Go big or go home

Оскар всегда знал, что социальные сети — это пиздец. Абсолютный, всепоглощающий пиздец, в котором люди теряют волю, разум и чувство стыда примерно за пятнадцать минут скроллинга. Раньше всё было иначе. Тогда Оскар вообще не задумывался о том, что его посты кто-то будет разбирать на цитаты или анализировать с серьёзностью, достойной расшифровки телеметрии. Его твиттер, например, был просто его твиттером — местом, куда он заходил, когда было скучно, когда происходило что-то забавное или когда DRS в очередной раз отказывалось работать, и нужно было куда-то выплеснуть раздражение. «Уважаемый DRS... Я очень ценю, что ты снабжаешь меня контентом для Твиттера, но, ПОЖАЛУЙСТА, просто работай. Пж. Твой старый друг, Оскар» — и ни один менеджер по коммуникациям не дышал ему в затылок. Никто не говорил: «Оскар, может, не стоит упоминать, что у тебя были проблемы с задним крылом?» Никто не предлагал смягчить формулировки или согласовать пост с техническим директором. Просто нажал «опубликовать» — и пошёл дальше заниматься своими делами. А когда DRS наконец починили, он совершенно искренне писал: «Теперь, когда DRS на время исчез из моей жизни, о чём, чёрт возьми, мне теперь твиттить?» — и это было смешно именно потому, что было правдой. Его тогдашняя жизнь не была расписана по минутам пресс-службой. Он мог просто жить и постить всякую ерунду, которая приходила в голову. Он мог написать: «Только что пришлось гуглить, как открыть капот моей машины. Я владею этой машиной два с половиной года» — и это не становилось заголовком новостей, это просто было забавным фактом из жизни немного растерянного двадцатилетнего парня. Его друзья могли запостить фотографию разгромленного гостиничного номера, где он жил во время гоночного уик-энда, и никто не думал о репутационных рисках. Ну, бардак. Ну, разбросанные вещи. С кем не бывает. Даже его мама участвовала в этом безобразии, и это было… уютно, что ли. Помнится, когда австралийский этап опубликовал скриншот его тикток-аккаунта с подписью «Этот парень только что подписался на меня... Кто-нибудь знает его?», мама не заставила себя ждать: «Думаю, я знаю его: он время от времени появляется у меня дома с грязным бельём, в поисках еды и машины, которую можно одолжить». И это было нормально — когда твоя мама публично тебя троллит, а ты даже не краснеешь, потому что это просто жизнь. Твоя жизнь, в которой ещё нет армии подписчиков, разбирающих каждое твоё слово. Ему нравилось, что он мог быть где-то на периферии, наблюдать, не особо участвуя. Ну, как в школе на задней парте: вроде ты есть, но никто тебя не трогает. Его аккаунт был именно таким — аккаунтом парня с задней парты, который иногда выдавал что-то остроумное, иногда что-то странное, но всегда оставался собой. «Замену негазированной воды в мини-холодильнике на газированную стоило бы сделать уголовным преступлением. Это НЕ одно и то же» — кто ещё будет твитить о таких вещах? Кому ещё есть дело до того, какую воду приносят в отель? А потом он перешёл в Макларен. И всё. Всё кончилось. Потому что когда ты пилот Макларена — ты не просто парень, который иногда смешно шутит, ты — ебаный актив компании. Твоё лицо на всех баннерах, твои слова разбирают на цитаты, твои действия под микроскопом, и если ты случайно лайкнешь что-то не то, это становится заголовком новостей на ближайшие три дня. Именно в этот момент Оскар, будучи человеком рациональным, принял единственно верное решение: второй аккаунт. Благослови того, который придумал возможность регистрироваться на левую почту. И пусть сейчас его основной аккаунт @OscarPiastri сиял синей галочкой и транслировал миру исключительно одобренный пресс-службой контент, его второй аккаунт — без аватарки, без подписчиков, с ником в духе рандомно сгенерированной абракадабры — был его тихой гаванью. Никто не видел, что он репостит. Никто не видел, что он лайкает. Никто не видел, в какие ветки комментариев он заходит поздно ночью, когда не мог уснуть после очередной провальной квалы. Абсолютная анонимность. И всё бы ничего, но у алгоритмов твиттера было своё мнение насчёт конфиденциальности. В какой-то момент рекомендации начали сходить с ума. Сначала Оскар грешил на то, что он действительно много читал про Макларен, Формулу и всё, что с ней связано — логично, что система подкидывала ему похожий контент. Но потом в его ленте начали появляться странные ролики. Сначала редко, как случайность. Потом чаще. Потом — он уже не мог скроллить и пяти постов, чтобы не наткнуться на что-то, от чего у него пересыхало во рту. Первый такой ролик буквально выжег себя у него на сетчатке. Ландо. Ландо играет в гольф. Ландо играет в гольф в слоу-мо. Казалось бы — что такого? Обычное видео: солнечный день, зелёное поле, Ландо в своих неизменных белых шортах (почему он всегда носит эти блядские белые шорты?), заносит клюшку, корпус поворачивается, бёдра раскрываются, замах — и удар. Но слоу-мо. Слоу-мо, которое растянуло секунду на вечность. Оскар сначала ничего не понял. Вообще. Он просто тупил в экран, пытаясь осознать, что именно он видит. Что-то было… не так. Что-то было в этом движении такое, от чего его мозг, обычно быстрый и аналитический, завис как древний компьютер с переполненным диском С. Движение бёдер. Разворот. Ткань шорт натягивается. И — о Господи и все святые апостолы. Через ткань, совершенно явно, безо всяких сомнений, проступает такое, что Оскар сначала решил, что у него галлюцинация от недосыпа. Нет, ну серьёзно. У каждого мужика есть член, это не новость. Но не у каждого мужика он выглядит так, что ты невольно задаёшься вопросом: а как он вообще с этим ходит? Как он с этим сидит в кокпите? Как он с этим влезает в эти блядские белые шорты, которые, оказывается, ничего не скрывают, а только подчёркивают масштаб бедствия? Оскар, как любой нормальный человек в такой ситуации, сначала сделал вид, что ему показалось. Потом пересмотрел. Потом пересмотрел ещё раз. Потом зачем-то пересмотрел в третий раз, хотя уже и так было очевидно, что именно он видит. Потом зашёл в комментарии. И блять. Там было целое комьюнити. Люди — сотни, тысячи людей — обсуждали это видео с такой серьёзностью... Они ставили таймкоды («0:03 — начало движения», «0:05 — чёткий контур»), они делали скриншоты, они приближали отдельные кадры, они дискутировали. Оскар был в ахуе. Он закрыл Твиттер. Открыл. Закрыл опять. Походил по номеру. Выпил воды. Снова открыл. Комментарии никуда не делись. Видео никуда не делось. Вся эта ситуация никуда не делась. И — вот что самое страшное — его палец сам, совершенно без участия мозга, нажал на ссылку профиля человека, который запостил это видео. А там. Там, блять, был не один такой ролик. Это было как… он даже не знал, как это описать. Как если бы ты случайно приоткрыл дверь в комнату, куда заходить не должен, а там — целый мир. Огромный, детально проработанный, пугающий своей откровенностью мир, посвящённый Норрису. Точнее, не самому Ландо, а… его телу. Оскар листал и не мог остановиться. Каждый новый твит, каждое новое видео, каждая новая ветка обсуждения затягивали его всё глубже. Там были нарезки из паддока: Ландо в слим-фит джинсах, которые обтягивали его задницу так, что Оскар всерьёз задумался — не нарушает ли это какие-то технические регламенты ФИА? Там были фотографии с пляжа в Монако: мокрые плавки, прилипшие к телу, не оставляющие простора для воображения. Там были гифки с тренировок: Ландо делает растяжку, и его майка задирается, оголяя полоску живота с тёмной дорожкой волос. А потом он наткнулся на презентацию. Честное слово, это была ебаная презентация. Кто-то — и Оскар очень хотел бы знать, кто именно, чтобы никогда, никогда в жизни не встречаться с этим человеком вживую — сделал многостраничный анализ на основе всех доступных фотографий. Там были схемы. Серьёзные люди, с практически научным подходом, с цитированием источников, с перекрёстными ссылками, выясняли, какой именно формы и размера член у Ландо Норриса. Оскар думал, что его уже ничем не удивить. Он ошибался. Вывод, к которому пришли исследователи, был однозначен: мясистый. Толстый у основания, слегка сужающийся к головке, с выраженной венозной сеткой, и Оскар, прочитав это, издал звук, которого сам от себя не ожидал: что-то среднее между сдавленным стоном и придушенным всхлипом. Он отбросил телефон на другой конец кровати. — Нет, — сказал он вслух пустому гостиничному номеру. — Нет-нет-нет-нет-нет. Но телефон манил. Экран погас, но Оскар продолжал на него смотреть, и перед глазами всё ещё стояли эти кадры, эти схемы, эти подписи, эти… Господи, да он же теперь не сможет смотреть Ландо в глаза. Вообще. Никогда. Как он завтра пойдёт на брифинг? Как он будет сидеть с ним рядом на пресс-конференции? Как он будет обсуждать с ним стратегию на гонку, когда в его голове — не гоночная стратегия, а… Блять. Оскар зажмурился, пытаясь отогнать наваждение. Бесполезно. Картинка впечаталась в память, как клеймо. И хуже всего было то, что где-то в глубине души, в том самом тёмном уголке сознания, куда он сам боялся заглядывать, ему это нравилось. Оскар резко сел на кровати, сжимая кулаки. Ему нужно было взять себя в руки. Он взрослый человек, профессиональный спортсмен, чёрт возьми. Он не может сидеть в своём номере посреди ночи и… Он снова потянулся за телефоном. Ладно, один раз. Ещё один раз, и всё. Просто чтобы… убедиться. Что ему не показалось. Что всё это — плод его разгорячённого воображения. Да, точно. Просто убедиться, и всё. Это даже не какая-то там… похоть. Это исследовательский интерес. Да. Исследовательский. Экран загорелся. Пальцы сами нашли нужную ветку. Презентация всё ещё была там. И видео с гольфом. И пляжные фотки. И комментарии — сотни комментариев от таких же, как он. Или нет, не таких же. Он не такой. Он просто… ему просто интересно. С профессиональной точки зрения. Как тиммейту. Надо же знать, с кем работаешь. Оскар фыркнул от собственного лицемерия. Ну да, конечно. «С профессиональной точки зрения». Прямо сейчас его профессиональная точка зрения упиралась в резинку домашних шорт, и это было, мягко говоря, неудобно. Он ведь восхищался Ландо с самого начала. Ещё с тех времён, когда сам был просто подающим надежды юниором, а Ландо уже шумел в младших гоночных сериях. Оскар помнил, как впервые увидел его — вживую, а не на трансляции. Ландо тогда выиграл какую-то гонку, кажется, ещё в Формуле 2, и его лицо, перепачканное шампанским, сияло от счастья. Что-то в этой улыбке — открытой, искренней, слегка щербатой — зацепило Оскара тогда. Потом начал следить за его карьерой, за его социальными сетями. Лайкал его посты — сначала осторожно, не на каждый пост. Потом начал оставлять остроумные комментарии под его фотками, стараясь формулировать так, чтобы Ландо заметил, улыбнулся, может быть, даже ответил. Он не думал тогда, что это что-то значит. Просто хотел быть на его орбите и крутиться рядом. Быть одним из тех, на кого Ландо обращает внимание. А потом они стали напарниками. И это было… странно. Потому что Ландо в реальной жизни оказался даже ярче, чем в трансляциях. Громче. Бешенее. И Оскар, который привык к тишине, к порядку, к размеренности, вдруг обнаружил, что ему нравится этот хаос. Что ему нравится, когда Ландо рядом. Что он ждёт их совместных брифингов и командных ужинов. Что он ловит себя на том, что пялится на его руки, когда тот крутит руль на симуляторе, или на его шею, когда Ландо запрокидывает голову, чтобы допить бутылку воды. И вот теперь — это. Весь этот скрытый мир, о котором Оскар даже не подозревал. Мир, в котором люди не просто восхищались Ландо, а желали его. Открыто, жадно, без тени смущения. Оскар внезапно осознал, что он завидует. Не Ландо — Ландо-то тут при чём, он вообще, скорее всего, не в курсе этой ахинеи. Он завидует им, этим анонимам, которые могли так свободно выражать то, что сам Оскар даже перед самим собой боялся сформулировать. Потому что если уж быть до конца честным — а врать себе в третьем часу ночи было по меньшей мере глупо — он хотел Ландо. Хотел так, что у него сводило челюсть. Хотел запустить пальцы в эти вечно взъерошенные кудри и сжать их в кулак. Хотел прикусить эту выступающую косточку на запястье. Хотел провести языком по изгибу шеи, туда, где бешено бьётся пульс, когда Ландо в радостном возбуждении носится по паддоку после удачной квалы. Он хотел его так давно, что уже и не помнил, когда это началось. Может быть, с самой первой встречи. Может быть, когда Оскар впервые увидел его без футболки в командном бассейне и подавился слюной. А может, всё началось ещё раньше — с тех самых фоток в инсте, которые он лайкал, убеждая себя, что это просто фанатская преданность. Блять. Блять - блять - блять. Оскар упал обратно на подушку, прикрывая глаза рукой. Перед внутренним взором немедленно всплыла гифка — разворот бёдер, натяжение ткани, явный, ни с чем не сравнимый контур. И голос в голове — не его собственный, а какой-то чужой, ехидный — прошептал: «Ну-ну, Пиастри, посмотрим, как ты теперь будешь держать себя в руках на публике». Завтра ему с ним в одном помещении сидеть. Боже. Оскар был в ахуе. В восторге. В ужасе. И — он с каким-то обречённым, почти мазохистским наслаждением это осознавал.

***

Оскар сидел на кровати в своём номере, откинувшись на подушки, и тупо пялился в потолок. В голове было пусто и гулко, как в ангаре после демонтажа оборудования. Двойная дисквалификация. В Лас-Вегасе. В Лас-Вегасе, где Макларен должен был блистать, где спонсоры арендовали целые этажи в казино, где пресс-служба заготовила победные пресс-релизы. Двойная. Блять. Дисквалификация. Телефон всё ещё лежал рядом, нагретый долгим разговором с семьёй. Сёстры пытались его успокоить, подбирали какие-то слова, которые должны были звучать ободряюще, но на деле просто напоминали, насколько всё плохо. Если уж Хэтти, которая обычно троллила его без всякой жалости, перешла на утешительный тон — значит, дело действительно дрянь. Мама говорила что-то про то, что это всего лишь одна гонка, что он ещё всем покажет, что они с папой всё равно им гордятся. Оскар слушал, кивал, хотя она не могла этого видеть, и думал только о том, как бы побыстрее закончить разговор. Он справится сам. Он всегда справлялся сам. Это его зона ответственности — его карьера, его неудачи, его настроение. Нечего грузить этим всех вокруг. За стеной отеля гудел Лас-Вегас — бесконечный, равнодушный, мигающий неоновыми огнями. Где-то там, наверняка, уже тусили другие пилоты: скидывали напряжение после гонки, заливали разочарование алкоголем, делали вид, что всё нормально. И Ландо, скорее всего, был там же. Оскар был в этом почти уверен — он уже достаточно изучил привычки своего напарника. После сложных гонок, после обидных сходов, после всего, что шло не по плану, Ландо обычно шёл тусить. Это было его способом переключаться: громкая музыка, много людей, алкоголь, танцы до утра, а на следующий день — тёмные очки и виноватая улыбка на брифинге. Оскар этого не понимал. Точнее, понимал, но не разделял. Ему никогда не нравились эти шумные сборища, где все друг друга знают, но никто не говорит ни о чём всерьёз; где нужно держать лицо, даже когда ты вымотан до предела; где громкая музыка забивает уши, но не заглушает мыслей. Он пробовал пару раз в начале карьеры — честно пробовал — но в итоге стоял где-то в углу с бокалом, который не собирался допивать, и считал минуты до момента, когда можно будет свалить, не выглядя при этом мудаком. Нет, такой способ сбрасывать напряжение был не для него. У него был другой способ. Оскар потянулся, разминая затёкшую шею. Теперь можно было перейти ко второй части его личной антистресс-терапии. Твиттер. Он бросил взгляд на дверь — закрыта. Окна — задёрнуты шторами. В номере тихо, только кондиционер тихо гудит где-то под потолком. Идеально. Оскар откинулся на подушку, чувствуя, как тело постепенно тяжелеет — усталость после гонки, после разговора с семьёй, после всего этого дня наконец брала своё. Но это была почти приятная усталость, потому что теперь — теперь он был предоставлен сам себе. Никто не зайдёт, никто не увидит. Он открыл твиттер на втором аккаунте и приготовился нырнуть в самое месиво. Оскар иногда думал, что это, наверное, неправильно. Ну, то есть, объективно — сидеть в номере и пересматривать специфические гифки со своим тиммейтом. Но, с другой стороны — кто от этого страдал? Никто. Это был его личный, тщательно охраняемый уголок интернета, где он мог делать что угодно, и никто никогда не узнает. Максимум скандала, который мог тут произойти — это если он случайно лайкнет что-то с основного аккаунта. Но он был осторожен. Почти параноидально осторожен. Лента услужливо подкинула свежий контент. Кто-то запостил новые кадры с сегодняшней гонки — Ландо вылезает из кокпита, стягивает шлем, волосы влажные, прилипшие ко лбу. В обычной жизни Оскар бы просто отметил: да, жарко было, сложная гонка. Здесь, в этом режиме, он смотрел иначе. Он замечал, как капелька пота сбегает по виску вниз, к шее, исчезая за воротником гоночного комбинезона. Как Ландо запрокидывает голову, хватая ртом воздух, и кадык дёргается. Как его пальцы сжимают подшлемник — крепкие, с выступающими костяшками, пальцы гонщика. Оскар сглотнул. В комнате было тихо. Только кондиционер и его собственное дыхание, которое становилось всё более неровным. Он чувствовал, как кровь приливает не только к щекам — горячая волна спускалась ниже, тяжелея в паху, и Оскар невольно сжал бёдра под одеялом. Тело реагировало быстрее, чем мозг успевал это осознать. Или, может, мозг просто перестал пытаться это контролировать. В конце концов — они там все сейчас напьются. Будут орать, танцевать, кто-то, возможно, устроит скандал. Их снимут, выложат, обсудят. А у него тут тихо, спокойно и никаких скандалов. Максимум драмы — если какой-нибудь аноним напишет, что Оскар Пиастри не дотягивает до уровня Норриса. Ну, или если Лоусон опять ляпнет что-то в прессе. Но это не его проблема. Его проблема сейчас — это то, как сильно он возбуждён. И как приятно это возбуждение пульсирует внизу живота, стоит только пролистнуть ленту дальше и наткнуться на ещё одну гифку — на этот раз из паддока. Ландо в слим-фит джинсах, Ландо наклоняется, чтобы поднять что-то с пола, и ткань натягивается... Оскар несдержанно выдохнул, чувствуя, как член упирается в резинку шорт. Чёрт. Он знал, что делает. Знал, чем это закончится. И именно этого он и хотел. Потому что в этом был свой, особенный кайф. Никто не узнает. Никто не увидит. Его не будут судить люди в интернете — эти бесконечные эксперты с чужими мнениями, которым вечно что-то не нравится. Судьёй будет только он сам. И сам себе вынесет приговор. И сам себя простит. Он уже собирался перейти к тому, ради чего открыл приложение, как вдруг раздался стук в дверь. Оскар замер. Рука с телефоном застыла в воздухе. Сердце, только что бившееся где-то внизу живота, подпрыгнуло к горлу. Блять. Первой мыслью было — физиотерапевт. Он жаловался ему утром на колено: странное ощущение, не острая боль, но тянет, ноет, будто сустав работает не совсем так, как должен. Физиотерапевт пообещал заглянуть вечером, проверить перед завтрашним днём. И вот — наверное, заглянул. В самое, блять, подходящее время. Оскар посмотрел вниз, на свой пах, где всё ещё было... очевидно. Потом на телефон в руке, где на экране застыл Ландо в компрометирующей позе. Потом на дверь. — Секунду! — крикнул он, и собственный голос показался ему неестественно высоким. Он быстро заблокировал телефон, отбросил его на кровать, одёрнул футболку пониже и сделал глубокий вдох. Второй мыслью было — может, кто-то из команды. Менеджер. Инженер. Кто-то, кто хочет обсудить ситуацию, устроить разбор полётов, составить план на следующие гонки. Оскар поморщился. Он не был готов к конструктиву. Не сейчас. Третьей мысли не было, потому что он просто поднялся и пошёл открывать. За дверью стоял Ландо. Ландо. В его гостиничном коридоре. В час, когда тот по логике вещей должен был быть где-нибудь в клубе, или в баре, или в любом другом месте, где громкая музыка, яркие огни и полное отсутствие мыслей дисквалификации. Так бывало раньше — когда случался провал, когда гонка шла под откос, Ландо надевал свою самую яркую рубашку и шёл тусить, сбрасывать напряжение единственным доступным ему способом. Оскар знал это. Оскар к этому привык. Оскар, честно говоря, ожидал, что и сегодня будет так же. Но Ландо стоял здесь. В помятой толстовке с логотипом Макларен, взъерошенный, но с каким-то странным, решительным выражением лица. И это было настолько неожиданно, что Оскар на секунду забыл, как дышать. Потому что они с Ландо не общались. Нет, они разговаривали, конечно. Каждый день. На брифингах, на пресс-конференциях, в командных чатах, куда им скидывали расписание на уик-энд. «Оскар, твоя очередь на симулятор в три». «Ландо, не забудь про съёмку в четверг». «Парни, напоминаю про общее собрание». У них был рабочий чат, был чат с инженерами, был чат с пиарщиками. Но если спросить Оскара, о чём они говорили в последний раз один на один — без посторонних, без камер, без Андреа Стеллы, который периодически устраивал им сеансы командной терапии, чтобы два лидера чемпионской гонки не перегрызли друг другу глотки, — он бы не вспомнил. Потому что таких разговоров не было. У них были только эти сессии у Стеллы, где они сидели по разные стороны стола, как два школьника в кабинете директора, и Андреа говорил что-то про командный дух, про взаимное уважение, про то, что они оба — будущее Макларен и должны научиться сосуществовать. Ландо кивал, Оскар кивал, а потом они выходили из кабинета и расходились в разные стороны, потому что им нечего было сказать друг другу. Не из-за вражды — просто между ними никогда не было вот этого. Того, что бывает между напарниками, которые вместе едят пиццу после гонок или зависают в чьём-то номере за приставкой. У них было общее дело. Общая команда. Общая цель, но не общая жизнь. Поэтому сейчас, глядя на Ландо в проёме своей двери, Оскар не чувствовал облегчения. Он чувствовал тревогу. Что-то в этой картине не сходилось, и его мозг, привыкший анализировать, мгновенно выстроил цепочку: Ландо здесь, а не на очередной тусовке; Ландо смотрит не насмешливо, а серьёзно; Ландо пришёл к нему — значит, что-то случилось. — Ты не на вечеринке, — сказал Оскар вместо приветствия. Получилось тупо, но мозг отказывался формулировать что-то более осмысленное. — А ты не спишь, — парировал Ландо. — Хотя выглядишь так, будто тебе это очень нужно. Впустишь? Оскар отступил в сторону, пропуская его внутрь, всё ещё пытаясь перезагрузить мозг и осознать, что происходит. Ландо прошёл в номер, огляделся — бардак был минимальный, для Оскара это значило «просто пара вещей не на своих местах», для Ландо, наверное, это выглядело как операционная. — Ага, — Ландо огляделся, заметил мини-бар и, не спрашивая разрешения, направился к нему. — Слушай, я тут подумал... мы сегодня оба в дерьме, да? Ну, в полном. Хуже некуда. И я решил, что хватит с меня на сегодня. Хочу выпить. С тобой. — Со мной? — Ну а с кем ещё? Тут в номере есть ещё кто-то? Мы в одной лодке посреди озера дерьма, и вёсел нам не выдали, — Ландо уже распахнул дверцу и теперь изучал его содержимое. — О, у тебя тут целый бар. Джин, виски... Текила? Ты пьёшь текилу? — Это подарки от спонсоров, — машинально ответил Оскар, всё ещё стоя у двери. — Ландо, ты серьёзно? Ты пришёл сюда... пить? — Я пришёл сюда поддержать тебя, — Ландо наконец оторвался от мини-бара и выпрямился, глядя на Оскара с какой-то непривычной серьёзностью. Такое выражение лица у него бывало редко — обычно он был либо смеющимся, либо раздражённым, либо взвинченным до предела. — Слушай, Оск. Мы сегодня оба получили по яйцам, причём конкретно, и я, пока шёл сюда, думал: с какого перепуга я должен идти куда-то тусить, когда ты тут сидишь один и разлагаешься? Неправильно это. Я не хочу никуда идти, поэтому сегодня я весь твой. Он сказал это легко, даже небрежно — так, как говорят очевидные вещи или шутки, в которые сам не вкладываешь особого смысла. Даже плечом дёрнул, уже снова ныряя в недра мини-бара за стопками. А Оскар замер у двери, чувствуя, как где-то в грудной клетке что-то пропускает удар. Сегодня я весь твой. Господи. Господи-Господи-Господи. Четыре слова. Всего четыре ебаных слова, брошенных между делом, пока Ландо выуживал бутылку джина и две стопки, будто это вообще ничего не значило. И Оскар прекрасно понимал, что это ничего и не значило — не в том смысле, в котором его сердце сейчас подскочило к горлу и застряло где-то в районе кадыка. Ландо имел в виду: «Я никуда не уйду, я здесь, я с тобой». Дружеская поддержка. Тиммейтская солидарность. Ничего такого. Но Оскар услышал другое. Его мозг, всё ещё отравленный сотнями анонимных твитов выцепил именно эти слова, именно в этой последовательности, и развернул их в сознании как транспарант. Сегодня я весь твой. — Джин будешь? Или всё же текилу? — Ландо наконец обернулся, потрясая бутылкой, и Оскар осознал, что всё ещё стоит у двери как приклеенный. Нужно ответить. Нужно что-то сказать. Нужно как-то отшутиться, потому что если он сейчас не отшутится — он либо покраснеет до самых ушей, либо ляпнет что-то, о чём пожалеет. А скорее всего — и то, и другое, именно в такой последовательности. — Весь мой, значит? — он выгнул бровь и наконец заставил себя отлипнуть от двери. Голос, слава богу, не дрогнул. — А вдруг я не готов к такой ответственности? Ландо фыркнул и закатил глаза, но Оскар заметил, как дёрнулся уголок его губ. — Да пошёл ты, — беззлобно бросил Ландо, уже свинчивая крышку с джина. — Я к тебе со всей душой, а ты... Короче, давай просто выпьем. Оскар кивнул и опустился на край кровати, чувствуя, как колотится сердце. Сегодня я весь твой. Он не был уверен, что сможет выкинуть эти слова из головы. И не был уверен, что хочет. — Ты что, пришёл только чтобы наебениться? Я думал, ты пришёл меня поддержать. — Оооо, а это и есть часть поддержки, — Ландо широко улыбнулся. — Сначала расслабимся, потом поговорим. Или не поговорим. Как пойдёт. Короче, Оск, давай, не тормози, присоединяйся. Или ты в итоге просто ноешь, а потом ещё побежишь жаловаться своему тренеру, что съел больше нормы и выпил больше нормы? Оскар хмыкнул, чувствуя, как уголки губ помимо воли ползут вверх. Ландо умел быть невыносимым, но в этом была своя прелесть. Он уже открыл рот, чтобы не согласиться, но тут его мозг — предательски рациональный, всегда считающий калории, граммы, миллисекунды — включился на полную мощность. Завтра. Что будет завтра? У них пресса, обязательства перед спонсорами, возможно, какие-то съёмки для команды. Его будут снимать. Его лицо, его тело, его состояние. А если он сейчас выпьет, а потом они закажут еду — что они будут заказывать? В Лас-Вегасе, в этом чёртовом Лас-Вегасе, где вся еда либо жареная, либо жирная, либо присыпанная чем-то, что добавляет миллион калорий просто за факт существования. Сколько он наберёт? Сколько лишних граммов осядет в его теле, которое должно быть идеально выверенным инструментом? Каждый килограмм — это потерянные миллисекунды на круге. Каждый грамм — это компромисс. Он и так в этом сезоне балансировал на грани минимально допустимого веса, и каждый лишний сэндвич, каждый бокал пива, каждая порция картошки фри превращались в бесконечные часы в спортзале и мучительные минуты в сауне перед взвешиванием. Он представил, как завтра выходит из отеля, а фотографы делают снимки. «Оскар Пиастри выглядит разбитым после сокрушительной дисквалификации в Вегасе! Смотрите наши эксклюзивные кадры». «Что случилось с пилотом Макларен?» А потом он вспомнил, как команда, его «любимая команда», которая должна была поддерживать их обоих, недавно снова — в который раз — показала, кто тут настоящий приоритет. И Оскар знал, что если через неделю он будет медленнее на пару миллисекунд, это заметят. Но он также знал, что даже если он будет идеален — лёгкий как пёрышко, быстрый как ракета, выверенный до микрона — всё равно что-то пойдёт не так. Не по его вине. Никогда не по его вине. Потому что стратегия, пит-стоп, приоритет — все эти слова, которые должны были означать поддержку, на деле означали что-то совсем другое. И, Господи, если виноват в итоге всё равно будет не он — а команда, которая поставила в приоритет явно не его, — то какого чёрта он сейчас сидит и считает калории? К тому же — они с Ландо сейчас в одной, блять, лодке. Им нечего делить, не из-за чего грызться. Только что обоих выкинули с трассы, обоих дисквалифицировали, обоих поимели без смазки. Если не сейчас, то когда? — Ладно, — выдохнул Оскар, присаживаясь на край кровати. — Наливай. Ландо просиял. Реально просиял — будто внутри него включили дополнительную лампочку. Он быстро, с какой-то почти профессиональной ловкостью разлил джин по стопкам, поднял свою, и Оскар уже приготовился к чему-то пафосному. Ну, как бывает — про командный дух, про то, что они ещё всем покажут, про веру в светлое будущее команды и всё такое. Ландо иногда любил такое выдавать с абсолютно серьёзным лицом. Но Ландо, как всегда, сделал не то, чего от него ждали. — Короче, — сказал он, — давай за то, чтобы у нас всё было и нам за это ничего не было. Оскар моргнул. Потом моргнул ещё раз. А потом — неожиданно для самого себя — рассмеялся. — Это... это самый тупой тост, который я от тебя слышал, — выдавил он, всё ещё трясясь от смеха. — Ага, ага, услышал, спасибо, очень приятно. Оскар принял стопку из его рук. Их пальцы на секунду соприкоснулись — кожа у Ландо была горячей, как всегда, как после гонки, как после любой активности, да вообще всегда, потому что Ландо, кажется, был теплее обычного человека. Оскар, к своему собственному раздражению, отметил это слишком остро. Слишком детально. Слишком... блять, да просто слишком. Но он не стал отдёргивать руку. — Хорошо. Чтобы у нас всё было, — повторил он, поднимая стопку, — и нам за это ничего не было. — Ебашь, — сказал Ландо, и они выпили. Джин обжёг горло, прокатился теплом по груди, осел где-то в животе приятной тяжестью. Оскар зажмурился на секунду, пережидая первую волну, а когда открыл глаза — Ландо уже наливал по второй, ухмыляясь своей щербатой ухмылкой. И Оскар подумал: может, и правда станет легче. Контролировать свой тревожный мозг, который последние несколько часов наматывал круги по одним и тем же мыслям — дисквалификация, команда, сезон, очки, что он сделал не так, что можно было сделать иначе. Контролировать то, что творилось у него в голове последние несколько недель — все эти презентации, видео, гифки. Контролировать то, что творилось у него в голове прямо сейчас, когда Ландо сидел в его номере, и разливал его джин, и говорил такие двусмысленные фразы. Нет, это он не контролировал. Но, может быть, алкоголь поможет. Может быть, если выпить ещё немного, весь этот бардак в голове уляжется. Может быть, он сможет просто расслабиться и побыть с Ландо — не как тиммейт, не как напарник, не как коллега, а просто… как человек с человеком. После третьей стопки разговор потёк легче. Сначала, как водится, прошлись по стюардам — а как не пройтись? — Нет, ты скажи мне, Оск, — Ландо подался вперёд, чуть не расплескав содержимое стопки, — они реально проверили всего несколько машин. Всего несколько! И надо же, какое невероятное, какое совпадение — обе из одной команды. Из нашей блять команды. Ну не чудо ли? — Чудо, — кивнул Оскар, растягивая губы в скупой ухмылке. — В этой команде ещё и лидер чемпионата прописан. Ещё одно чудо. Прям день чудес. — Два лидера чемпионата, Оск! — Ландо поднял палец, будто это что-то меняло. — Два лидера дисквальнуты, ну просто потому что звёзды не сошлись. И ведь ни у кого из других команд — ни у кого! — не нашлось нарушений. Только у нас. Это же надо так удачно. — Ну конечно, — Оскар покрутил пустую стопку в пальцах. — Им нужна дополнительная зрелищность. Конец сезона, борьба за титул, все дела, а тут такая возможность — раз, и два лидера внезапно откидываются назад. Рейтинги взлетают, трансляции смотрят, все в выигрыше. Ну, кроме нас. — Кроме нас, — эхом повторил Ландо и плеснул себе ещё. — Зато честно. Главное — честно. Оск, ты веришь в честность? — В честность — верю. В неподкупность стюардов — не очень. Ландо фыркнул так, что чуть не поперхнулся. — А ты знаешь, что мне Нандо сказал, когда нас дисквалифицировали? — он понизил голос до заговорщицкого шёпота, хотя в номере они были одни. — Он сказал: «Ну, теперь у вас хотя бы есть веская причина наебениться». — Мудрый он человек. — Не то слово. На опыте. Они выпили ещё. Потом прошлись по стратегии — больной теме, которую Оскар обычно обходил стороной, но сегодня, после нескольких стопок, она уже не казалась такой острой. Ландо выдал длинную тираду про шины, про выбор момента для пит-стопа, про то, что «если бы мы заехали на круг раньше, всё было бы по-другому, Оск, я те зуб даю», и Оскар даже не стал напоминать, что дисквалификация была не из-за стратегии, а из-за технических нарушений. Какая разница? Им обоим нужно было выговориться, и они выговаривались. Потом переключились на паддоковые сплетни — кто с кем, кто куда, кто что сказал. Ландо, как всегда, знал всё и про всех, и Оскар слушал его вполуха, иногда вставляя свои комментарии, от которых Ландо заливался смехом. В какой-то момент Оскар поймал себя на мысли, что ему хорошо. Реально хорошо. Сидеть вот так, пить джин, слушать, как Ландо болтает без умолку, и чувствовать, как напряжение уходит из плеч. Наивный. Какой он, блять, наивный. Потому что после очередной стопки Ландо вдруг замолчал на полуслове, уставился на Оскара с видом человека, которого посетило невероятное озарение, и выдал: — Так, всё. Я сейчас работать не хочу, о работе думать не хочу, о дисквале думать не хочу. Оска, а давай во что-нибудь сыграем. — Во что? — Оскар нахмурился, уже предчувствуя подвох. У Ландо было такое лицо, какое бывает у него перед тем, как он предлагает что-то, от чего потом у всей команды седеют волосы. — В «Я никогда не», — Ландо ухмыльнулся. — Ландо... — начал Оскар. — Нет, погоди, — тот выставил ладонь вперёд, пресекая возражения. — Вот смотри. Ты говоришь, что никогда не ходишь с нами на тусовки. Я вообще не могу понять, в чём причина. Мне реально интересно. Вот видишь — ты сейчас уже такой весёленький, расслабленный, а до этого лежал пластом наверняка, уставший, выебанный жизнью. Оскар подумал о том, что лучше бы он реально был выебанный и просто слегка уставший, а не выебанный морально с целым букетом из дисквалификации, тревожных мыслей и сомнительных постов в соцсетях. Но вслух он, конечно, этого не сказал. — Я просто не понимаю все эти штуки, — он пожал плечами, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Мне намного легче взять и пережить всё внутри себя. — Это скучно, — безапелляционно заявил Ландо. — Ты даже свою первую победу отпраздновал скучно. Я вот помню! Рейс задержали на четыре часа, и вы с ребятами просто сидели в бизнес-зале аэропорта и играли в Монополию. В Монополию, Оск! Это похоже на отдых каких-то женатых пар, которые уже миллион лет в браке и ходят на такие собрания только для того, чтобы убедиться, что у них в паре всё нормально, а все остальные всё-таки долбанутые и не знают, как жить правильно. — Что плохого в Монополии? — Вот именно, что ничего! Я даже к этому придраться не могу. — Ландо всплеснул руками. — Короче, я всё понял. Ты просто не пробовал нормально отдыхать. И сейчас я это исправлю, давай играть. — Во что? — Я же сказал — в «Я никогда не». Это очень простая игра. Ты говоришь: «Я никогда не делал то-то и то-то». Если другой человек это делал — он пьёт. Если не делал — ты пьёшь. Всё просто. — Я знаю правила, — Оскар закатил глаза. — У меня просто ощущение, что ты притащил эту игру откуда-то с юниорских сборов и с тех пор не обновлял репертуар. Тебе не кажется, что нам уже немного... не пятнадцать? — А у тебя есть идея получше? — Ландо выгнул бровь. — Нет? Тогда не дебатируй. Наливай себе, а я начинаю. Оскар обречённо вздохнул и потянулся к бутылке. Спорить с Ландо было всё равно что пытаться остановить дождь — можно конечно, но это бессмысленно. К тому же — и он снова поймал себя на этой мысли, которая всплывала уже не в первый раз за вечер — когда ещё он сможет вот так просто сидеть с ним? Без камер, без посторонних ушей, без необходимости держать лицо? Ландо пришёл к нему, сам, по собственной воле, и сидит тут, в его номере, пьёт его джин и предлагает тупые игры. И Оскар, честное слово, не хотел, чтобы это заканчивалось. Но прежде чем они начали, Ландо вдруг выставил палец вперёд — тем жестом, которым обычно сопровождал свои самые гениальные (читай: самые дурацкие) идеи. — Значит так, — объявил он, — правило первое и единственное. Никаких очевидных фактов. Если ты скажешь «я никогда не был гонщиком Ф 1» или «я никогда не выступал за Макларен» — это не считается. Это читерство. Понял? Оскар выгнул бровь. — То есть ты хочешь играть честно? — А что тебя удивляет? — Ландо прижал ладонь к груди с видом оскорблённой добродетели. — Я, между прочим, за справедливость. Суть в том, что я хочу тебя споить по-честному. Чтобы ты утром проснулся с похмельем, и чтобы это была моя заслуга. Оскар подавился джином. — У тебя вообще какой-то прикол? — просипел он, откашливаясь. — Зачем тебе видеть меня с утра с похмелья? — Ну... — Ландо замялся, и это было так непохоже на него, что Оскар даже отставил стопку в сторону, чтобы сосредоточиться. — Ты для меня всё ещё загадочный человек, Оск. Вот реально. Мы с тобой в одной команде уже сколько? Достаточно. Я тебя, кажется, со всех сторон уже рассмотрел. Ты вроде бы раскрылся, я вроде бы тебя знаю. А потом раз — и ты выдаёшь что-то такое, от чего я думаю: «Блять, я вообще этого человека не понимаю». Оскар хмыкнул. — Мы с тобой работаем вместе уже прилично времени. Я тебе рассказывал про семью, про сестёр. Я даже рассказывал, что сушил носки около духовки открытой. Куда ещё раскрываться? Мне уже стыдно за всё то, что тебе рассказывал. — А я всё равно не понимаю! — Ландо всплеснул руками. — Вот смотри. Ты говоришь — я сушил носки у открытой духовки. И я такой: окей, забавно. Но я не понимаю, что у тебя в голове в этот момент происходило. Почему ты решил, что духовка — это нормальный способ? Ты думал: «Ага, носки мокрые, духовка горячая, физика, расчёт, всё сходится»? Или ты просто такой: «Ну, вроде работает, хули нет то»? Я не знаю! Мне нужно, чтобы мне сказали прямо в лоб, иначе я не догоняю. Я эмоциональный овощ, Оск, я в этом признаюсь. Мне нужно, чтобы человек мне в лицо сказал, что он чувствует и почему он делает то, что делает. А ты... ты не говоришь. Оскар уставился на него. Ландо выглядел совершенно серьёзным — настолько серьёзным, насколько вообще мог выглядеть во втором часу ночи после нескольких стопок джина. — Ладно, — медленно проговорил Оскар. — Я не понимаю, что ты несёшь, но допустим. Правило принимается. Никаких очевидных фактов. Играем честно. Ты первый. Ландо кивнул и на секунду задумался, покручивая стопку в пальцах. — Я никогда не... — он выдержал паузу, — ...не залезал в карт пьяным. Оскар фыркнул и, не колеблясь, отпил. Ландо аж поперхнулся воздухом. — Да ладно?! — он уставился на Оскара — Ты? Залезал в карт пьяным?! — Это был юниорский сбор, — Оскар пожал плечами. — Кажется, итальянский этап, хотя может и в Австрии... Мы с ребятами поспорили, кто быстрее проедет круг после банки какого-то местного пива. Я проехал и выиграл, кстати. — Пиастри, — Ландо покачал головой с видом человека, чья картина мира только что дала трещину. — Ты меня пугаешь. Я думал, ты святой. — Неее, — Оскар позволил себе лёгкую усмешку. — Просто я не кричу о своих грехах на каждом углу. Моя очередь. Он задумался. Нужно было что-то достаточно безобидное, но при этом такое, что Ландо точно делал. Что-то, что поможет ему понять его чуть лучше. — Я никогда не переписывался с фанатом с официального аккаунта. Ландо присвистнул и отпил. Даже не стал отпираться. — Это было давно, — сказал он, вытирая губы. — И это был не фанат, а фанатка. И я был молодой и глупый. И мне потом менеджер такой: «Ландо, ты понимаешь, что если это всплывёт, будет скандал?» А я такой: «А что такого? Я просто ответил на комплимент». А он мне: «Ты ответил: «Спасибо, ты тоже ничего». Это не ответ на комплимент, Ландо, это, возможно, начало очень дорогого судебного иска». Оскар не выдержал и рассмеялся. — «Ты тоже ничего», — повторил он, всё ещё трясясь от смеха. — Господи, Норрис! — Мне было девятнадцать! — Ландо вскинул руки. — И я не знал, что так нельзя! Короче, твоя очередь. — Я никогда не врал инженеру о том, что «всё понял», хотя на самом деле не понял ничего. Ландо не шелохнулся. Вместо этого он уставился на Оскара с выражением глубочайшего недоверия. — Это ты сейчас серьёзно? — медленно спросил он. — Ты хочешь сказать, что ты никогда не говорил Тому «да-да, я понял», хотя на самом деле в голове у тебя была каша? — Никогда, — подтвердил Оскар с лёгкой улыбкой. — Если я не понимаю, я прошу объяснить. Иначе какой смысл? — Боже, ты реально святой, — Ландо схватился за голову. — Ладно, ладно. Моя очередь пить. Потому что я, кажется, делал это на каждом брифинге в первой половине сезона. Он залпом допил стопку, поморщился и снова повернулся к Оскару с блеском в глазах. — Я никогда не... — Ландо осёкся, будто обдумывая что-то, и его лицо на секунду стало непривычно серьёзным. Но только на секунду. — ...не ставил деньги на то, что конкретный гонщик сойдёт с трассы. Оскар молча поднёс стопку к губам и выпил. Ландо уставился на него с таким видом, будто Оскар только что признался в чём-то немыслимом. — Да ладно, — выдохнул он — Ты? — Это было в юниорские годы, — Оскар пожал плечами, но лёгкий румянец всё же проступил на скулах. — И это был не то чтобы сход. Скорее... техническая остановка на трассе. — Разница какая? Ты ставил деньги, чтобы кто-то сошёл! Оскар хмыкнул и отставил стопку. — Ну а ты? Ты задал этот вопрос так, будто сам никогда такого не делал. А если по правилам — если ты это делал, ты тоже должен выпить. Ландо замер на полуслове, его рука с бутылкой джина зависла в воздухе. На лице отразилась целая гамма эмоций: сначала возмущение, потом попытка придумать оправдание, потом смирение. Он обречённо вздохнул и плеснул себе. — Ладно. Поймал. Да, я тоже ставил. Пьём оба. Они выпили. Ландо поморщился, выдохнул и уставился на Оскара с новым интересом. — На кого ставил? — потребовал он. — Нет, — Оскар покачал головой. — Я не скажу. — Оск! — Это не профессионально, — уголки губ Оскара дрогнули в намёке на улыбку. — И я боюсь. — Чего ты боишься? Мы одни в номере, тут нет камер, — Ландо аж подался вперёд, уперев локти в колени. — Давай, Пиастри. Я же тебе рассказал про девочку в инсте, а это в разы стыднее. — Ты сам рассказал, я не просил. Ландо застонал и откинулся на спинку кровати. — Ладно. Давай так. Я первый. Я поставил десять фунтов на то, что один парень в Формуле 3 не доедет до финиша в Монако. И он не доехал. — В Монако? Там почти всегда происходят какие-то столкновения, это нормально. — Не важно! Я поставил — и он сошёл. И я выиграл. И чувствовал себя немножко мудаком, но он реально был пидором. Этот тип... — Ландо замялся, будто прикидывая, сколько можно сказать. — Короче, он за спиной гадости говорил про Джорджа и про Алекса вроде тоже. Типа они переоценены, типа они только благодаря связям, ну, знаешь, классика, а я это всё случайно услышал. И когда он в Монако улетел в барьер на третьем круге, я, честное слово, не расстроился и мои десять фунтов превратились в двадцать. — Отличная инвестиция, — прокомментировал Оскар. — Десять фунтов за моральное удовлетворение и десять сверху. — А ты на кого ставил? — глаза Ландо блеснули азартом. — Ну же, Оск, я тебе рассказал. Твоя очередь. Оскар помолчал. Джин приятно согревал изнутри, и осторожность, обычно сидевшая у него где-то в подкорке, немного ослабила хватку. — Я не скажу имя, — наконец произнёс он. — Скажу только, что я просто его недолюбливал. Не было какой-то конкретной причины. Просто... человек мне не нравился. И я подумал: если уж он всё равно мне не нравится, пусть это принесёт мне хотя бы двадцать евро. Ландо аж присвистнул. — Оскар Пиастри! — он покачал головой с видом человека, чья картина мира окончательно рухнула. — Я думал, у тебя должна быть веская причина. А ты просто... недолюбливал? — Если кто-то мне не нравится, почему бы не извлечь из этого пользу? — Боже, я тебя боюсь. Ты реально страшный человек. Подожди... — Ландо вдруг замер, и его глаза сузились. — А вдруг мы говорим об одном и том же человеке? — Маловероятно, — Оскар покачал головой. — Тот, на кого ставил я, уже ушёл из автоспорта. — А, — Ландо выдохнул с каким-то странным облегчением. — Ну и ладно. Земля ему металлом. Они выпили ещё. Пару-тройку стопок — Оскар уже сбился со счёта. Джин кончился, и Ландо, не спрашивая разрешения, сходил к мини-бару и притащил оттуда текилу — подарок от спонсора, которую Оскар даже не распечатывал. Вопросы становились всё более странными, смех — всё более громким, а язык Ландо — всё менее контролируемым. Оскар чувствовал, как комната слегка плывёт, но держался лучше — сказывалась привычка всегда оставлять себе хотя бы немного контроля. Ландо же, кажется, уже забыл, что такое контроль, и развалился на кровати Оскара, свесив одну ногу на пол и подперев голову рукой. — Так, так, так, — Ландо уставился в потолок, будто читая с него следующий вопрос. — Я никогда не... смотрел фан-контент с самим собой. Оскар не шелохнулся. Его стопка осталась стоять на тумбочке. Ландо скосил глаза, заметил это и как-то странно вздохнул — не разочарованно, а скорее понимающе. — Ну конечно, — пробормотал он и залпом выпил свою стопку. — Кто бы сомневался. — Просто... сразу пролистывал. — А зря, — Ландо поморщился от текилы и отставил стопку. — Там много интересного. — Например? — Ну... — Ландо замялся, — Слушай, Оск, я тебе сейчас скажу одну вещь, а ты потом не думай обо мне плохо, ладно? Я серьёзно. Это не то чтобы... короче, это личное. Оскар медленно кивнул. — Когда я только пришёл в Формулу, — начал Ландо, и его голос стал чуть тише, — ну, первый год после Ф2. У меня была неплохая команда, классный тиммейт, всё вроде нормально. Но была какая-то... неудовлетворённость. Сначала просто своими результатами. Потом это переросло в такую, знаешь, тихую ненависть к себе. Я перестал нормально воспринимать свои результаты. Любой промах, любая ошибка — и я сам себе говорил всякие гадости. Оскар слушал молча, не перебивая. Он знал это чувство не понаслышке, но сейчас было важно дать Ландо выговориться. — К концу сезона мне пришлось обратиться к психологу, — продолжил Ландо, глядя куда-то в угол комнаты. — И она мне такая: «Молодой человек, у вас синдром самозванца». Прикинь? Я ей говорю: «Да нет, я правда недостаточно хорош». А она мне: «Это и есть синдром самозванца». И дала задание: посмотреть на себя со стороны. Глазами людей, которые тебя любят и уважают. Друзей, например. — И ты посмотрел? — тихо спросил Оскар. — Я попытался, — Ландо невесело усмехнулся. — Но я не смог представить, как меня видит Карлос. Или Алекс. Или Джордж. Ну не хватает у меня... эмоционального диапазона, что ли. Я не могу залезть в чужую голову и увидеть себя оттуда. И тогда я подумал: а давай-ка я посмотрю, как меня видят фанаты. У них-то с этим проблем нет — они всё выкладывают в открытый доступ. — И ты начал смотреть фан-контент, — медленно проговорил Оскар. — Ага. Сначала просто заходил, смотрел, как люди обсуждают мои гонки. Потом — как они обсуждают меня самого. Мои интервью, мои реакции, мои... ну, всё. А потом как-то втянулся. С каждым годом я становился краше — шучу, шучу, — он фыркнул, заметив выражение лица Оскара, — но вообще, да, контента становилось всё больше. И сейчас для меня абсолютно нормально, что есть фан-аккаунты, которые постят приколы с моим лицом. Я даже некоторым пишу иногда — слова поддержки, когда их начинают хейтить. Потому что хейтить будут всегда, люди всегда найдут к чему придраться и за что ненавидеть. Ландо замолчал, покрутил пустую стопку в пальцах и вдруг добавил — почти небрежно, но Оскар слишком хорошо его знал, чтобы не заметить лёгкое напряжение в голосе: — Я даже фан-контент с тобой видел, кстати. В комнате повисла пауза. Оскар почувствовал, как сердце пропускает удар — сначала один, потом другой. — Вот об этом я бы хотел знать намного меньше. — В смысле? — Ландо приподнялся на локте, вглядываясь в его лицо. — Ты что, никогда не видел? Вообще? — У меня от этого странное ощущение, — Оскар пожал плечами, стараясь, чтобы движение выглядело небрежным. — Странно, что лицо, которое я вижу каждый день в зеркале, кто-то считает... красивым? Или чем-то таким. Я себя оцениваю достаточно адекватно. Ну в плане самооценки. — Эх, Оск, — Ландо покачал головой с видом человека, который знает о жизни гораздо больше. — Мой психолог сказала бы тебе: «Посмотрите на себя со стороны». В том плане, что... — Что за контент ты видел? — перебил его Оскар. Вопрос прозвучал резче, чем он хотел. — Что это было? Ландо медленно моргнул. Потом отвёл глаза. Потом снова посмотрел на Оскара. — Ой, ну... — Ландо завозился, перекатываясь на бок и подпихивая подушку под голову. Выглядел он сейчас совершенно по-домашнему: растрёпанные после долгого дня кудри торчали во все стороны, щека была примята подушкой, толстовка задралась, оголяя полоску живота. Оскар заметил это краем глаза и тут же заставил себя смотреть исключительно в лицо. — Там тебя сравнивали с котами. — С котами? — Оскар выгнул бровь. — Ну да. Типа ты такой... Короче, целый тренд был: «Оскар Пиастри — это вежливый кот или человек?», и знаешь, там были аргументы. — Мне в пиар-отделе говорили что-то похожее, — задумчиво протянул Оскар. — Ну, про то, чтобы я продолжал быть собой. Что фанатам нравится моя... э-э-э... не знаю как это назвать. Но я думал, что они шутят. — Они не рофлят, не, — Ландо хихикнул и снова упал на спину, закинув руки за голову. Оскар на секунду залип на том, как тонкая ткань толстовки обтянула его плечи. — Но это вообще не самое интересное. Первое, что я увидел — это сравнение тебя с Райкконеном. — О Боже, — Оскар зажмурился. — Только не это. — Да-да, ты меня понимаешь, — Ландо закивал энтузиазмом — Я вообще сначала не понял, а потом смотрю — люди всерьёз пишут: «Оскар — новый Айс-мен». И я такой: ну, окей, он сдержанный, но это же просто ты! Оскар не нашёлся, что возразить, поэтому просто отпил текилы. Ландо воспринял это как приглашение продолжать. — Короче, это было началом, — он уже не пытался делать вид, что ему неловко. — А потом я как-то залип в Инстаграме, и мне попался ролик. Сначала просто нарезка нашего видео, где мы с тобой играем в эту... ну, помнишь, для челленджа снимали? Где на полу расстелили это поле с разноцветными кружками, и надо было ставить руки и ноги на нужные цвета. Ну, красный — левая рука, жёлтый — правая нога, и всё такое. — Твистер, — подсказал Оскар. — Точно, Твистер! — Ландо аж привстал на локте. — И мы с тобой там завязываемся в узел, а потом ты падаешь и роняешь меня сверху, и мы ржём как придурки. Ну! Помнишь? Оскар помнил. Он помнил это слишком хорошо — как Ландо под ним смеялся, запрокинув голову, как его волосы разметались по цветным кружкам, как тепло его тела чувствовалось даже через слои командной экипировки, как оператор потом сказал: «Ребята, это было отлично, давайте ещё дубль», а Оскар уже тогда думал, что ещё один дубль он не переживёт. — Помню, — коротко ответил он и кивнул. — Так вот, — Ландо снова плюхнулся на спину, — я посмотрел эту нарезку. А потом инста решила, что раз мне понравилось это, то мне понравится и другое и начал подкидывать ещё ролики. И где-то на пятом или шестом я понял, что это уже не просто смешные нарезки. Оскар открыл рот, чтобы что-то сказать, но Ландо опередил: — И вот сейчас ты скажешь: «Ландо, подумай десять раз, прежде чем ляпнуть глупость, тебе потом будет за это стыдно». Да? — Ландо, подумай десять раз, прежде чем ляпнуть глупость, — повторил Оскар. — Тебе потом будет за это стыдно. — Не-а, — Ландо мотнул головой, и его ухмылка стала шире. — Мне не стыдно. Мне вообще не стыдно. Потому что это просто смешно. Оказывается, в интернете существует целый фан-клуб... твоих ног. Оскар поперхнулся текилой. — Чего? — просипел он, вытирая губы. — Твоих ног, Оск. Ну, ляжек. Бёдер. Того, на чём ты сидишь. Люди в интернете обсуждают твои бёдра с такой серьёзностью, типо там есть скриншоты, есть замеры по фотографиям. Есть отдельная ветка на реддите, я серьёзно! — У меня обычные ноги, — Оскар уставился на свои колени с таким видом, будто видел их впервые. — Спортивные. Я занимаюсь спортом, как все здесь. У всех здесь спортивные ноги. Что с ними не так? — Не-не-не, — Ландо поднял палец, и его глаза блеснули. — Именно вот эти ляжки. Ну, знаешь, когда ты в гоночном комбинезоне, и он обтягивает... короче, люди это замечают. И я теперь тоже замечаю, понимаешь? — Нет, — Оскар мотнул головой. — Не понимаю. И не хочу понимать. — Врёшь, — Ландо ухмыльнулся, и в этой ухмылке было столько самодовольства, что Оскару захотелось запустить в него подушкой. Но он не стал. Потому что Ландо в этот момент решил сменить позу. Он подтянулся и сел, откинувшись спиной прямо на спинку — руки раскинуты, голова слегка запрокинута, толстовка всё ещё была задрана, и полоска загорелой кожи над резинкой шорт бросалась в глаза, как неоновая вывеска в темноте. Оскар сидел ближе к изножью кровати, развернувшись к Ландо корпусом. Одна нога была поджата под себя, колено упиралось в матрас, другая свисала на пол. Между ними оставалось какое-то расстояние, — но сейчас, когда Ландо откинулся вот так, расслабленно и совершенно не заботясь о том, как он выглядит, это расстояние ощущалось как ничтожное. Как будто его можно было пересечь одним движением. Оскар сглотнул. Это пора заканчивать. Определённо пора. Потому что ещё немного — и грань, которую он так старательно выстраивал последние несколько месяцев, будет перейдена. Не Ландо её перейдёт — Ландо уже танцевал где-то в опасной близости от неё весь вечер, — а он сам. Оскар. Который всегда держал себя в руках. Который всегда контролировал. Который сейчас смотрел на своего тиммейта и чувствовал, как контроль утекает, будто вода сквозь пальцы. — Что, завис? — Ландо приоткрыл один глаз и посмотрел на него с прищуром. — Я тебя смутил откровениями про ляжки? Он произнёс это с явным удовольствием, растягивая слова, и Оскар подумал — нет, не подумал, а почувствовал где-то глубоко в груди, — что если Ландо ещё раз скажет слово «ляжки» этим своим тоном, он за себя не отвечает. Взгляд сам собой скользнул ниже. Плечи Ландо, всё ещё раскинутые по спинке кровати. Ключицы, выступающие над вырезом толстовки. Грудь, которая мерно вздымалась и опускалась в ритме дыхания — Ландо дышал чуть глубже обычного, и Оскар заметил это, потому что замечал, блять, всё. Живот с тёмной дорожкой волос, исчезающей под резинкой шорт. Бёдра, которые в этих шортах выглядели... ну, охуенно. В голове что-то щёлкнуло. Нет. Так нельзя. Он не может сидеть и пялиться на своего напарника как голодный пёс на кусок мяса. Но Ландо, как назло, именно в этот момент чуть сдвинул ногу, устраиваясь удобнее, и ткань шорт натянулась на бедре. Оскар проследил за этим движением — непроизвольно, чисто рефлекторно, как следишь за машиной в зеркалах заднего вида. Только сейчас он был не в кокпите, и это была не машина. — Оск, — Ландо произнёс его имя с какой-то новой интонацией. Не подкалывающей и шутливой. Скорее... вопросительной. — Мг? — Оскар заставил себя поднять взгляд на его лицо. — Ты вообще меня слушаешь? — Слушаю, — соврал Оскар. — Ага, конечно, — Ландо усмехнулся, но как-то тише, чем обычно. — Ты совсем пьяный или что? Пьяный. Да, наверное. Текила определённо сыграла свою роль. Но Оскар знал, что дело не в текиле. Дело было в том, что Ландо сидел на его кровати, в его номере, посреди ночи, и говорил ему, что смотрит в инсте на его бёдра в гоночном комбинезоне. И как после этого оставаться вменяемым? — Я в порядке, — сказал он, и собственный голос показался ему чужим. — Просто... уже поздно. — Поздно? — Ландо скосил глаза на окно. — Вообще-то уже рано. Смотри, светает. Оскар перевёл взгляд на окно. Ландо был прав: над пустыней край неба наливался бледно-розовым, и огни казино на его фоне уже не выглядели такими яркими. Утро подкрадывалось к Лас-Вегасу тихо, почти незаметно — в этом городе вообще было сложно понять, когда заканчивается ночь и начинается день. Он смотрел на это минуту — две, — чувствуя, как усталость накатывает волнами вместе с остатками алкоголя в крови. А когда повернулся обратно — Ландо уже тянулся к тумбочке. Это вышло у него не очень грациозно. Он почти свалился с кровати, зацепил пальцами горлышко бутылки, чудом не опрокинул её и победно выпрямился, сжимая текилу в руке. Движения были уже совсем пьяные — осоловелые, слегка заторможенные. — Давай стопку, — скомандовал он, протягивая свободную руку к Оскару. — Я налью. — Ты уверен, что тебе хватит координации? — Оскар с сомнением посмотрел на бутылку. — Обижаешь, Пиастри. Я могу налить её с закрытыми глазами. — Только что ты чуть не упал с кровати. — Тебе показалось, — Ландо выхватил у него стопку и плеснул в неё текилы, пролив немного на тумбочку. Затем так же щедро налил себе. — Короче. Раз уже утро, давай последний вопрос. — Последний? — Последний. Оскар кивнул и приготовился к очередному проходу по его личным границам — Ландо за этот вечер уже успел залезть ему в голову глубже, чем кто-либо за последние годы, так что хуже уже не будет. Или будет — но Оскар уже перестал об этом переживать. — Я никогда не... смотрел фан-контент со своим тиммейтом, — произнёс он раздельно и, не дожидаясь реакции Оскара, опрокинул стопку. Выпил. Поморщился. Облизнул губы — медленно, чуть запрокинув голову, и Оскар проследил за движением его языка, сам не отдавая себе в этом отчёта. А потом Ландо посмотрел на него. И Оскар понял: это проверка. Теперь мяч был на стороне Оскара. И от того, выпьет он или нет, зависело что-то очень важное. Оскар посмотрел на свою стопку. Текила поблёскивала в свете лампы. В голове шумело — то ли от выпитого, то ли от того, как Ландо смотрел на него сейчас. Блять. Он ведь обещал себе, что будет осторожен. Что не перейдёт эту грань. Что сохранит контроль. Но Ландо сидел напротив — растрёпанный, пьяный, с припухшими от алкоголя губами и взглядом, который прожигал насквозь, — и Оскар понял, что контроль ему уже ничего не поможет. Он поднёс стопку к губам и выпил, залпом, не морщась. Тишина. Ландо смотрел на него. Смотрел долго — секунду, две, три. В его глазах что-то менялось: сначала было удивление, потом осознание, потом что-то ещё, что Оскар не успел распознать. А потом Ландо выдохнул — тихо, почти беззвучно, одними губами: — О-о-о-о... И двинулся. Это не было резким движением — наоборот, медленным, тягучим, как будто он всё ещё не был уверен, имеет ли право. Он оторвался от спинки кровати и переместился ближе — не быстро, но уверенно, насколько позволяло его состояние. Пара движений — и он уже сидел напротив Оскара. Колени утонули в матрасе, одна ладонь упёрлась в простыню рядом с бедром, вторая легла — Оскар перестал дышать — прямо на его колено. — Оск, — голос Ландо прозвучал ниже, чем обычно, и гораздо тише. — Что ты видел? Ладонь на колене была горячей. Очень горячей. Оскар чувствовал каждую точку соприкосновения — все пять пальцев, которые лежали на его ноге так, будто имели на это право. Член в его шортах дёрнулся, и он мысленно взмолился, чтобы Ландо этого не заметил. — Что ты конкретно видел, Оск? — Ландо наклонился ближе, и теперь его лицо было в каких-то сантиметрах от лица Оскара. — Ну же. Теперь рассказывай. Мозг Оскара замкнуло. Коротнуло, как электропроводка под дождём. Искры посыпались, мысли смешались в одну кашу, и всё, на чём он мог сосредоточиться — это ладонь Ландо, которая теперь сдвинулась чуть выше, с колена на бедро, и пальцы, которые слегка сжались, пробуя ткань его домашних шорт на ощупь. — Я... — начал он, и голос сорвался. — Это не... — Не что? — Ландо был уже совсем близко. Его дыхание пахло текилой и чем-то ещё — чем-то тёплым и сладким. — Не то, что я видел? Или не то, что ты хотел бы увидеть? — Ландо, — прошептал Оскар, и это прозвучало как предупреждение. Или как мольба. Он сам не знал. — Что? — Ландо наклонил голову чуть набок, и его губы изогнулись в улыбке — мягкой, почти нежной. — Ты меня остановишь? Оскар посмотрел на него — на эту ухмылку, на эти пьяные, блестящие глаза, на руку, которая всё ещё лежала на его бедре, — и что-то внутри него щёлкнуло. Переключилось. Словно тумблер, который он держал выключенным весь вечер, внезапно перевели в положение «включено». В эту игру могут играть двое. Он больше не хотел быть тем, кто краснеет и отводит взгляд. Тем, кто контролирует каждое слово. Тем, кто сидит и ждёт, пока Ландо в очередной раз перейдёт черту, делая вид, что это просто шутка. Была не была. Всё, что происходит в Лас-Вегасе, остаётся в Лас-Вегасе — так ведь говорят? Он больше никогда не будет так пьян. Ландо больше никогда не будет так близко. И если он сейчас отступит — если он сейчас скажет «давай завязывать, уже поздно» или сделает вид, что ничего не происходит, — он будет жалеть об этом всю оставшуюся жизнь. Поэтому он не отступил. Его ладонь легла Ландо на талию, пальцы скользнули под задравшийся край толстовки и коснулись горячей кожи. Ландо вздрогнул, и его ухмылка на секунду дрогнула, наверное от неожиданности. Оскар наклонился ближе. Теперь его губы были почти у самого уха Ландо — настолько близко, что он чувствовал, как тот замер. — Ты хочешь знать, что я видел? — прошептал он, и его голос прозвучал ниже, чем обычно. — Хорошо. Я тебе расскажу. Только не жалуйся потом, что я сломал тебе мозг. Ландо судорожно сглотнул. Оскар почувствовал это движение — не увидел, а именно почувствовал, вибрацией в воздухе между ними. — Я завёл второй аккаунт, — продолжил Оскар. — Чтобы смотреть то, что не должен смотреть. Лайкать то, что не должен лайкать. И однажды, — его пальцы чуть сжались на талии Ландо, — алгоритм подкинул мне видео. Ты. Гольф. Слоу-мо. Белые шорты, которые... Он сделал паузу — ровно настолько, чтобы Ландо успел осознать, о чём идёт речь. — ...обтягивают то, что они обтягивают, — закончил он. Ландо издал звук — что-то среднее между смешком и сдавленным стоном. Его пальцы на бедре Оскара сжались сильнее. — Это было не всё, — Оскар позволил себе лёгкую усмешку, и от осознания собственной смелости у него слегка кружилась голова. — Дальше была презентация. Настоящая, блять, презентация. Люди выясняли форму и длину твоего члена. И я прочитал её. Целиком. До конца. И мне понравилось. — Оск... — выдохнул Ландо. — Ты спросил — я ответил, — Оскар отстранился ровно настолько, чтобы встретиться с ним взглядом. — Я тебя не останавливаю. И ты меня не останавливай. Идёт? — Идёт, — прошептал Ландо. Ландо замер на секунду, переваривая услышанное. Его ладонь всё ещё лежала на бедре Оскара, а пальцы Оскара всё ещё касались его талии под задравшейся толстовкой. — Знаешь что, — прошептал Ландо, наклоняясь ещё ближе, — я тоже тебе расскажу. Раз уж мы тут устроили сеанс коллективной исповеди. С ногами всё понятно, но потом я наткнулся на руки. И, блять, Оск. Я же видел их тысячу раз. Каждый день. Но одно дело — видеть, как ты держишь бутылку с водой. А другое — когда тебе специально показывают крупным планом, и ты вдруг понимаешь, что у тебя едет крыша. Он поднял свою ладонь и прижал её к ладони Оскара — той, что всё ещё лежала на его талии. Оскар смотрел на их руки. Пальцы Ландо были длиннее, ногти обкусаны, кожа смуглая — сейчас, в нём чувствовалось солнце, которое он собирал по всем трассам от Бахрейна до Абу-Даби. — Я потом видел, как нас фоткают, — голос Ландо стал тише. — Ну, эти кадры после гонки. Мы даже не жмём руки нормально, просто отбиваем ладони — секундное касание, никто не замечает. А я потом смотрю на это и вижу только одно: твои пальцы на моей коже. И меня кроет с того, насколько мы разные, как твоя рука смотрится на фоне моей. Он выдохнул, и его дыхание было тёплым и пахло текилой. — Я столько раз прокручивал в голове, как твои пальцы обхватывают моё запястье. Как они могли бы ложиться на шею. Как бы они сжимались на бёдрах. Я смотрел на твои руки и думал... — О чём? — О том, как эти пальцы держат руль, — Ландо провёл большим пальцем по костяшкам Оскара, и от этого простого жеста у Оскара по позвоночнику пробежала дрожь, — и о том, что я хочу, чтобы они держали кое-что другое. И ещё о том, как эти бёдра обтягивает комбинезон, и что я хочу... Он осёкся, будто сам не веря, что говорит это. — Что? — повторил Оскар, и теперь его голос прозвучал ниже, увереннее. Он больше не отступал и теперь ждал. — Я хочу провести по ним языком, — выдохнул Ландо. — Вот здесь, — его ладонь сжала бедро Оскара, прямо под краем шорт, — и выше. Я хочу целовать твои руки. Каждую костяшку. Я хочу, чтобы ты трогал меня уверенно, я хочу... — Ты хочешь слишком многого. — Я ещё даже не начал перечислять всего, — Ландо облизнул губы, и Оскар снова проследил за этим движением, не в силах отвести взгляд. — Но если честно, Оск... я не только ноги и руки смотрел. Я смотрел всего тебя. Целиком. — И что ты себе представлял? — Оскар сам не знал, откуда взялась эта смелость. — Когда смотрел. Что ты себе представлял? Ландо посмотрел ему прямо в глаза. — Я представлял, как целую тебя, — сказал он просто. — Или как ты зажимаешь меня в боксе после гонки и целуешь так, что я забываю, какое место мы заняли. Как ты кусаешь меня вот сюда, — он коснулся пальцами своего плеча, там, где из-под ворота толстовки выступала ключица, — и оставляешь следы, и мне плевать, что их увидят. Оскар медленно выдохнул. В голове шумело — текила, недосып, возбуждение, которое уже было невозможно скрывать, — но он всё равно наклонился ближе и, почти касаясь губами губ Ландо, спросил: — И всё? Только целовать? Ландо моргнул. Его пальцы на бедре Оскара дрогнули. — Нет, — выдохнул он. — Не только. — Тогда что ещё? — голос Оскара звучал тихо, но в нём не было робости. Он знал, что делает. Он подливал масло в огонь, который сам же и разжёг, и смотрел, как Ландо загорается от этого ещё сильнее. — Я думал о том, как ты лежишь подо мной, — Ландо произнёс это почти шёпотом, но каждое слово падало между ними как раскалённый уголь. — Как твои волосы разметались по подушке. Как ты смотришь на меня снизу вверх — вот этим своим взглядом, как будто я тебя забавляю. И как уже ты перестаёшь меня забавлять, когда я вхожу в тебя. Как твои пальцы сжимаются на моих плечах, и ты уже не такой собранный, не такой контролирующий, а просто... Ландо осёкся. Оскар ждал. — А просто мой, — закончил Ландо. — Твой? — переспросил Оскар, и уголок его губ дрогнул. — Ты так уверен? — Нет, — Ландо честно покачал головой. — Но я хочу быть уверен. Хочу, чтобы ты позволил мне. Хочу, чтобы ты перестал держать всё под контролем — хотя бы со мной. — Ты хочешь, чтобы я отдал тебе контроль, — медленно проговорил Оскар. — А что ты с ним будешь делать? — Всё, что ты скажешь, — выдохнул Ландо. — Всё, что ты захочешь. Я хочу, чтобы ты просто чувствовал. Чтобы тебе было хорошо. Чтобы ты забыл про всё — про гонку, про дисквалификацию, про команду, про всё. Чтобы в голове остался только я и то, что я с тобой делаю. — Амбициозно, — прошептал Оскар, но его голос сорвался на последнем слоге. — Я очень амбициозен. — Тогда покажи, что ты там себе представлял. — Хочешь, чтобы я ещё и комментировал каждое действие? — Оооо будь так добр. Ландо шумно выдохнул, и его ладонь наконец сдвинулась с бедра Оскара — медленно, с нажимом, проехалась вверх по животу, задирая футболку. Пальцы скользнули по рёбрам, и Оскар почувствовал, как подушечки касаются каждого выступа. — Я хочу начать вот так, — зашептал Ландо, и его губы оказались у самой шеи Оскара. — Просто трогать тебя. Чувствовать, как ты немного дрожишь. Он провёл ладонью выше, и футболка задралась до самой груди. Оскар поднял руки, позволяя стянуть её через голову, и ткань полетела куда-то на пол. — А потом я хочу целовать, — Ландо наклонился и прижался губами к плечу Оскара — невесомо, почти неощутимо. — Вот сюда. Где у тебя мышцы напрягаются, когда ты крутишь руль. Я видел это сотни раз и думал: блять, я хочу попробовать их на вкус. Его губы прошлись по плечу, по ключице, спустились ниже — к груди. Оскар задышал чаще. Ландо целовал его неторопливо, будто у него было всё время мира, и каждое прикосновение губ сопровождалось тихим шёпотом: — Здесь у тебя родинка, — прошептал Ландо, касаясь губами точки чуть выше ключицы. — Я её заметил ещё в прошлом сезоне, когда нас перед квалификацией загоняли в ледяные ванны. Помнишь ту жару в Катаре? Мы сидели рядом, каждый в своём корыте с водой градусов двенадцать, пытались не стучать зубами, ты откинул голову назад и я увидел её. И потом каждый раз перед гонкой, когда нас снова заталкивали в эти ванны, я смотрел на неё и думал: можно ли к ней прикоснуться губами, будет ли тебе приятно. Оскар не ответил — он просто запустил пальцы в волосы Ландо и притянул его ближе. Ландо хмыкнул и прикусил кожу чуть выше соска — не сильно, но достаточно, чтобы Оскар вздрогнул. — А ещё я хочу вот так, — Ландо упёрся ладонью в талию Оскара и толкнул, не столько переворачивая, сколько направляя. Оскар поддался, перекатился на живот, подмял под себя подушку. Движение вышло смазанным: Ландо пришлось перехватить его за бедро, довернуть, устраивая удобнее. Колено Ландо вдавилось в матрас рядом с его ногой, простыня натянулась. — У тебя такая спина, что это просто пиздец, — выдохнул Ландо, оглядывая открывшийся вид: лопатки, мышцы вдоль позвоночника, поясница, переходящая в задницу. — Я видел, как механики обсуждают тебя. Широкий, сильный. Короче, — он наклонился ниже, — я хочу целовать тебя вдоль позвоночника. Каждый позвонок. Каждую мышцу. Хочу, чтобы ты чувствовал мой язык вот здесь. Он провёл влажную дорожку между лопаток, и Оскар уткнулся лицом в подушку, чтобы не застонать в голос. — И руки, — продолжил Ландо, перехватывая запястье Оскара и поднося его к своим губам. — Я говорил тебе про руки. Но не говорил, что хочу перецеловать каждую костяшку. Каждый палец. Вот так, — он прижался губами к выступающей косточке на указательном пальце. — И вот так, — к большому. — И особенно вот так, — он втянул средний палец в рот, провёл по нему языком, и Оскар издал сдавленный звук, которому было тесно в подушке. — А потом, — Ландо выпустил его палец и склонился ниже, к пояснице, — я хочу, чтобы ты перевернулся обратно. И я хочу видеть твоё лицо. Как ты смотришь на меня, когда я делаю вот это. Он стянул с Оскара шорты — медленно, не отрывая от него взгляда. Ткань скользнула по бёдрам, по коленям, упала на пол. Ландо посмотрел на Оскара — растрёпанного, с блестящими от возбуждения глазами, — и выдохнул: — А дальше я хочу сделать так, чтобы ты забыл, как дышать. Ландо спустился ниже. Его губы прошлись по животу Оскара — невесомо, едва касаясь, — и тот почувствовал, как мышцы под кожей напрягаются сами собой, непроизвольно, будто тело отзывалось на каждое прикосновение отдельно от разума. — Я столько раз это представлял, — пробормотал Ландо, и его дыхание было горячим на влажной после поцелуев коже. — Как ты лежишь вот так. Как я могу трогать тебя где угодно, как ты не отводишь взгляд. Он провёл ладонями по бёдрам Оскара — медленно, с нажимом, разводя их в стороны, и устроился между ними. Посмотрел снизу вверх — растрёпанный, с припухшими губами и блеском в глазах, — и Оскар подумал, что если Ландо продолжит так смотреть, он кончит просто от этого. — Я уже говорил тебе про ноги, — Ландо наклонился и прижался губами к внутренней стороне бедра. — Но не говорил, что хочу целовать вот здесь, — ещё один поцелуй, выше, — и здесь, — ещё выше, почти у самой паховой складки, — и что я хочу оставить следы. Чтобы ты потом смотрел на них и помнил. Он прикусил кожу — не сильно, но достаточно, чтобы Оскар зашипел сквозь зубы, — и тут же зализал место укуса языком. Оскар вцепился пальцами в простыню и заставил себя не дёргать бёдрами вверх. — Я хотел сделать это с того самого момента, как увидел то видео с твистером, — признался Ландо, перемещаясь выше, к другому бедру. — Знаешь, что меня добивало? — пробормотал он. — То, что ты даже не догадывался. Ходил такой весь из себя собранный, спокойный, а я смотрел на тебя через паддок и думал: блять, я знаю, как эти бёдра обтягивает комбинезон. Как мышцы перекатываются под тканью, когда ты идёшь. И никто, кроме меня и ещё пары тысяч человек в интернете, не смотрит на это так пристально. Оскар издал сдавленный смешок, который тут же перешёл в стон — потому что Ландо наконец взял его в рот. Без предупреждения, без дразнящих движений — просто накрыл головку губами и втянул, и Оскар выгнулся на кровати, потому что ощущение было именно таким, каким он его себе представлял все бессонные ночи. Нет — лучше. Горячее. Влажнее. Реальнее. — Блять, — выдохнул он, и его рука сама легла на затылок Ландо, фиксируя, просто чтобы чувствовать его ближе. Ландо хмыкнул, не выпуская его изо рта, и вибрация от этого звука прошлась по позвоночнику Оскара снизу вверх. Он поднял взгляд — встретился с Оскаром глазами, — и медленно, нарочито медленно, провёл языком по всей длине. От основания до кончика. Оскар застонал громче, чем планировал. — Тише, — прошептал Ландо, отстраняясь на секунду, и его губы блестели. — Мы тут не одни такие умные. За стенкой могут быть люди. — Мне плевать, — выдохнул Оскар. — А мне нет, — Ландо ухмыльнулся, и эта ухмылка была самой раздражающей и самой возбуждающей вещью, которую Оскар видел в своей жизни. — Я хочу, чтобы ты был громким, но не для них. Только для меня. Понял? Оскар кивнул, хотя понял он только то, что сейчас Ландо снова его коснётся, и это было единственное, что имело значение. Ландо отстранился — нехотя, с явным сожалением — и сел, всё ещё глядя на Оскара сверху вниз. Вид у него был совершенно развратный: волосы дыбом, губы влажные, на щеках румянец. Оскар смотрел на него и думал, что если бы кто-то из пресс-службы увидел Норриса в таком состоянии, команде пришлось бы сжигать все фотографии и начинать ребрендинг. — Презервативы. У тебя есть? Оскар моргнул. Мозг работал с задержкой. — В тумбочке, — ответил он, чуть запрокинув голову. — Верхний ящик. Ландо свесился с кровати под таким углом, что чуть не рухнул, — пришлось ухватиться за край матраса. Оскар пронаблюдал за этим с улыбкой: даже сейчас, даже в такой момент, Ландо умудрялся оставаться собой — немного неуклюжим, немного суетливым, совершенно не способным просто взять и открыть ящик без лишних телодвижений. — Ага, — Ландо выудил коробку и покрутил её в пальцах. — У тебя тут стратегический запас. Предусмотрительно. — Я надеялся, что пригодятся, — сухо отозвался Оскар. — Надеялся? Когда? Сегодня? Или вообще по жизни? — Можно я отвечу после того, как ты ко мне прикоснёшься? Ландо хмыкнул, но спорить не стал. Он вытряхнул квадратик фольги на кровать и замер на секунду, оглядываясь. — Смазка, — сказал он. — Мне нужна смазка. У тебя она есть? — Ванная, — Оскар кивнул в сторону двери. — На полке, слева. — Слева от зеркала или слева от входа? — Ландо. — Всё, понял, не ругайся. Он исчез за дверью ванной, и Оскар услышал, как что-то падает на пол, а затем — приглушённое «блять». Через несколько секунд Ландо вернулся с тюбиком. — Теперь, — он забрался обратно на кровать, устроился между ног Оскара и выдавил смазку на пальцы, — можно продолжать. Оскар хотел ответить что-то едкое — про то, сколько времени ушло на поиски, про организационные способности Норриса, про то, что в боксе они меняют шины за две секунды, а тут элементарный поход в ванную занял в десять раз дольше, — но не успел, потому что пальцы Ландо коснулись его, и весь сарказм испарился, как вода на горячем асфальте. Он смотрел, как Ландо двигает кистью — медленно, осторожно, чуть поворачивая запястье на входе. Смазка холодила кожу, но руки Ландо были горячими, и этот контраст ощущался острее, чем Оскар ожидал. Он запрокинул голову и уставился в потолок, пытаясь выровнять дыхание. А потом перевёл взгляд ниже. На Ландо. На его плечи, всё ещё скрытые тканью толстовки. На его бёдра, всё ещё обтянутые шортами. И до Оскара дошло с запозданием на несколько минут: Ландо был всё ещё одет. Полностью. В толстовке, в шортах, в носках, блять, — пока сам Оскар лежал перед ним голый и открытый. — Ты что, — прохрипел он, приподнимаясь на локтях, — вообще не будешь раздеваться? Ландо замер с двумя пальцами внутри и посмотрел на себя так, будто впервые заметил. — Блять, — сказал он. — Забыл. — Забыл. Ага. — Ну, я увлёкся! — Ландо уже стягивал толстовку через голову, запутавшись в рукаве. — Ты лежишь такой... и у меня все мысли вылетели. — Все до единой? — Не умничай. Ландо вытащил пальцы — Оскар стиснул зубы от потери ощущений — и стянул толстовку через голову одним движением. Шорты полетели следом. Носки он стащил, чуть не упав с кровати и выругавшись сквозь зубы. Наконец, спустя несколько мучительно долгих секунд, он оказался перед Оскаром таким же голым и таким же возбуждённым, и Оскар наконец увидел его целиком. Одно дело — видеть Ландо в командной экипировке или в этих его белых шортах для гольфа через гифки и видео. И совсем другое — видеть его вот так. Без необходимости домысливать, угадывать, вглядываться в пиксели. Оскар вспомнил гифку — разворот бёдер, натяжение ткани, контур, который нельзя было ни с чем спутать. Он тогда лежал в своём номере, сжимал телефон в одной руке и себя в другой, и всё, что у него было — это воображение. Он пытался представить, как это выглядит без ткани. Как это ощущается — провести ладонью, языком, взять в рот. Он дрочил на тени и намёки, на гипотетическую форму, выведенную какими-то анонимами, и это сводило с ума именно своей недоступностью. А теперь это было перед ним. Не тени. Не пиксели. Не слайды презентации. Настоящий, живой Ландо — с членом, который стоял так, что Оскар не мог отвести взгляд. Мясистый у основания, чуть сужающийся к головке, с выраженной веной сбоку — именно такой, как те люди в твиттере и описывали. Только лучше, потому что реальный. Потому что можно было дотянуться и коснуться. — Оск, — голос Ландо вырвал его из размышлений, — Ты завис. — Задумался. — О чём? Оскар поднял на него взгляд и сказал честно: — О том, что мне больше не нужен тот аккаунт. Ландо медленно моргнул. Потом понял. Потом его губы расплылись в ухмылке — не раздражающей на этот раз, а почти нежной. — Больше никаких социальных сетей, Оск, — прошептал он, наклоняясь ближе. — Теперь только я. Настоящий. Хочешь? — Хочу, — выдохнул Оскар. И Ландо больше не медлил. Он накрыл тело Оскара своим — горячий, смуглый, уже совершенно мокрый от пота, — и Оскар почувствовал всё сразу: тяжесть чужих бёдер между своими, скользкие от смазки пальцы, которые всё ещё растягивали его изнутри, и твёрдый член, прижавшийся к внутренней стороне его бедра. — Ты даже не представляешь, — выдохнул Ландо ему в шею, — сколько раз я дрочил на тебя, лёжа в своём номере. А теперь ты тут. Оскар застонал — тихо, сквозь сжатые зубы, когда пальцы Ландо задели внутри что-то, от чего перед глазами вспыхнули белые точки. — Вот так? — голос Ландо дрогнул. — Или так? Он повторил движение, уже намеренно, и Оскар вцепился ему в плечо. — Ландо, — выдохнул он. — Хватит меня мучить. Давай уже. — Нетерпеливый ты какой-то. Ландо выпрямился и потянулся за презервативом. Оскар следил за его руками — как он разорвал фольгу, как раскатал латекс по длине. Движения были чуть торопливыми, но уверенными. Пальцы, которые секунду назад были внутри него, теперь скользили по члену, и Оскар не мог отвести от этого взгляда. — Ты смотришь так, будто хочешь, чтобы я опять комментировал каждый шаг, — заметил Ландо. — Ты обещал. — Знаю. Ландо выдавил ещё смазки, растёр между ладонями. Оскар наблюдал, как блестящие пальцы обхватывают ствол. — Ты реально больше, чем я думал, — произнёс он вслух. Ландо замер. Поднял голову. — В смысле? — Ну, — Оскар облизал губы, — на тех видео всё было... по-другому. А сейчас ты вот здесь, и я смотрю, и думаю: блять, как это вообще во мне поместится? Ландо издал короткий смешок. — Поместится, — сказал он. — Я позабочусь. — Я знаю. Я просто... — Оскар осёкся, подбирая слова. — Я думал, что готов, а теперь не уверен. — Хочешь остановиться? — Нет. — Оскар мотнул головой. — Просто... не торопись. Ландо кивнул и переместился, нависая над Оскаром. Одной рукой он упёрся в матрас рядом с его плечом, второй направил себя. Головка коснулась входа, и Оскар задышал чаще. — Сейчас, — выдохнул Ландо. — Я медленно. Он толкнулся внутрь — совсем чуть-чуть, на сантиметр, — и замер. Оскар почувствовал, как мышцы сопротивляются, растягиваются, привыкают. Это было острее, чем он ожидал. — Блять, — прошептал он. — Сильно? — Нет. Просто... много. Ты реально... блять, Ландо. — Ужас какой, — Ландо наклонился и поцеловал его в плечо. — Но ты сам знал на что шёл, сам видел. — Одно дело видеть. Другое — чувствовать. Ландо подался ещё немного, и Оскар зажмурился. Теперь это ощущалось, будто внутри не осталось свободного места. Как будто тело перестраивалось под Ландо, подстраивалось, принимало. — Ещё? — спросил Ландо. — Да. Медленно. Ландо двигался именно так, как обещал, — сантиметр за сантиметром, давая привыкнуть. И когда он вошёл до конца, Оскар выдохнул так, будто до этого не дышал. Он чувствовал его всего — каждый изгиб. Чувствовал, как Ландо пульсирует внутри него. Чувствовал себя полным настолько, что это было почти невыносимо. — Ты как? — голос Ландо прозвучал глухо. — Пиздец, — честно ответил Оскар. — Но не двигайся пока. Дай мне секунду. Ландо замер. Оскар лежал, привыкая к ощущению члена внутри себя — горячего, намного более ощутимого, чем всё, что он мог вообразить. Мышцы дёргались, подстраиваясь, и он чувствовал каждое движение внутри себя как отдельный электрический разряд. — Фух, — выдохнул Оскар. — Давай ещё. Ландо качнул бёдрами — осторожно, почти вопросительно. Оскар почувствовал, как член внутри него сдвинулся, проехался по стенкам, и с губ сорвался выдох, больше похожий на всхлип. — Нормально? — Ландо замер. — Нормально. Просто... глубоко. Очень глубоко. Ландо вышел почти полностью — медленно, давая прочувствовать каждое движение, — и толкнулся обратно. Оскар вцепился пальцами в его плечи. Они двигались в одном ритме — Ландо задавал темп, Оскар подстраивался, приподнимая бёдра навстречу. Но после нескольких толчков Оскар упёрся ладонью в грудь Ландо. — Подожди. — Что? — Ногу сводит. Ландо остановился. Оскар попытался переложить ногу, которая всё это время была закинута, но мышцу свело судорогой, и он зашипел. — Блять. Давай поменяемся, — выдохнул он, растирая бедро. — Так неудобно. — Как хочешь? Оскар подумал секунду. Поза, в которой он лежал на спине с закинутыми ногами, была хороша для начала, но теперь, когда тело привыкло и требовало большего, угол был не совсем тот. — Давай я перевернусь. Ландо вышел из него и помог ему перевернуться на живот. Оскар подтянул колени под себя, упёрся предплечьями в подушку и выгнул спину. — Так лучше? — Ландо провёл ладонью по его позвоночнику. — Гораздо. Ландо пристроился сзади. Одной рукой он обхватил бедро Оскара, второй направил себя. Головка снова коснулась входа, и в этот раз Оскар сам подался назад, насаживаясь. — Блять, — выдохнул Ландо. — Ты такой узкий. — А ты такой толстый, кто бы говорил. Ландо хмыкнул и толкнулся внутрь — теперь глубже, свободнее, угол позволял войти до самого основания без сопротивления. Оскар застонал в подушку. В этой позиции Ландо ощущался иначе. Каждый толчок отдавался в позвоночнике, каждый выход заставлял мышцы сжиматься в попытке удержать его внутри. — Теперь нормально? — Ландо наклонился, шепча ему в затылок. — Ногу не сводит? — Заткнись и трахай. Ландо не нужно было повторять дважды. Он перехватил бедро Оскара крепче и вошёл на всю длину — одним плавным, глубоким движением. Оскар всхлипнул в подушку, пальцы скомкали простыню. — Вот так? — Ландо вышел почти полностью и толкнулся снова, теперь резче. — Да. Так. Каждый толчок загонял Оскара лицом в подушку, каждый выход заставлял его подаваться назад, требуя продолжения. В комнате стоял только звук их дыхания и влажные шлепки кожи о кожу. Ландо заполнял его до краёв, до той грани, где удовольствие становится почти болью, но не переходит в неё. Мышцы сводило наслаждением, которое накатывало волнами и отступало только для того, чтобы вернуться сильнее. — Глубже, — выдохнул Оскар и сам подался назад, насаживаясь сильнее. — Блять, — рыкнул Ландо и вбился на всю длину. Оскар вскрикнул — громче, чем планировал, — и закусил край подушки, чтобы не разбудить людей в соседнем номере. Ландо наклонился ниже, накрывая его тело своим. Его грудь прижалась к спине Оскара, дыхание обожгло загривок. Вес Ландо вдавливал его в матрас, и Оскар чувствовал себя зажатым, запертым, полностью подчинённым этому ритму. — Скажи, если... — начал Ландо, но Оскар перебил: — Не останавливайся. Я близко. Ландо перехватил его за талию, меняя угол, — и следующий толчок попал именно туда. Оскар застонал в голос, уже не заботясь о звукоизоляции и соседях из соседнего номера. — Давай, — шептал Ландо ему в ухо, — давай, Оск. Рука Ландо скользнула вниз, обхватила член Оскара — влажный от смазки, твёрдый до боли. Он двигал кулаком в такт толчкам, и Оскар понял, что больше не продержится. Мышцы сжались вокруг Ландо, и тот застонал сквозь зубы, чувствуя, как Оскар кончает ему в ладонь — горячо, пульсируя, содрогаясь всем телом. — Блять, — выдохнул Ландо. — Блять. Он вбился ещё три раза — резко, глубоко, — и кончил следом, замерев на пике, прижимаясь лбом к затылку Оскара и тяжело дыша. Несколько секунд они лежали неподвижно — мокрые, обессиленные, всё ещё сплетённые. Потом Ландо осторожно вышел и рухнул рядом, раскинув руки. — Блять, — повторил он в потолок. — Это было... — Ага, — согласился Оскар, не открывая глаз. — Я думал, ты тихий. А ты орёшь так будт— Оскар слабо двинул его локтем в бок. — Заткнись. — Не-а, — Ландо перекатился на бок и ухмыльнулся, хотя у самого ещё дрожали руки. — Мне понравилось. Надо будет повторить, но уже трезвыми. Оскар приоткрыл один глаз и посмотрел на него — растрёпанного, раскрасневшегося, с дурацкой ухмылкой на губах. — Надо, — согласился он. — Только дай сначала отдышаться. Ландо первым сполз с кровати на нетвёрдых ногах. Презерватив отправился в мусорное ведро, сам он — в ванную, откуда донёсся шум воды в душевой кабине, а потом звук открываемых шкафчиков. Оскар остался лежать, раскинувшись на простынях и лениво разглядывая потолок. В голове было пусто и хорошо — как после самой изматывающей гонки, только без боли в шее и зуда от ремней безопасности. Ландо вернулся с влажным полотенцем, бросил его Оскару на живот. — Держи. Оскар поймал, вытерся, кинул полотенце обратно Ландо. — У тебя тут душ ничего, — сообщил он, плюхаясь обратно на кровать. — Напор хороший. — Рад, что тебе понравился мой напор. Ландо фыркнул. — Я вообще-то про воду. — Я тоже. Несколько секунд они лежали молча — Оскар на спине, Ландо на боку, лицом к нему. Утренний свет уже заливал номер, и Оскар отметил, что у Ландо на плече остался красноватый след от его пальцев, он не помнил, когда успел так сильно сжать. — Ну, — Ландо подпёр голову рукой, — как тебе? — Что? — Ну... это. Оскар повернул голову и посмотрел на него с лёгким прищуром. — Ты сейчас серьёзно спрашиваешь у меня обратную связь? — А что такого? — Ландо изобразил оскорблённое достоинство. — Мне интересно. — Ты как будто отзыв на маркетплейсе ждёшь. — Ладно. Давай тогда иначе. Помнишь, как на ютубе раньше были эти ролики — «заказал на Алиэкспресс: ожидание и реальность»? Оскар прикрыл глаза. — Боже, Лан. — Нет, подожди. Я серьёзно. Ожидание: я. Реальность: я, но лучше. — Мне товар понравился, — признал Оскар. — Пять звёзд. Доставка быстрая, упаковку сняли с небольшой заминкой, но товар соответствует описанию. — «Товар соответствует описанию»! — Ландо рассмеялся в голос и уткнулся лбом в подушку. — Боже, Оск, у тебя просто талант испортить атмосферу. — Учусь у лучших. Ландо поднял голову и посмотрел на него — на сонного, расслабленного, со слегка припухшими губами и влажными от пота волосами. И ухмылка сменилась тихим и почти нежным выражением лица. — Ладно, Пиастри. Тогда жди ответного заказа. — Чего? — Ну, ты же понимаешь, что я теперь тоже должен проверить товар. Сравнить ожидание и реальность. Оскар моргнул. — Ты сейчас предложил мне поменяться местами? — Я сейчас предложил тебе отдохнуть, выспаться и набраться сил. А потом — да, поменяться местами. — Замётано, — сказал Оскар. — Но после завтрака. — После обеда, — поправил Ландо. — Я намерен спать до победного. Оскар фыркнул. — До победного? В этой команде? С нашим везением? Боюсь, тогда ты не проснёшься до конца сезона. — Ну, — Ландо зевнул, пристраивая голову на плече Оскара, — если дисквалифицируют обоих, значит, у нас будет больше времени на сравнительный анализ ожидания и реальности. — Вот это стратегическое мышление, не зря тебе столько платят. — Мне больше платят за скорость, а за мышление платят инженерам. Оскар хмыкнул и обхватил Ландо поперёк груди, притягивая ближе. Тот не сопротивлялся — наоборот, закинул ногу поверх оскаровских бёдер и устроился поудобнее. Горячее дыхание уткнулось в ямку между ключицами, ресницы защекотали кожу. За окном шумел Лас-Вегас. Солнце уже начинало плавить асфальт, неоновые вывески поблёкли до следующей ночи.

***

Всё, что происходит в Лас-Вегасе, остаётся в Лас-Вегасе, — говорил себе Оскар, проваливаясь в сон, но кто сказал, что нельзя устроить повтор в Абу-Даби? Или где-нибудь между этапами, когда выдастся свободный уик-энд. Чемпионская гонка чемпионской гонкой, а у них тут своё личное первенство. Оскар всегда знал, что социальные сети — это пиздец. Абсолютный, всепоглощающий пиздец, в котором люди теряют волю, разум и чувство стыда примерно за пятнадцать минут скроллинга. Позже он узнал, что иногда этот пиздец работает в обе стороны: пока он с анонимного аккаунта изучал гифки со своим тиммейтом, его тиммейт с другого конца паддока делал примерно то же самое. Алгоритмы, которые он проклинал за вторжение в личное пространство, в итоге оказались теми ещё свахами. Твиттер, конечно, не перестал быть пиздецом — просто теперь Оскар спал не с телефоном в руке, а с Ландо под боком, и думал о том, что в Абу-Даби у них будет ещё один шанс, и везде, где стюарды не смогут их дисквалифицировать из общего номера.