше, чем если бы она молчала. Вика улыбается, кивает, но внутри всё сжимается. Она знает. Осталось меньше двух часов. Два часа, и этот день станет очередным воспоминанием. Очередной смертью. Очередным разбитым сердцем. — Я сейчас, — говорит она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Пойду ополоснусь. Устала немного. Адель кивает, уже погружаясь в телефон, что-то листая, и улыбается экрану. Она не замечает, как Вика сжимает кулаки до побелевших костяшек. Она не замечает, как та уходит в ванную, закрывая за собой дверь. Вика стоит у двери секунду, прислушиваясь к звуку её дыхания из соседней комнаты. Потом поворачивается к ванной. Подогреваемый пол. Тот самый, который они сделали совсем недавно. Вика так хотела этого. Она помнит, как уговаривала Адель, как они выбирали плитку, как спорили о цвете затирки. "Я хочу, чтобы тебе было тепло, когда ты выходишь из душа, — говорила она. — Чтобы ноги не мёрзли". Адель тогда смеялась, называла её заботливой мамочкой, но согласилась. Сейчас Вика садится на этот тёплый пол. Ноги подгибаются под неё, она кладёт руки на колени и опускает голову. Вода в душе шумит — она включила её, чтобы заглушить звуки. Чтобы Адель ничего не услышала. И тогда она начинает плакать. Тихо. Почти беззвучно. Слёзы текут по щекам горячими ручьями, обжигая кожу. Она закусывает губу, чтобы не всхлипнуть, и чувствует привкус крови. Кулаки сжимаются так сильно, что ногти впиваются в ладони, оставляя глубокие полумесяцы. Боль в ладонях помогает ей держаться, не разреветься в голос. Тёплый пол греет её бёдра, её ладони, и это тепло кажется насмешкой. Она сделала это для Адель. Чтобы Адель было уютно. А теперь Адель умрёт, а этот тёплый пол останется. И Вика будет просыпаться снова и снова, и снова сидеть на нём, и снова плакать. Она закрывает глаза, и перед ней проносится весь сегодняшний день. Как Адель просыпалась, как её кудри разметались по подушке. Как она смеялась в кондитерской, макая эклер в шоколад. Как её глаза блестели — карий и голубой — когда она смотрела на воздушный шарик. Как она целовала Вику на скамейке в парке. Каждое прикосновение. Каждый вздох. Каждая секунда. "Спасибо, — шепчет она беззвучно, глядя в потолок. — Спасибо тому, кто дал мне этот день. Кто позволил мне увидеть её живой. Кто дал мне эти секунды. Спасибо за каждый поцелуй, за каждое прикосновение, за каждый смех. Я не знаю, кому я обязана, но спасибо". Горячие слёзы продолжают течь. Она поднимает руки, смотрит на свои ладони — следы от ногтей уже начали краснеть. Она проводит пальцами по щекам, стирая мокрые дорожки, но слёзы всё равно бегут, сменяя друг друга. Она пытается думать о хорошем. О том, как Адель улыбалась сегодня. Как её пальцы перебирали волосы Вики. Как она шептала "я люблю тебя". Но хорошее только усиливает боль. Каждая улыбка, каждое слово, каждое прикосновение теперь станет воспоминанием. Тёплым и болезненным одновременно. Как этот пол. Как этот день. "Я видела тебя живой, — думает она. — Я слышала твой голос. Я чувствовала твоё тепло. Спасибо. Спасибо за это. Даже если этого больше не будет, у меня есть сегодня. У меня есть эта секунда. Эта любовь". Она плачет так долго, что слёзы постепенно иссякают. Дыхание выравнивается, всхлипы затихают. Она поднимает голову, проводит ладонями по лицу и чувствует, как кожа начинает возвращаться в норму. Удача. Ей всегда везло с этим. Ещё в подростковом возрасте она заметила свою особенность: поплачешь — подожди минут десять, и лицо снова чистое. Никаких красных глаз, никакой опухлости. Будто ничего и не было. Тогда она ненавидела эту особенность, потому что никто не видел её боли. Сейчас она благодарна. Потому что Адель не должна видеть. Вика сидит на тёплом полу, прислонившись спиной к стене. Вода всё течёт, заглушая звуки её дыхания. Она смотрит на свои руки, на татуировки, которые покрывают пальцы. Проводит большим пальцем по черепу на запястье, по паутине на тыльной стороне ладони. Вспоминает, как Адель целовала каждую из этих татуировок, когда они только начали встречаться. "Я люблю твои рисунки, — говорила она. — Они рассказывают мне о тебе". Вика улыбается сквозь слёзы, которые ещё не до конца высохли. Закрывает глаза, и делает глубокий вдох. Восемь минут прошло. Она смотрит в зеркало, оценивая опухлость. Едва заметно. Ещё пара минут — и можно выходить. Вода шумит. Она закрывает кран и слушает тишину. Из соседней комнаты доносится голос Адель — она поёт что-то под нос, тихо и мелодично. Вика сжимает край раковины, смотрит на своё отражение: глаза сухие, лицо почти нормальное. Она улыбается, пробует, насколько убедительно. Получается. — Нормально, — шепчет она себе. — Всё нормально. Ты можешь. Ради неё. Она выходит из ванной, и Адель поднимает голову. Улыбается той самой улыбкой, от которой у Вики снова сжимается горло. Ничего не подозревающая, живая, настоящая. — Ты долго, — говорит Адель, похлопывая по месту рядом с собой на диване. — Иди ко мне. Я соскучилась. Вика идёт. Садится рядом, прижимается, чувствуя, как Адель обнимает её. Прижимается головой к её груди, слушает биение сердца. И плачет внутри, настолько тихо, что никто не узнает. "Я люблю тебя, — думает она. — Я люблю тебя, и я никогда не перестану". Они лежат на диване. Старый, продавленный диван, который они вместе тащили из комиссионки, смеясь и ругаясь на каждом повороте лестницы. Сейчас он кажется самым уютным местом на земле. Плед, две подушки, кружка остывшего чая на полу — всё как обычно. Всё как всегда. На экране идёт какой-то фильм. Вика даже не помнит название. Она включила первое, что попалось, лишь бы был фон. Лишь бы Адель была рядом. Она лежит на спине, прикрыв глаза, а Адель устроилась у неё на груди, свернувшись калачиком, как котёнок. Пальцы Адель блуждают по волосам Вики. Они перебирают длинные тёмные пряди, касаются выбритого виска, гладят кожу. Это прикосновение такое нежное, что у Вики внутри всё замирает. Она чувствует, как кончики пальцев Адель скользят по её голове, как они спускаются к шее, касаются татуировки на ключице. — Ты знаешь, — шепчет Адель, почти касаясь губами её уха, — я так люблю твои волосы. Они пахнут тобой. Вика не отвечает. Она просто прижимает её крепче, чувствуя, как дыхание Адель касается её кожи. Адель поднимает голову, смотрит на неё сверху вниз. Её разноцветные глаза блестят в отблесках экрана — карий и голубой, две разные вселенные, которые принадлежат только Вике. Она улыбается той самой улыбкой, от которой у Вики подкашиваются колени, даже лёжа. — Ты какая-то задумчивая, — говорит Адель, проводя пальцем по её переносице, по губам. — Что у тебя в голове? — Ты, — отвечает Вика, и голос её чуть хриплый. — Только ты. Всегда ты. Адель наклоняется и целует её. Медленно, сладко, смакуя. Её губы мягкие, тёплые, с привкусом шоколада от того эклера. Она прикусывает нижнюю губу Вики — совсем легко, играючи, — и та тихо выдыхает, прогибаясь навстречу. — Ты такая вкусная, — шепчет Адель, касаясь языком прикушенного места. Она целует уголок её губ, спускается по линии челюсти, оставляя влажные следы. Её пальцы всё ещё перебирают волосы Вики, гладят, запутываются в прядях и снова распутывают. Адель целует мочку уха, невесомо касаясь её губами, а потом прикусывает — осторожно, с той же игривой нежностью. Вика вздрагивает всем телом, и внутри разливается тепло, которое почти физически ощущается. Она закрывает глаза, позволяя себе утонуть в этом моменте. Позволяя себе чувствовать каждое прикосновение, каждый поцелуй, каждое дыхание Адель на своей коже. — Мне нравится, как ты дрожишь, — шепчет Адель ей в ухо, и голос её — низкий, с хрипотцой. — Это значит, что ты чувствуешь меня. Вика притягивает её к себе, обвивает руками, прячет лицо в её кудрях. Она вдыхает запах кокоса и тепла, чувствуя, как сердце Адель бьётся рядом с её сердцем. — Я всегда тебя чувствую, — говорит она. — Даже когда мы далеко, я чувствую тебя. Ты — часть меня. Адель улыбается, целуя её в висок. Потом снова в губы — и этот поцелуй длиннее, глубже. Она покусывает губу Вики, притягивает за волосы, и Вика чувствует, как внутри что-то сжимается от счастья и боли одновременно. Фильм идёт, с экрана доносятся какие-то голоса. Но они не смотрят. Есть только они, только этот диван, только эти прикосновения. Адель отстраняется на секунду, укладывая голову обратно на грудь Вики. Её пальцы продолжают гладить волосы, спускаются к плечу, чертят узоры на оголённой ключице. — Я хочу, чтобы этот день никогда не кончался, — говорит она, и голос её звучит сонно и счастливо. — Чтобы мы всегда были так. Вика сглатывает. Она чувствует, как внутри поднимается ком, но не даёт ему вырваться. Она гладит Адель по спине, касается каждой родинки через тонкую ткань футболки, запоминает каждую линию. — Мы всегда будем, — отвечает она, и голос почти не дрожит. — В каждой вселенной. В каждом дне. Я обещаю. Адель поднимает голову, смотрит на неё, и в глазах — целый мир. Она улыбается, и эта улыбка — самая настоящая, самая искренняя. Она поднимается, целует Вику в лоб, в переносицу, в кончик носа. — Ты моя, — шепчет она. — Только моя. Навсегда. Вика закрывает глаза, и внутри — всё. Боль, любовь, благодарность, страх, нежность. Всё это смешивается в один ком, который она прячет глубоко-глубоко. Потому что она знает. Каждая минута, каждый поцелуй, каждое прикосновение — всё приближает их к тому моменту. К тому самому, который она пережила уже девяносто девять раз. И сейчас, с каждым ударом сердца, с каждым вздохом Адель, она чувствует, как неумолимо к нему приближается. Осталось меньше часа. Вика крепче прижимает Адель к себе, прячет лицо в её кудрях, вдыхает этот запах, запоминает его навсегда. Её пальцы сжимают футболку на спине Адель, словно она может удержать её, если будет держать достаточно крепко. Но она знает. Фильм продолжается, и Адель дышит ровно, почти засыпая на её груди. Её пальцы всё ещё перебирают волосы Вики, но медленнее, расслабленнее. Она почти спит. А Вика смотрит в потолок, считает удары своего сердца, и думает только об одном: ещё немного. Ещё чуть-чуть. Позволь мне держать её ещё немного. Время утекает. Фильм заканчивается. На экране ползут титры, и Адель потягивается на груди Вики, как котёнок, расправляя плечи. Она зевает, прикрывая рот ладошкой, и поднимает голову. Её разноцветные глаза — карий и голубой — смотрят на Вику сонно и счастливо. — Я сейчас, — говорит Адель, целуя Вику в уголок губ. — Водички попью. Она встаёт с дивана, поправляя свою футболку — ту самую, Викину, длинную и чёрную. Она идёт в сторону ванной, и Вика смотрит ей вслед. Смотрит на её кудри, которые подпрыгивают при каждом шаге. На её тонкие ноги, босые, ступающие по старому паркету. На то, как она потягивается, поднимая руки вверх, и футболка задирается, открывая полоску живота. Вика улыбается. Она позволила себе поверить. Всего на секунду. Она позволила себе подумать, что, может быть, сегодня всё будет по-другому. Что, может быть, их любовь сильнее этой петли. Что, может быть, Адель останется. Адель заходит в ванную. И Вика слышит звук. Глухой, мокрый удар. Как будто что-то тяжёлое упало на кафель. Как будто разбилась тыква. Как будто лопнул арбуз. Этот звук она знает. Она слышала его сто раз. В сотне разных вариаций. Он всегда один и тот же — звук того, как жизнь покидает тело. Вика замирает. Сердце пропускает удар, а потом начинает биться с такой силой, что темнеет в глазах. Она встаёт. Медленно. Словно в вате. Ноги не слушаются, но она идёт. Коридор кажется бесконечным. Каждый шаг — как через густую воду. Она открывает дверь в ванную. Адель лежит на полу. Тёплый пол, который они сделали вместе. Тот самый, о котором Вика так мечтала. Он всё ещё тёплый, и Адель лежит на нём, раскинув руки в стороны. Её глаза открыты — карий и голубой. В них застыло удивление. Она не успела испугаться. Не успела понять, что происходит. Просто поскользнулась. Просто ударилась виском об острый угол раковины. Просто упала. Кровь. Её так много. Она растекается по белому кафелю, собирается в лужицу у головы Адель. Она смешивается с кудрями — шоколадными, пушистыми, теми самыми, которые Вика целовала сегодня утром. Кровь делает их липкими, тёмными, неестественными. Она затекает под голову, окрашивая в бордовый белую плитку. Рука Адель лежит на полу, пальцы чуть согнуты, как будто она пыталась за что-то ухватиться. Кольцо на мизинце блестит в тусклом свете. Футболка Вики задралась, открывая живот. Родинка у пупка — та самая, которую Вика целовала несколько часов назад — теперь выглядит как чёрная точка на бледной, слишком бледной коже. Пирсинг в губе. Кольцо. Оно блестит, и на нём тоже кровь. Капелька застыла на металле, как крошечная красная бусина. Губы приоткрыты, и из уголка рта течёт тонкая струйка крови. Вика стоит в дверях. Она смотрит. Внутри — пустота. Абсолютная, звенящая тишина. Без эмоций. Только ужас — холодный, липкий, который не даёт дышать. И принятие. Тихое, жуткое принятие того, что она знала. Что она всегда знала. Что это должно было случиться. Что это случается всегда. Вика делает шаг вперёд. Она опускается на колени. Тёплый пол обжигает кожу — или это её ноги слишком холодные? Она не чувствует. Она протягивает руку, касается пальцев Адель. Они уже начинают холодать. Но всё ещё мягкие. Всё ещё её пальцы. Вика переплетает их пальцы. Как делала сто раз сегодня. Как делала каждую минуту этого проклятого дня. Она сжимает, и рука Адель безвольно поддаётся. Нет ответного пожатия. Никогда больше не будет. Она смотрит на лицо Адель. На её глаза, которые смотрят в никуда. В них нет света. Нет смеха. Нет любви. Только пустота, которая отражает лампочку на потолке. Вика не плачет. Она уже выплакала все слёзы в этой же ванной, на этом же тёплом полу, меньше часа назад. Сейчас внутри — только холодная, колючая ненависть. Ко всему. К этому миру. К этой петле. К этой проклятой вселенной, которая каждый раз находит способ забрать её. К раковине с острым углом. К тёплому полу, который должен был согревать её ноги, но не спас её. К себе. За то, что позволила себе надеяться. За то, что поверила. За то, что на секунду представила, что они могут быть вместе. Она смотрит на лужу крови, которая продолжает растекаться. Она касается кудрей Адель — они влажные, тёплые от крови, и пахнут железом. Не кокосом. Железом. Это неправильно. Её кудри должны пахнуть кокосом и утром. А не железом и смертью. Вика сидит на коленях, держа её за руку, и смотрит. Без эмоций. Только тихий ужас, который застыл где-то под рёбрами. И ненависть, которая медленно, ядовито растекается по венам. Она подносит руку Адель к своим губам и целует её. В последний раз. В сотый раз. Она смотрит на тёплую, бледнеющую кожу и шепчет: — Я всё равно буду любить тебя. В каждой вселенной. Даже если ты умираешь в каждой из них. Она закрывает глаза. И внутри — только тишина. И ненависть. И любовь. Всё смешалось в один ком, который она проглотит и будет носить в себе вечность. Она не встаёт. Она остаётся сидеть на тёплом полу, держа остывающую руку Адель, и ждёт, когда всё закончится. Когда петля замкнётся. Когда она снова откроет глаза в этом же мартовском четверге, в этой же комнате, и увидит её живой. Но сейчас — только тишина. И кровь. И холодная, звенящая пустота. Вика открывает глаза. Толчок. Холодный пот. Серый мартовский свет. Та же комната. Та же трещина на потолке. Те же кудри на соседней подушке. Опять. Она поворачивает голову. Адель спит. Улыбается во сне. Её кудри разметались по подушке, пирсинг в губе блестит в утреннем свете. Она не знает. Не помнит. Как всегда. Вика смотрит на неё долго. Очень долго. Внутри — пустота. Та самая, что заполнила её в ванной на тёплом полу, когда она держала остывающую руку. Когда смотрела в глаза, в которых больше не было света. Она медленно встаёт. Идёт к шкафу. Открывает верхнюю полку и достаёт коробку. Отцовский пистолет. Холодный, тяжёлый, пахнет металлом. Проверяет обойму. Полная. Она садится на кровать. Смотрит на Адель. Её губы шевелятся во сне. Она что-то шепчет. Вика не слышит. Она подносит пистолет к виску. К тому месту, где выбриты волосы. Тонкая кожа, тонкая кость. Она хорошо знает биологию. Она точно знает, куда нужно направить ствол, чтобы было мгновенно. Чтобы никто не спас. Она смотрит на Адель в последний раз. На её кудри. На её губы с кольцом. На её руки, которые обнимали её сегодня. Которые никогда больше не обнимут. Она нажимает на спусковой крючок. Грохот. Темнота. Вика уже не узнает. Она уходит в ту самую темноту, которая забирает её каждый раз. Но в этот раз она не чувствует страха. Только пустоту, смешанную с чем-то тёплым и светлым, что разливается в груди в последнюю секунду. Она не знает, что будет завтра. Не знает, проснётся ли она снова в этом холодном мартовском четверге или, может быть, наконец-то попадёт в то самое место — туда, где нет времени, где нет боли, где есть только они. Она не знает, выживет ли Адель. Может быть, на сто первом дне всё сложится иначе. Может быть, вселенная наконец устанет забирать её. Или, может быть, ей придётся ждать до сто второго. Или сто третьего. А может, до бесконечности. Но Вика знает одно. Где-то в бесконечности есть мир, где она уже ждёт Адель. Где время не течёт, где нет мартовских четвергов и холодного пота по утрам. Где есть только они — две девушки с татуировками, с разноцветными глазами и бесконечной любовью. Они встретятся там. Обязательно. Судьба сведёт их навсегда. В том самом месте, где не идёт время, где не нужно никого спасать, где можно просто дышать, просто смотреть друг на друга, просто любить. В полнейшей мере. Без ограничений. Без страха. Без счёта дней. Вика будет ждать её там. Сидеть на бесконечном берегу, на том самом, где они никогда не были вместе, и смотреть на море. Смотреть на горизонт, зная, что Адель придёт. Она всегда приходит. В каждой вселенной. В каждом дне. Она найдёт её. И когда Адель появится — с её пушистыми кудрями, с пирсингом в губе, с её карим и голубым глазами — Вика встанет и сделает шаг навстречу. Она возьмёт её за руку, переплетёт их пальцы, как делала сотни раз, и скажет: "Ты здесь. Я ждала тебя. Всегда ждала. В каждой вселенной я ждала тебя". Они будут стоять на том берегу, и ветер будет играть с их волосами. Адель улыбнётся своей улыбкой — той самой, от которой у Вики всегда замирало сердце — и обнимет её. И больше не будет мартовских четвергов. Больше не будет крови на кафеле. Больше не будет холодных рук и пустых глаз. Будет только этот берег. И время, которого у них бесконечно много. И возможность наконец-то всё успеть. Всё, что они не успели за сто дней. За все сто жизней. Они будут целоваться под тёплым солнцем. Перебирать волосы друг друга. Смеяться. Молчать. Просто быть. Потому что их союз обязан быть вместе. И он будет. Обязательно. В конце концов — на сто первом, сто втором или сто третьем, но обязательно. Навсегда.