Три года, семь месяцев и двенадцать дней

      Альбус проснулся от запаха жареного теста и детского смеха.       Сначала он не понял, где находится. Потолок в трещинах, шкаф с отвалившейся ручкой, стопка книг на полу — это была его спальня. Но из кухни доносились звуки, которых здесь не было три года: низкий мужской голос, напевающий старую немецкую колыбельную, и звонкий смех Аврелия.       Он натянул халат и вышел.       Картина, открывшаяся ему, заставила сердце сжаться от тепла.       Геллерт стоял у плиты в его маленькой кухне, в одной футболке и домашних штанах, которые явно были ему малы. На голове красовался дурацкий колпак повара, который Альбус купил на распродаже. Перед ним на столе лежала стопка блинов, а Аврелий сидел на высоком стульчике, измазанный вареньем до ушей, и с восторгом наблюдал за процессом. — Ещё! Ещё один с клубникой! — требовал ребёнок, размахивая ложкой. — Тише, тише, маленький штурман, — усмехался Геллерт, ловко переворачивая блин. — Надо, чтобы папа поел. У тебя весь рот вареньем. — Я хочу сделать папе сюрприз! — радостно сообщил Аврелий, заметив Альбуса в дверях. — Смотри, пап! Мы сделали завтрак!       Альбус не знал, плакать ему или смеяться. Он стоял в дверях, глядя на мужчину, который три года назад разбил ему сердце, а теперь стоял в его кухне, в его колпаке, и готовил завтрак их сыну. — Альбус, — Геллерт обернулся, и на его лице появилась та самая улыбка — тёплая, мальчишеская, от которой у Альбуса подкашивались ноги. — Доброе утро. Мы не хотели тебя будить. — Ты... — Альбус подошел ближе, провел рукой по стопке блинов, всё ещё горячих. — Ты сделал это? — Папа умеет готовить! — гордо заявил Аврелий. — Он сказал, что готовил для своей мамы, когда был маленький. Прямо как я!       Геллерт смущённо потёр затылок: — Ну, я не хотел, чтобы вы ели сухие хлопья. Ты же знаешь, я терпеть не могу эту гадость.       Альбус рассмеялся — впервые за долгие месяцы, по-настоящему, заливисто и свободно. — Ты помнишь. — Я помню всё, — тихо сказал Геллерт, глядя ему в глаза. — Каждую мелочь. Как ты не любишь кофе по утрам, как любишь блины с мёдом, как кутаешься в плед, когда читаешь. Я помню.       Аврелий спрыгнул со стульчика и потянул Альбуса за руку: — Садись, садись! Мы будем есть вместе! Как семья!       Слово "семья" повисло в воздухе. Альбус и Геллерт одновременно посмотрели на ребёнка, потом друг на друга. — Да, — сказал Геллерт, не отводя взгляда. — Как семья.       Они сели за маленький стол, тесно прижавшись друг к другу. Аврелий устроился между ними, важно расправил салфетку и начал поливать мёдом свой блин. — Пап, а почему ты раньше не приходил? — спросил он вдруг, глядя на Геллерта. — Ты же мой папа. Почему ты был у дяди Мика?       Альбус замер. Геллерт посмотрел на него — молча, с вопросом в глазах. — Понимаешь, маленький, — начал Геллерт, поворачиваясь к сыну. — Я потерялся. Я заблудился в своих мыслях и в своей гордости. И я не знал, что ты есть. Но теперь я знаю. И я сделаю всё, чтобы больше никогда не теряться.       Аврелий нахмурился, пытаясь переварить сложные слова. — Значит, ты теперь будешь жить с нами? — уточнил он.       Геллерт посмотрел на Альбуса. В его глазах была мольба. — Если папа позволит.       Альбус взял его руку под столом и сжал: — Если ты готов жить в этой маленькой квартире, с треснутым потолком и соседом Миком... — Я готов жить с вами хоть в палатке, — перебил Геллерт. — Я переведу бизнес в Лондон. Найду работу здесь. Куплю нам дом. Если ты позволишь. — Геллерт, — прошептал Альбус. — Ты не обязан бросать всё ради меня. — Я не бросаю, — он поднёс его руку к губам и поцеловал. — Я выбираю. Выбираю вас. Всегда выбирал, просто был слишком глуп, чтобы бороться.       Аврелий смотрел на них, переводя взгляд с одного на другого, а потом наклонился и обнял обоих сразу. — Я согласен, — заявил он. — Ты останешься. И будешь делать нам блины по утрам. А дядя Мик больше не будет меня отводить в садик, ладно? — Договорились, — серьёзно ответил Геллерт, обнимая сына и притягивая к себе Альбуса.       Они сидели втроём за маленьким столом, заваленным блинами и вареньем, и ели завтрак. За окном вставало солнце, разгоняя утренний туман. Дождь прошёл, и Лондон начал новую неделю — сияющий, мокрый, живой.       Альбус смотрел, как Геллерт вытирает варенье с щеки Аврелия, как сын хохочет, когда отец щекочет его, как они вместе складывают тарелки в раковину. И чувствовал, как трещинки в его сердце потихоньку затягиваются.       Может быть, им потребуется время. Может быть, будут ссоры, недопонимание и сложные разговоры. Но это было начало.       Начало их новой истории.

Спустя два года

      Солнце заливало лужайку перед большим домом в пригороде Лондона. Альбус сидел на террасе с чашкой чая и смотрел, как Геллерт гоняется за Аврелием по траве, изображая страшного монстра. Ребёнок визжал от восторга, падал в мягкую траву и требовал «ещё! ещё!». — Папа! Ты слишком медленный! — крикнул Аврелий, показывая язык. — Это ты у меня слишком быстрый, маленький омега! — Геллерт ловко подхватил его на руки и закружил. — Я альфа, как ты! — возмутился Аврелий, но тут же расхохотался.       Альбус улыбнулся, проводя рукой по своему округлившемуся животу. Через два месяца должен был родиться второй.       Геллерт поймал его взгляд и, посадив Аврелия на плечи, направился к террасе. — Как ты себя чувствуешь, любовь моя? — спросил он, наклоняясь и целуя его в лоб. Аврелий тут же сполз с плеч и прижался к животу Альбуса. — Братик спит? — шёпотом спросил он. — Кажется, да, — улыбнулся Альбус. — Я буду учить его играть в футбол, — серьёзно заявил Аврелий. — И защищать его. Как ты защищал меня, папа.       Геллерт посмотрел на сына, потом на Альбуса, и в его глазах блеснула влага. — Ты будешь лучшим старшим братом, — сказал он, присаживаясь рядом и обнимая их обоих. — И ты больше не уйдёшь? — спросил Аврелий, глядя на отца. — Никогда, — твёрдо ответил Геллерт, сжимая руку Альбуса. — Я всегда буду рядом.       Альбус прислонился головой к его плечу. Ветер шевелил листву. Аврелий заснул у них на коленях, наевшись клубники.       И в этот момент, глядя на солнце, на дом, на свою семью, Альбус понял: боль прошлого осталась позади. Впереди — только свет.