we are two parts of one story

Лето на острове Кэрнхолм в тот год выдалось особенно жарким. Казалось, само солнце решило испытать на прочность старые камни особняка и его обитателей. Море, обычно прохладное даже в самые тёплые дни, прогрелось до такой степени, что дети могли плескаться в нём часами, не жалуясь на холод. Сад мисс Перегрин разросся буйной зеленью, и Фиона едва успевала ухаживать за всеми растениями — они росли с такой скоростью, будто сама земля подгоняла их. Прошло почти полтора года с того дня, когда Лилли впервые столкнулась с тем, что Эмма назвала «становлением девушкой». Теперь это было привычной частью жизни, такой же, как восход солнца или шум моря за окном. Лилли больше не боялась. Но она помнила свой страх — и помнила, кто был рядом, когда она нуждалась в помощи. Эмма. И Енок. Всегда Енок. В доме мисс Перегрин за это время появился ещё один ребёнок — Гораций. Мисс Перегрин привела его в начале лета, в один из тех редких дней, когда туман ненадолго отступил и остров можно было покинуть без риска. Гораций оказался невысоким, щуплым мальчиком с вечно встревоженным выражением лица и странной способностью: ему снились сны, которые иногда сбывались. Он был нервным, дёрганым и поначалу шарахался от каждого громкого звука, но постепенно, благодаря усилиям мисс Перегрин и общей атмосфере дома, начал расслабляться. Впрочем, до полного спокойствия было ещё далеко. Дети выросли. Не то чтобы это было заметно с первого взгляда — в доме мисс Перегрин время текло иначе, и перемены происходили медленно, как рост деревьев. Но если приглядеться, можно было заметить: Эмма стала выше и тоньше, её золотистые волосы отросли до пояса, а движения стали более плавными, уверенными. Бронвин раздалась в плечах и теперь могла поднять не просто камень, а целую садовую скамейку вместе с тем, кто на ней сидел. Хью вытянулся и стал похож на подростка, хотя пчёлы в его животе гудели всё так же громко. Фиона почти не изменилась — она и в детстве выглядела так, будто ей всегда было двенадцать, и теперь, казалось, просто дождалась, пока остальные её догонят. Оливия стала ещё красивее и ещё язвительнее, и её чёрные перчатки, которые она никогда не снимала при людях, стали частью её образа — такой же неотъемлемой, как острый язычок и надменный взгляд. Миллард освоился настолько, что мог часами ходить по дому невидимым, и дети привыкли к тому, что одежда может передвигаться сама по себе, а из пустоты может раздаться голос. Клэр пошла в школу — вернее, мисс Перегрин начала давать ей уроки вместе с близнецами, которые к тому времени уже научились ходить и теперь представляли собой ещё большую опасность, чем раньше, потому что их разрушительная сила возросла пропорционально их подвижности. А Лилли и Енок… Лилли и Енок оставались Лилли и Еноком. Она — тихая, спокойная, с неизменной лёгкой улыбкой, которая всем говорила: «У меня всё хорошо». Он — мрачный, неразговорчивый, колючий со всеми, кроме неё. Они по-прежнему почти всё время проводили вместе, и никому в доме уже не приходило в голову искать одного без другого. Если Енок был в сарае — Лилли была там же. Если Лилли помогала Фионе в оранжерее — Енок рано или поздно заходил туда, якобы за травами для глины. Если кто-то звал Лилли, можно было не сомневаться, что Енок появится через минуту — просто чтобы быть рядом. Сам Енок не отдавал себе в этом отчёта. Он не думал о Лилли в тех категориях, в которых обычно думают о девушках. Она была просто Лилли — частью его жизни, такой же необходимой, как воздух или глина для лепки. Ему не приходило в голову, что кто-то может смотреть на их отношения иначе. Что кто-то может видеть в них то, чего он сам не видел. Одним из тех, кто видел, была Эмма. Она давно заметила — задолго до того, как кто-либо другой, — что Енок и Лилли не просто друзья. Вернее, они, конечно, были друзьями, но это было что-то большее, что-то, что не укладывалось в рамки обычных слов. Она не говорила им об этом — Эмма была умна и понимала, что если сказать Еноку напрямую, он просто закроется и нагрубит. Но иногда она наблюдала за ними и улыбалась про себя. Гораций, который всё ещё привыкал к дому, тоже заметил это — но по-своему. Ему приснился сон. Он не хотел его видеть, он вообще редко хотел видеть свои сны, потому что они часто были пугающими или бессмысленными. Но этот сон был другим. В этом сне были двое — парень и девушка, — и они стояли на скале над морем, держась за руки. У парня были тёмные, почти чёрные волосы, а у девушки — рыжие кудри. Они не говорили, просто стояли и смотрели на воду. И в этом сне было что-то такое… правильное. Как будто так и должно быть. Гораций проснулся в холодном поту, не потому что сон был страшным, а потому что он был слишком ярким. Слишком реальным. Он никому не рассказал о нём, но весь следующий день поглядывал на Енока и Лилли с каким-то странным выражением, как будто видел то, чего не видели другие. Утро седьмой главы началось, как начиналось большинство утр в доме мисс Перегрин — с криков чаек за окном и запаха каши из столовой. Солнце только-только поднялось над морем, и его лучи, ещё не жаркие, а тёплые, заливали коридоры золотым светом. Мисс Перегрин, как всегда, поднялась первой и обошла комнаты. Она делала это каждое утро, сколько дети себя помнили, — открывала дверь, заглядывала внутрь, убеждалась, что все на месте, и тихо закрывала дверь. Это был ритуал, такой же старый, как сам дом. Енок проснулся от того, что солнечный луч упал ему прямо на лицо. Он поморщился, перевернулся на другой бок, но сон уже ушёл. Он полежал немного, глядя в стену и думая о том, что сегодня нужно доделать солдатиков для мисс Перегрин. Она попросила его сделать целую дюжину для каких-то целей, связанных с её «проектом», о котором она никогда не рассказывала подробно. Енок подозревал, что это как-то связано с временной петлёй, которую она создавала уже много лет, но не лез с расспросами. Ему было всё равно, лишь бы глина была хорошей. Он встал, оделся, плеснул в лицо холодной водой из таза и вышел в коридор. Дом уже просыпался — слышались шаги, голоса, где-то на первом этаже хлопнула дверь. Проходя мимо комнаты Лилли, он на секунду замедлил шаг, прислушался. Тихо. Она, наверное, уже встала и спустилась к завтраку. В столовой действительно было шумно. Дети собирались за столом, и каждый занимал своё привычное место, которое никто никогда не оспаривал, потому что порядок в доме соблюдался неукоснительно. Эмма сидела рядом с Фионой и что-то оживлённо рассказывала о новом воздушном трюке, который она придумала вчера вечером и который чуть не разбил окно в гостиной. Фиона слушала рассеянно, кивая в нужных местах, но мысли её были явно заняты чем-то другим — возможно, новым сортом ночных фиалок, которые она пыталась вырастить в оранжерее. Хью и Бронвин снова спорили, но на этот раз о чём-то менее принципиальном, чем обычно, — кажется, о том, кто первым возьмёт последний кусок хлеба. Клэр сидела на своём стульчике и болтала ногами, а близнецы, Ха и Рама, которых усадили на специальную скамейку с высокими бортиками, чтобы они не упали, сидели в своих белых комбинезонах и молчали, как всегда. Их нарисованные на ткани лица смотрели в разные стороны, и было совершенно невозможно понять, спят они или бодрствуют. Оливия сидела с краю и смотрела в окно. Миллард — вернее, его одежда — сидел напротив, и ложка сама собой зачерпывала кашу и подносилась к невидимому рту. Гораций сидел в углу и нервно крошил хлеб на мелкие кусочки. Он всегда нервничал по утрам, потому что по утрам он чаще всего помнил свои сны, а его сны редко бывали приятными. Лилли сидела на своём обычном месте, рядом с тем, которое скоро займёт Енок. Она выглядела спокойной и отдохнувшей, и её лёгкая улыбка была на месте. Когда Енок вошёл и сел рядом, она даже не повернула головы — просто подвинулась на полдюйма, освобождая ему место. Это было так естественно, что никто, включая их самих, не обратил на это внимания. — Доброе утро, — сказала она. — Утро, — буркнул он и потянулся за хлебом. Завтрак шёл своим чередом. Мисс Перегрин, сидевшая во главе стола, пила чай и просматривала какие-то бумаги, время от времени поднимая глаза, чтобы окинуть взглядом своих подопечных. Она выглядела уставшей — последние месяцы она работала над петлёй особенно интенсивно, и это отнимало у неё силы. Но никто из детей не знал об этом. Никто, возможно, кроме Лилли, которая иногда чувствовала усталость мисс Перегрин как свою собственную и тихо переживала, не подавая вида. — Сегодня чудесный день, — сказала мисс Перегрин, откладывая бумаги. — После завтрака можете идти гулять. Но прошу не уходить далеко от дома. К вечеру может испортиться погода. — А мы пойдём на пляж? — тут же спросила Клэр. — Если хочешь. Но только со старшими. — Я пойду с Лилли! — Лилли, ты не против? — спросила мисс Перегрин. — Нет, конечно, — ответила Лилли с улыбкой. — Я с удовольствием. Енок ничего не сказал, но все знали: если Лилли идёт на пляж, Енок тоже пойдёт. Может быть, не сразу. Может быть, он сначала сделает вид, что занят. Но он придёт. Потому что он всегда приходил. После завтрака все разошлись по своим делам. Дом мисс Перегрин жил своей жизнью — сложным, но отлаженным механизмом, где у каждого была своя роль. И пока дети занимались кто чем, Лилли и Енок, как всегда, отправились в сарай. В сарае пахло глиной, дымом от печки и тем особым, ни с чем не сравнимым запахом работы, который Енок ощущал как родной. Он сел за верстак, размял пальцы и взялся за новый комок глины. Лилли села на свой стул — тот самый, который стоял здесь уже много лет и который никто, кроме неё, не занимал. Она взяла со стола мокрую тряпку и приготовилась подавать инструменты. Первые полчаса прошли в тишине. Енок лепил — он работал над фигурками для мисс Перегрин, и работа требовала сосредоточенности. Лилли сидела и смотрела, как его пальцы мнут глину, превращая бесформенные комки в аккуратных солдатиков с руками, ногами и крошечными головами. Она знала каждый его жест, каждый поворот кисти, каждое движение, которым он сглаживал швы или добавлял детали. Она знала, что когда он хмурит левую бровь — ему нужен тонкий нож. Когда он чуть поворачивает голову — шило. Когда он откладывает фигурку и смотрит на неё издалека — тряпка, чтобы сгладить неровности. Она подавала инструменты, не дожидаясь просьбы, и он брал их, не говоря «спасибо», и это было нормально. Это было их ритуалом. — Ты сегодня рано, — сказал он, не поднимая головы. — Ты тоже, — ответила она. — Мне нужно доделать солдатиков для мисс Перегрин. Она просила дюжину. — Я вижу. Они хорошие. — Они кривые, — буркнул он, но краешек его губ дрогнул. Лилли заметила это и чуть улыбнулась — той самой лёгкой улыбкой, которая всегда была при ней. Он не видел её лица, потому что смотрел на глину, но он знал, что она улыбается. Он всегда знал. Через час в сарай заглянула Эмма. Она была в лёгком летнем платье, и её золотистые волосы развевались за спиной, хотя ветра в сарае не было — она просто не могла удержаться, чтобы не поиграть с воздухом. — Вы всё ещё здесь? — спросила она. — Там такое солнце! Идёмте на пляж! — Я занят, — буркнул Енок. — Лилли, а ты? Лилли посмотрела на Енока. Он продолжал лепить, делая вид, что ему всё равно. Но она знала: если она уйдёт, он останется один. И, возможно, будет ждать её возвращения, хотя никогда в этом не признается. — Я попозже, — сказала она Эмме. — Когда Енок закончит. — Вы невыносимы, — заявила Эмма, но в её голосе не было злости. — Ладно, я возьму Клэр и Хью. Бронвин уже там, она строит крепость из песка. Гораций сказал, что ему приснился плохой сон про воду, так что он на пляж не пойдёт. Оливия, как всегда, сидит у окна и смотрит в стену. Миллард где-то ходит — я думаю, он на пляже, просто мы его не видим. — Понятно, — сказала Лилли. Эмма ушла, и в сарае снова стало тихо. — Ты могла бы пойти, — сказал Енок через некоторое время. — Я бы закончил сам. — Я знаю, — ответила Лилли. — Но я лучше побуду здесь. Он ничего не ответил. Но она заметила, что он стал лепить чуть быстрее — как будто хотел закончить поскорее, чтобы она не сидела здесь весь день. Или как будто ему было приятно, что она осталась. Она не знала точно. Но ей было хорошо здесь — в полумраке сарая, среди глиняных фигурок, рядом с ним. А на пляже тем временем кипела жизнь. Пляж на острове Кэрнхолм был не самым живописным местом в мире — узкая полоса серого песка, зажатая между скалами и морем, — но дети любили его. Здесь можно было бегать, кричать, плескаться в волнах и строить замки из песка, которые Бронвин потом сносила одним ударом. Бронвин действительно строила крепость — огромную, с башнями и стенами, которые она укрепляла камнями, чтобы они не рушились. Хью помогал ей, таская воду в ведёрке, и его пчёлы гудели где-то в животе, довольные теплом и солнцем. Эмма, приведя Клэр за руку, тут же скинула туфли и побежала к воде. Клэр, разумеется, побежала за ней, и они вдвоём плескались в мелких волнах, визжа от восторга, когда вода доставала до колен. Фиона не пришла на пляж — она была в оранжерее, пересаживала свои ночные фиалки и говорила, что солнце для них вредно. Миллард, судя по следам на песке, которые появлялись из ниоткуда, был где-то поблизости, но никто не мог сказать точно, где именно. Его одежда лежала на камне у скалы — он, очевидно, решил искупаться и стал полностью невидимым, что создавало некоторую проблему, потому что теперь его вообще невозможно было найти. — Миллард! — крикнула Эмма, оглядываясь по сторонам. — Если ты утонешь, мы даже не узнаем! — Я не утону, — раздался голос откуда-то слева. Эмма повернулась, но никого не увидела. — Это нечестно, — заявила она. — Ты мог бы хотя бы шляпу надеть, чтобы мы знали, где ты. — У меня нет шляпы. — Купи шляпу! Смех разнёсся над пляжем, и даже Бронвин, увлечённая своей крепостью, улыбнулась. Оливия на пляж не пошла. Она сидела в гостиной, на своём обычном месте у окна, и смотрела на море. Её руки в чёрных перчатках лежали на коленях, и она время от времени сжимала и разжимала пальцы, как будто проверяя, работает ли ещё её сила. Она слышала, как Эмма звала всех на пляж, но не откликнулась. Ей не хотелось быть среди людей. Ей вообще редко хотелось быть среди людей. В гостиную вошёл Гораций. Он двигался тихо, почти крадучись, и Оливия заметила его, только когда он сел в кресло у камина, которое обычно пустовало. Он выглядел бледным и нервным, и его пальцы теребили край рубашки. — Ты чего не на пляже? — спросила Оливия, не оборачиваясь. — Мне приснился сон, — сказал Гораций тихо. — Про воду. Она была тёмная и холодная. И там было что-то… что-то внутри. — Рыба, наверное, — хмыкнула Оливия. — Нет, — сказал Гораций серьёзно. — Это была не рыба. Оливия наконец повернулась и посмотрела на него. Он действительно выглядел напуганным — не так, как обычно, когда он нервничал из-за пустяков, а по-настоящему. Что-то в его сне было такое, что не давало ему покоя. — И что это было? — спросила она. — Я не знаю. Что-то большое. И голодное. Они помолчали. Потом Оливия отвернулась к окну и сказала: — Сны — это просто сны. Они не всегда сбываются. — Мои сбываются, — сказал Гораций. — Не все. Но некоторые. — Тогда будем надеяться, что этот — не из тех. Она сказала это резче, чем собиралась, но Гораций, кажется, не обиделся. Он привык к резкости Оливии — все в доме привыкли. Он просто сидел в кресле и смотрел на огонь, хотя никакого огня в камине не было, потому что было лето и было жарко. Мисс Перегрин сидела в своём кабинете. Перед ней на столе лежали бумаги — чертежи, расчёты, карты звёздного неба, исписанные мелким почерком. Она работала над петлёй уже много лет — с того самого дня, как основала этот дом и поняла, что обычные стены не защитят её детей от внешнего мира. Петля была сложнейшей конструкцией, требующей не только её способности управлять временем, но и точнейших расчётов, которые она делала сама, потому что доверить их было некому. Ошибка в расчётах могла привести к катастрофе — временной коллапс, разрыв, исчезновение. Она не могла допустить ошибки. Она потёрла глаза, уставшие от мелкого почерка и тусклого света, и откинулась на спинку кресла. За окном кабинета кричали чайки и доносился далёкий смех детей с пляжа. Она улыбнулась — этот звук был для неё лучшей наградой за все труды. — Ещё немного, — прошептала она. — Ещё чуть-чуть. Она ещё не знала, что «чуть-чуть» растянется на десятилетия. Что петля, которую она создаст, будет держать их в одном дне до тех пор, пока не появится тот, кто сможет их спасти. Что её дети навсегда останутся детьми, запертыми в вечном 1943 годе, и что весь мир снаружи изменится до неузнаваемости, пока они будут проживать один и тот же день снова и снова. Но всё это будет потом. А пока — пока мисс Перегрин работала, и её перо скрипело по бумаге, и солнце медленно ползло по небу, отсчитывая часы до вечера. После обеда Енок наконец закончил дюжину солдатиков. Они стояли на верстаке ровным рядом — маленькие, аккуратные, с руками по швам и серьёзными лицами, которые он старательно вылепил. Лилли смотрела на них и улыбалась. — Они красивые, — сказала она. — Они нормальные, — поправил он. — Красивые, — повторила она. — Мисс Перегрин будет довольна. Енок пожал плечами, но в глубине души ему было приятно. Он никогда не признавался, что ему важна её похвала, но она была важна. Всегда. — Теперь можно идти на пляж, — сказал он, вытирая руки о тряпку. — Если ты ещё хочешь. — Хочу, — сказала она. — Но ты не обязан идти. — Я знаю, — ответил он. — Просто… воздухом подышу. Она не стала говорить, что он никогда не ходил на пляж просто «подышать воздухом». Она просто встала, отряхнула платье от невидимых пылинок и пошла к двери. Он — за ней. Когда они пришли на пляж, солнце уже начало клониться к западу, и вода стала золотой. Дети всё ещё были там — Бронвин достроила крепость и теперь защищала её от набегов Хью, который пытался прорвать стены с помощью пчёл. Эмма сидела на песке и заплетала Клэр косички, а Клэр, счастливая, болтала ногами и рассказывала о том, какую крепость она построит, когда вырастет большой. Миллард, судя по мокрым следам на песке, выбрался из воды и теперь сидел где-то рядом, хотя его никто не видел. И только Фионы не было, и Оливии не было, и Горация не было — они остались в доме, каждый по своей причине. Лилли и Енок сели на большой плоский камень у кромки воды. Море было спокойным, волны лениво накатывали на песок и отступали, оставляя после себя мокрую полосу и пену. Чайки кричали над скалами. Ветер был тёплым и солёным. — Хорошо здесь, — сказала Лилли тихо. — Да, — ответил Енок. Они замолчали. Молчание между ними было привычным — тем самым, которое не нужно заполнять словами. Они сидели на камне, почти соприкасаясь плечами, и смотрели на море. Солнце медленно опускалось к горизонту, и небо на западе окрасилось в розовый и оранжевый. И никто из них не знал, что это лето — одно из последних, когда они ещё могут расти. Что скоро мисс Перегрин завершит свою работу, и петля сомкнётся вокруг острова, и время остановится. Что они навсегда останутся такими, какие есть сейчас, — подростками, стоящими на пороге взрослой жизни, в которую они никогда не войдут. Но всё это будет потом. А пока — пока они просто сидели на камне у моря, и солнце садилось, и мир был полон тишины и покоя. Вечером, когда стемнело и дети вернулись в дом, мисс Перегрин объявила, что сегодня будет особый ужин. Никто не понял, в чём особенность, пока на стол не подали пирог — огромный, с золотистой корочкой, от которого пахло яблоками и корицей. — В честь чего? — спросила Эмма. — В честь хорошего дня, — ответила мисс Перегрин. — Иногда этого достаточно. Дети не стали спорить. Пирог съели быстро — очень быстро, потому что Бронвин и Хью устроили соревнование, кто съест больше, и остальным пришлось поторопиться, чтобы им вообще что-то досталось. Даже Лилли съела целый кусок, и Енок заметил это краем глаза и ничего не сказал, но что-то внутри него удовлетворённо кивнуло. Оливия, которая обычно ковыряла еду, тоже съела свою порцию, хотя и сделала вид, что ей всё равно. Миллард, как всегда, ел невидимо — его вилка сама собой поднималась и опускалась, а пирог исчезал кусок за куском. Гораций, который весь день был нервным из-за своего сна, немного расслабился и даже улыбнулся. Мисс Перегрин смотрела на своих детей и чувствовала, как усталость отступает, сменяясь тихой радостью. Ради этого стоило работать. Ради этого стоило создавать петлю. Ради этого стоило жить. После ужина, когда все разошлись по комнатам, Енок задержался в гостиной. Он сидел в своём углу и смотрел на огонь в камине, хотя огня не было — камин не топили с весны. Он просто смотрел на пустую решётку и думал. В гостиную вошла Лилли. Она была в ночной рубашке и с распущенными волосами, которые в свете луны казались серебряными. — Не спится? — спросила она. — Нет, — ответил он. — А тебе? — Тоже. Она села рядом — не на диван, а на пол, прислонившись спиной к дивану, совсем как когда они были детьми. Он остался сидеть на диване, позади неё. — О чём думаешь? — спросила она. — О разном, — ответил он. — О солдатиках. О мисс Перегрин. О петле. — О петле? — Она что-то затевает. Я не знаю, что именно, но это как-то связано со временем. Она всё время работает над какими-то расчётами. Я видел бумаги. Лилли помолчала. Она знала о петле не больше, чем Енок, но она чувствовала напряжение мисс Перегрин — эмпатически, — и это напряжение росло с каждым месяцем. — Наверное, это важно, — сказала она. — Мисс Перегрин ничего не делает просто так. — Наверное, — согласился он. Они замолчали. Луна висела за окном, круглая и яркая, и её свет заливал комнату. Енок смотрел на рыжие кудри Лилли, которые серебрились в лунном свете, и думал о том, что она — единственный человек, с которым он может вот так сидеть и молчать. И это молчание — лучшее, что есть в его жизни. — Спокойной ночи, — сказала она наконец и встала. — Спокойной ночи, — ответил он. Она ушла. Он ещё немного посидел в пустой гостиной, а потом тоже пошёл к себе. Завтра будет новый день. И послезавтра. И ещё много дней впереди. И все они будут наполнены работой, разговорами, молчанием — и её присутствием. Потому что она всегда рядом. И это было самое главное.