we are two parts of one story

Весна на остров Кэрнхолм пришла внезапно, как приходят все перемены — сначала робко, намёками, а потом разом, лавиной. Снег, ещё неделю назад укрывавший сад плотным белым одеялом, истаял, обнажив серую, влажную землю, и уже через несколько дней на солнечных прогалинах проклюнулась первая, ещё робкая зелень — травинки, такие бледные и тонкие, что, казалось, их можно было спутать с нитками. Море изменило цвет — из тяжёлого, свинцового, каким оно было всю зиму, стало серо-голубым, и чайки, почуяв тепло, вернулись на скалы и кричали там с удвоенной, яростной энергией, дрались за рыбу, хлопали крыльями, наполняя воздух жизнью. Дом мисс Перегрин, сложенный из старого серого камня, стоял посреди этого пробуждения, как древняя крепость, и из его труб поднимался дым — теперь уже не такой густой, как зимой, а лёгкий, почти прозрачный, растворяющийся в весеннем небе. Лилли проснулась от боли. Она открыла глаза и некоторое время лежала неподвижно, глядя в потолок и прислушиваясь к себе. Боль была не резкой — скорее тянущей, ноющей, — и располагалась где-то внизу живота, глубоко внутри, как будто что-то там сжималось и разжималось в медленном, неприятном ритме. Она прижала ладонь к животу, надеясь, что это пройдёт, но боль не уходила. Она была настойчивой, как дальний шум моря, который не исчезает, даже когда закрываешь окно. «Наверное, простудилась», — подумала Лилли. Или съела что-то не то. Или просто устала. Она часто придумывала объяснения тому, что с ней происходило, — привычка, оставшаяся с приютских времён, когда никто не интересовался её самочувствием, а жаловаться было нельзя, потому что жалобы наказывались. Если ты жалуешься — ты слабая. Если ты слабая — тебя добьют. Простая логика, которую Лилли усвоила раньше, чем научилась читать. Поэтому она просто встала, хотя тело протестовало, и начала одеваться. Светлое платье, тёплые чулки, старые туфли с починенной подошвой. Она двигалась медленнее обычного, но заставила себя улыбнуться своему отражению в зеркале — просто чтобы проверить, работает ли ещё. Отражение улыбнулось в ответ. Работает. Никто ничего не заметит. Никто никогда не замечает. В столовой уже собрались почти все. Завтрак в доме мисс Перегрин был особым ритуалом — не просто приёмом пищи, а временем, когда все дети собирались вместе, и мисс Перегрин могла окинуть их взглядом и убедиться, что каждый на месте, каждый здоров и каждый хоть что-то съел. Сегодня стол был накрыт с особой тщательностью — мисс Перегрин, видимо, решила порадовать детей чем-то вкусным в честь прихода весны. В воздухе пахло свежим хлебом, мёдом и какао — редкое лакомство, которое приберегали для особых случаев. Бронвин и Хью, как обычно, спорили. На этот раз предметом спора было то, кто дальше кинет камень, и Хью с жаром доказывал, что его пчёлы могут поднять камень в воздух и унести дальше, чем Бронвин способна добросить рукой. Бронвин слушала его с выражением глубочайшего скепсиса на лице — она была всего на год старше Хью, но уже сейчас превосходила его по силе раз в десять. — Твои пчёлы — это жульничество, — заявила она, скрещивая руки на груди. — Если я буду кидать камень, я буду кидать его сама. Без всяких насекомых. — Пчёлы — это часть меня! — возразил Хью, и его живот загудел громче, как будто пчёлы внутри подтверждали его слова. — Это всё равно что сказать, что твоя сила — это жульничество! — Моя сила — это другое. — Почему это другое? — Потому что это я. — И пчёлы — это я! Эмма, сидевшая напротив, закатила глаза и наклонилась к Фионе, которая молча ела кашу, думая о чём-то своём. — Они когда-нибудь договорятся? — спросила Эмма шёпотом. — Нет, — ответила Фиона, не поднимая глаз. — Но это нормально. Растения тоже иногда конкурируют за свет. — Ты сравниваешь Бронвин и Хью с растениями? — Все мы — часть природы, — сказала Фиона философски. Эмма хмыкнула и вернулась к своей каше. Оливия сидела с краю, положив руки в чёрных перчатках на стол перед собой, и смотрела в окно с выражением скуки, которое, казалось, стало её постоянной маской. Она редко участвовала в общих разговорах, а если и участвовала, то обычно для того, чтобы вставить колкое замечание. Сегодня она молчала, и никто не пытался её разговорить — все уже привыкли к тому, что Оливия сама решает, когда ей говорить, а когда нет. Клэр, сидевшая на своём стульчике, вертела головой по сторонам, высматривая кого-то. Ей было уже почти шесть, и она сильно вытянулась за последний год, хотя всё ещё оставалась самой младшей в доме, если не считать близнецов. Её пасть на затылке, которую она раньше прятала под волосами, теперь была видна — девочка перестала её стесняться, по крайней мере в кругу своих. За это стоило благодарить Лилли, которая годами учила Клэр не бояться того, кем она была. — Где Лилли? — спросила Клэр в третий раз за пять минут, дёргая за рукав Эмму. — Почему она не идёт? — Сейчас придёт, — ответила Эмма. — Не волнуйся. Енок сидел на своём обычном месте — с краю, там, где его никто не трогал. Перед ним стояла тарелка с нетронутой кашей, и он не столько ел, сколько смотрел на дверь. Лилли обычно приходила раньше, и её задержка его беспокоила, хотя он ни за что не признался бы в этом даже самому себе. Он просто сидел и ждал, и когда дверь наконец открылась и вошла Лилли, он почувствовал, как что-то внутри него расслабилось — мышцы, о существовании которых он даже не подозревал. — Доброе утро, — сказала Лилли тихо, но с улыбкой. Она всегда улыбалась по утрам — не широко, не показно, а легко, краешками губ, так, что всем казалось: у этой девочки всё всегда хорошо. Она обвела взглядом стол, встретилась глазами с Клэр, улыбнулась ей чуть шире, кивнула Эмме, а потом села на своё место — рядом с Еноком, как она делала всегда. — Ты долго, — сказал Енок, не глядя на неё. — Проспала немного, — ответила она. Он покосился на неё. Она выглядела как обычно — светлое платье, рыжие кудри, рассыпанные по плечам, лёгкая улыбка. Но ему показалось, что она бледнее обычного. И двигается чуть медленнее. И улыбается чуть иначе — не так, как всегда. — Ты хорошо себя чувствуешь? — спросил он. — Конечно, — ответила она и улыбнулась ещё раз. — Просто не выспалась. Он кивнул и пододвинул к ней хлеб — привычный жест, который стал таким же естественным, как дыхание. Она взяла хлеб, откусила кусочек и отложила. Енок заметил это, но ничего не сказал. Клэр, сидевшая с другой стороны, тут же придвинулась ближе и начала рассказывать Лилли о том, какой сон ей приснился — про летающих рыб и говорящих чаек. Лилли слушала, кивала и улыбалась, и всем, кто смотрел на неё, казалось, что у этой девочки действительно всё хорошо. После завтрака все разошлись по своим делам. Дом мисс Перегрин жил своей жизнью — сложным, но отлаженным механизмом, где у каждого была своя роль. Эмма отправилась в оранжерею помогать Фионе — решение, которое удивило их обеих. Обычно Эмма проводила утро, тренируя воздушные трюки в гостиной или в саду, но сегодня она вдруг сказала: «Давай я тебе помогу», — и пошла за Фионой, прежде чем та успела ответить. В оранжерее было тепло и влажно, пахло землёй и зеленью, и солнечный свет, проникавший сквозь стеклянную крышу, разбивался на тысячи радужных зайчиков в каплях воды на листьях. Фиона сразу принялась за работу — пересаживала какие-то саженцы, которые должны были зацвести к лету, — и её пальцы двигались быстро и уверенно, как всегда. Эмма стояла рядом и смотрела, не зная, с чего начать. — Я могу поливать, — предложила она. — Лейка в углу, — ответила Фиона, не оборачиваясь. Эмма взяла лейку и начала поливать грядки — сначала осторожно, потом смелее. Они работали молча, и это было странно, потому что обычно Эмма заполняла тишину болтовнёй. Но сегодня она молчала, и Фиона, заметив это, спросила: — Ты чего притихла? — Не знаю, — ответила Эмма. — Просто подумала, что ты всегда одна здесь. С цветами. И решила составить компанию. Фиона на мгновение замерла, не донеся саженец до горшка. Она не привыкла к тому, что кто-то думает о ней, и уж тем более не привыкла к тому, что кто-то хочет составить ей компанию. Растения были проще. Растения не задавали вопросов. — Мне нравится быть одной, — сказала она наконец. — Я знаю, — ответила Эмма. — Но иногда можно и не одной. Просто… если захочешь. Фиона ничего не ответила, но через некоторое время подвинулась, освобождая Эмме место у грядки, и это было больше, чем любые слова. А в саду тем временем Бронвин и Хью устроили обещанное состязание. Они нашли подходящий камень — не слишком большой, но и не маленький, размером с хорошую тыкву, — и теперь стояли на берегу, глядя на море и прикидывая, кто дальше кинет. Бронвин разминала плечи, как заправский атлет, и на её лице было выражение абсолютной уверенности. Хью стоял рядом и делал вид, что ему тоже ни капли не страшно, хотя пчёлы в его животе гудели громче обычного, выдавая волнение. — Давай ты первая, — сказал он. — Боишься проиграть? — Нет, просто хочу, чтобы ты устала. Бронвин усмехнулась, подняла камень — легко, как будто он весил не больше буханки хлеба, — и швырнула его в море. Камень пролетел над водой, подпрыгнул раз, другой, третий и ушёл под воду далеко-далеко, почти у горизонта. Хью присвистнул. — Неплохо, — признал он. — Но теперь смотри. Он поднял свой камень, сосредоточился, и пчёлы в его животе загудели так громко, что их было слышно даже сквозь шум волн. Камень поднялся в воздух — медленно, покачиваясь, — и поплыл над водой, увлекаемый роем. Но пролетел он не так далеко, как камень Бронвин, и плюхнулся в воду на добрых двадцать футов ближе. — Жульничество не помогло, — констатировала Бронвин с довольной ухмылкой. — Это не жульничество! — возмутился Хью. — Это моя способность! Если бы у тебя была способность… — У меня есть способность, — перебила Бронвин. — Я сильная. Это моя способность. И я честно выиграла. Хью надулся, но через минуту уже смеялся вместе с ней. Проигрывать Бронвин было не обидно — она всегда выигрывала, и к этому привыкаешь. А в доме тем временем происходило что-то странное. Оливия, которая обычно после завтрака уходила в свою комнату или сидела в гостиной у окна, сегодня задержалась в коридоре. Она стояла, прислонившись к стене, и смотрела, как Лилли и Енок идут в сарай. Вернее, смотрела она на Лилли. Енок её не интересовал. — Что ты там высматриваешь? — раздался голос из пустоты. Оливия вздрогнула и обернулась. В коридоре никого не было — только рубашка и брюки висели в воздухе на уровне человеческого роста. Это был Миллард — новый мальчик-невидимка, которого мисс Перегрин привела только вчера. — Ничего, — отрезала Оливия. — А ты чего за мной ходишь? — Я не хожу за тобой. Я просто здесь. Ты сама на меня наткнулась, — голос Милларда звучал спокойно, но с лёгкой ноткой обиды. Оливия фыркнула и снова уставилась в окно. — Ты тоже прячешься, — сказал Миллард. — Я не прячусь. — Нет, прячешься. Ты всё время сидишь одна. И перчатки носишь, хотя в доме тепло. Оливия резко повернулась к нему — вернее, к тому месту, откуда доносился голос. — Не лезь ко мне, — сказала она. — Ты меня не знаешь. — Я и не лезу, — ответил Миллард. — Просто заметил. Он пошёл дальше по коридору — одежда поплыла по воздуху, — а Оливия осталась стоять, сжимая кулаки в перчатках. Она ненавидела, когда кто-то замечал то, что она так тщательно скрывала. Но в словах Милларда не было насмешки. Только наблюдение. И это было почему-то ещё хуже. В сарае пахло глиной, дымом от печки и тем особым, ни с чем не сравнимым запахом работы, который Енок ощущал как родной. Он сел за верстак, размял пальцы и взялся за новый комок глины. Лилли села на свой стул — тот самый, что стоял здесь уже много лет и который никто, кроме неё, не занимал. Она взяла со стола мокрую тряпку и приготовилась подавать инструменты, как делала всегда. Первые несколько минут прошли в тишине. Енок лепил — он начал новую фигурку, сложную, с множеством деталей, — а Лилли сидела и смотрела. Но сегодня что-то было не так. Енок заметил это не сразу — он был слишком погружён в работу, — но постепенно до него дошло, что Лилли двигается медленнее обычного. Когда ему понадобился тонкий нож, она протянула его с задержкой в долю секунды. Когда он попросил шило, она чуть помедлила, прежде чем взять его со стола. Енок не комментировал, но его внимание было уже приковано к ней. Она сидела неестественно прямо, сцепив руки на коленях. На её лице была всё та же лёгкая улыбка, но сегодня она казалась… приклеенной. Как будто Лилли надела её утром и забыла снять. — Что с тобой? — спросил Енок, не поднимая головы. — Ничего, — ответила она. — Всё хорошо. — Ты какая-то… — Какая? — Никакая, — буркнул он. — Работай давай. Но он продолжал коситься на неё. Она была бледнее обычного, и её пальцы, державшие тряпку, чуть подрагивали. Енок хотел спросить ещё раз, но не успел — Лилли вдруг резко встала. Стул отъехал назад с неприятным скрипом. — Я сейчас, — сказала она быстро, почти сбивчиво. — Я сейчас вернусь. И вышла. Почти выбежала. Дверь за ней захлопнулась. Енок остался один. В одной руке он держал недоделанного солдатика, в другой — мокрую тряпку. Он смотрел на дверь, за которой только что исчезла Лилли, и внутри у него всё сжималось. Она никогда не уходила вот так. Никогда. Даже когда они ссорились — даже тогда, когда он назвал её тряпкой, — она не выбегала. Она всегда оставалась. А теперь ушла. Он прождал пятнадцать минут. Двадцать. Полчаса. Лилли не возвращалась. Тогда он отложил солдатика, вытер руки о штаны и пошёл в дом. Лилли вбежала в свою комнату, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, тяжело дыша. Боль внизу живота усилилась, и к ней добавилось что-то ещё — влажное, тёплое. Она опустила глаза и увидела на светлой ткани платья тёмное пятно. Кровь. На мгновение её охватила паника — дикая, животная, из тех глубин, где ещё жили детские страхи. Она не понимала, что происходит. Почему кровь? Она не поранилась. Она не падала. Откуда? Мысли заметались, как вспугнутые птицы: «Я умираю? Это наказание? За то, что я… за мой дар?» Она вспомнила воспитательницу из приюта, её серые, равнодушные глаза и голос, который говорил: «Если ещё раз попробуешь свою штучку — будешь наказана так, как никогда не наказывали». Может быть, это оно и есть? Может быть, наказание просто запоздало? Она заставила себя вдохнуть. Выдохнуть. «Я не в приюте, — сказала она себе. — Я в доме мисс Перегрин. Я в безопасности». Но руки всё равно дрожали, когда она отлепилась от двери и пошла в ванную. Ей нужно было справиться с этим. Она всегда справлялась сама. Она не умела просить о помощи — её никто этому не учил. Енок подошёл к двери Лилли и остановился. Изнутри не доносилось ни звука. Он поднял руку, чтобы постучать, но замер. Ему вдруг стало страшно — по-настоящему страшно, так, как не было уже давно. Он подумал, что она, может быть, плачет там. Или ещё хуже — лежит без сознания. Или… Он постучал. Резко, громко. — Лилли. Тишина. Сердце ухнуло вниз. — Лилли, открой. Это я. Шорох. Шаги. Дверь приоткрылась — совсем чуть-чуть, на ширину ладони. Он увидел её лицо — бледное, как полотно, с тёмными кругами под глазами, которых не было утром. Она выглядела так, будто не спала неделю. Или плакала. Или и то и другое. — Что с тобой? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри всё клокотало. — Ты ушла. Ты никогда не уходишь. Что случилось? — Я просто… — она запнулась и улыбнулась — та самая, лёгкая, ничего не значащая улыбка, которая должна была всех успокоить. — Я просто устала. Я полежу немного. — Ты никогда не устаёшь, — сказал он. — Ты что-то скрываешь. — Ничего я не скрываю. Правда, всё хорошо. Она говорила это так легко, так спокойно, что любой другой поверил бы. Но Енок знал её слишком долго. Он видел, как дрожат её пальцы на дверном косяке. Он видел, как она стоит — неестественно прямо, будто каждое движение даётся ей с трудом. И он видел, что её улыбка не достаёт до глаз. — Лилли… — Позови Эмму, — сказала она тихо. — Пожалуйста. Позови Эмму. Он замер. Что-то внутри него оборвалось — туго, резко, как струна, которую натянули слишком сильно. — Эмму? — переспросил он. — Пожалуйста. Это важно. Он смотрел на неё и чувствовал, как внутри поднимается что-то тёмное, горькое. Не злость — хуже. Обида. Она не доверяет ему. Она хочет видеть Эмму. Эмма может помочь, а он — нет. Он — просто тот, кто стоит за дверью и ждёт. Всегда ждёт. — Ладно, — сказал он. — Я позову. И пошёл по коридору, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, колючий узел. Эмму он нашёл в оранжерее. Она всё ещё была с Фионой — они вдвоём пересаживали какие-то саженцы, и Эмма, к её собственной чести, действительно старалась помочь. Когда Енок вошёл, обе девочки подняли головы. Эмма взглянула на его лицо и сразу всё поняла — он был бледен, а глаза смотрели куда-то в стену, как будто он не видел ничего перед собой. — Что случилось? — спросила она, вытирая руки о фартук. — Лилли просит тебя прийти, — сказал он глухо. — Она у себя. Что-то с ней не так. Эмма кивнула, бросила короткий взгляд на Фиону и быстро вышла. Енок остался стоять в дверях оранжереи, глядя в пустоту. — Ты в порядке? — спросила Фиона от грядок. — Нет, — ответил он. И это было первое честное слово, которое он сказал за весь день. Он не пошёл за Эммой. Он не мог. Вместо этого он побрёл по коридорам, не разбирая дороги, и в конце концов оказался у лестницы на третий этаж — туда, где никто не ходил. Он сел на ступеньки и уставился в стену, чувствуя себя так, будто его выпотрошили изнутри. Почему она позвала Эмму? Почему не его? Он всегда был рядом. Всегда. С первого дня, с того самого дня, когда она появилась в доме — тихая, рыжая, ничего не говорящая, — он был рядом. Он давал ей инструменты. Он носил ей чай, когда она болела. Он сидел с ней во время грозы. Он искал её в каждой комнате, если она вдруг пропадала. А теперь, когда ей по-настоящему плохо, она зовёт Эмму. Он не понимал. И от этого непонимания ему было ещё хуже. — Тяжело, да? Он поднял голову. Перед ним стояла Фиона — она, оказывается, вышла из оранжереи и пошла за ним. Он не слышал её шагов. Фиона всегда ходила бесшумно, как кошка. — Что? — буркнул он. — Когда не понимаешь, что происходит, — сказала она, — и думаешь, что ты не нужен. Это тяжело. — Я не думаю, что я не нужен. — Думаешь. У тебя на лице написано. Он отвёл глаза. Фиона постояла ещё немного, глядя на него с тем же спокойным, почти клиническим любопытством, с каким она изучала свои растения, и добавила: — Если бы ты был не нужен, она бы тебя не просила остаться. — Она не просила меня остаться. Она просила позвать Эмму. — Значит, ей нужна Эмма. Это не значит, что ты не нужен. Просто сейчас — Эмма. Она развернулась и ушла обратно в оранжерею. Енок остался сидеть на ступеньках, глядя ей вслед. Он не знал, помогли ему её слова или нет. Но они застряли в голове и не уходили. Эмма вошла в комнату Лилли и тихо прикрыла за собой дверь. Лилли сидела на кровати, закутавшись в одеяло, хотя в комнате было тепло. Она выглядела бледной и напуганной, и от её обычной лёгкой улыбки не осталось и следа. — Привет, — сказала Эмма мягко. — Енок сказал, что тебе плохо. Что случилось? Лилли открыла рот и закрыла. Она не знала, как сказать. В приюте им никогда ничего не объясняли — ни про тело, ни про взросление, ни про то, что с девочками происходит что-то такое, что нормально. В приюте вообще ничего не объясняли. Если что-то происходило — ты справлялась сама. Если не справлялась — тебя наказывали. — У меня кровь, — сказала она наконец едва слышно. — Я не поранилась, просто… кровь. И больно. Я думала… — она запнулась. — Я думала, это наказание. — Наказание? — Эмма нахмурилась. — За что? Лилли не ответила. Она опустила глаза и сжала край одеяла так, что побелели костяшки. Эмма смотрела на неё и вдруг поняла — не всё, но достаточно. Что бы ни случилось с Лилли в прошлом, оно оставило следы. И один из этих следов — убеждение, что боль — это наказание за что-то. Эмма села рядом с ней на кровать и взяла её за руку. — Лилли, это не наказание. Это нормально. Это значит, что ты становишься девушкой. У всех девочек это бывает. У меня тоже. Лилли подняла глаза, и в них промелькнуло что-то похожее на надежду. — У тебя тоже? — Да. Раз в месяц. Это неприятно, но это часть взросления. И это точно не наказание. — Я не знала, — прошептала Лилли. — Нам никто не рассказывал. Эмма сжала её руку и улыбнулась — тепло, по-сестрински. Она объяснила, что делать, принесла из ванной нужные вещи, заварила травяной отвар (Фиона показала ей нужные травы несколько месяцев назад, и Эмма запомнила), и постепенно Лилли расслабилась. Её лицо всё ещё было бледным, но страх ушёл, уступив место чему-то другому. Облегчению. Благодарности. И тихой грусти, которую она никому не показывала. — Спасибо, — сказала она Эмме. — Не за что, — ответила Эмма. — Для этого и нужны подруги. Она вышла из комнаты и сразу наткнулась на Енока. Он стоял в коридоре, прислонившись к стене, и ждал. Эмма улыбнулась ему. — Ну что? — спросил он. — Что с ней? — С ней всё в порядке. Просто она стала девушкой. — Она и так девушка. — Я имею в виду… ну, женское. Понимаешь? Краска залила его лицо, и Эмма, заметив это, чуть не рассмеялась. — Я читал об этом, — буркнул он. — Конечно, читал. Ты всё читал. Иди к ней. Она тебя ждёт. — Меня? Она просила тебя. — Енок, — Эмма вздохнула. — Она попросила меня, потому что я девочка, а это такое, о чём девочкам проще говорить с девочками. Это не значит, что она тебе не доверяет. Это значит, что ей было стыдно. Понял? Он молчал, переваривая. — Иди, — повторила Эмма и легонько подтолкнула его к двери. Он постучал и вошёл. Лилли сидела на кровати, закутавшись в одеяло, и пила отвар. Когда Енок вошёл, она подняла глаза и улыбнулась — теперь уже по-настоящему, хоть и слабо. — Привет, — сказала она. — Привет, — ответил он и сел на стул рядом с кроватью. Между ними повисла пауза. Он не знал, что говорить. Он вообще редко знал, что говорить в таких ситуациях. Поэтому он сказал то, что думал: — Я думал, ты мне не доверяешь. Когда ты попросила позвать Эмму, а не меня. Я думал, что сделал что-то не так. — Ты ничего не сделал, — сказала Лилли. — Я доверяю тебе. Больше всех. Просто… мне было стыдно. Ты парень. — Я читал об этом. Это нормально. Это часть взросления. Ничего стыдного. — Ты правда так думаешь? — Я никогда не вру. Она улыбнулась — той самой редкой улыбкой, которую он знал наперечёт. И от этой улыбки у него отлегло от сердца. — В приюте, — сказала она вдруг, и он замер, — нам ничего не рассказывали. Вообще ничего. Если что-то случалось — ты справлялась сама. Я не знала, что это… нормально. Он смотрел на неё, и в груди у него что-то сжималось. «В приюте». Она редко говорила о приюте. Почти никогда. И то, что она сказала сейчас, было больше, чем просто слова. Это было доверие. Настоящее. — Здесь не приют, — сказал он. — Здесь дом. — Я знаю, — ответила она. — Уже знаю. Вечером мисс Перегрин привела нового ребёнка. Это был мальчик по имени Миллард. Точнее, так его представила мисс Перегрин, потому что самого мальчика видно не было — только одежда висела в воздухе, и ботинки стояли на полу, и по тому, как они двигались, можно было догадаться, что внутри кто-то есть. — Дети, — сказала мисс Перегрин, — это Миллард. Он будет жить с нами. У него есть редкая способность — он невидим. Прошу вас помочь ему освоиться. Дети, конечно, тут же засыпали его вопросами. Хью хотел знать, видит ли Миллард сам себя в зеркале (ответ: да, но только себя, и это странно). Бронвин предложила привязать к нему колокольчик, чтобы знать, где он находится, и Миллард, судя по тому, как его воротник развернулся и уплыл в другой конец комнаты, обиделся. Эмма подошла к нему и сказала, что колокольчик — это глупость, и не надо его вешать, и Миллард, кажется, был ей благодарен, хотя и не сказал ни слова. Лилли тоже вышла поприветствовать новенького. Она выглядела уже лучше — всё ещё бледная, но спокойная. Она подошла к тому месту, где висела в воздухе рубашка Милларда, и тихо сказала: — Добро пожаловать. Я Лилли. Рубашка чуть качнулась. — Спасибо, — раздался голос из пустоты. — Эмма про тебя рассказала. Сказала, ты самая добрая. — Я не знаю, самая ли, — ответила Лилли с лёгкой улыбкой. — Но я рада, что ты здесь. Миллард ничего не ответил, но Еноку, наблюдавшему из угла, показалось, что пустой воротник чуть приподнялся — как будто его невидимый обладатель улыбнулся. Ночью Лилли сидела на подоконнике в коридоре, закутавшись в одеяло. Боль в животе почти прошла — отвар Эммы помог, — но сон всё равно не шёл. Она смотрела на звёзды и думала о прошедшем дне. О том, как испугалась. О том, как Эмма объяснила ей то, что должна была объяснить мать. О том, как Енок стоял за дверью и ждал. Она услышала его шаги раньше, чем он появился в коридоре. Он подошёл и сел на подоконник напротив. В руках у него была чашка. — Мисс Перегрин сказала, что это помогает при болях, — буркнул он, протягивая чай. Она взяла чашку. Их пальцы соприкоснулись — его тёплые и грубые от глины, её прохладные и тонкие. Он не отдёрнул руку. Она тоже. — Спасибо, — сказала она. — Да ладно. Они замолчали. Весна за окном была тихой и тёмной, только звёзды мерцали над морем, и где-то вдалеке кричала одинокая чайка. — Спасибо, что ждал, — сказала Лилли. — Я всегда жду, — ответил Енок и тут же пожалел об этом. Это прозвучало слишком откровенно. Но она не засмеялась. Просто кивнула и, помолчав, добавила: — Там, где я была раньше… никто не приносил чай. Он не спросил, где это «там». Не стал давить. Но что-то внутри него сжалось — туго, до боли. Он смотрел на неё — на её лёгкую улыбку, которая была как щит, — и вдруг понял: за этой улыбкой стоит что-то, о чём она никогда не говорит. Что-то тёмное. Что-то, что сделало её такой — тихой, не жалующейся, всегда готовой помочь и никогда не просящей ничего взамен. И он не знал, что именно. Но он знал, что она не расскажет. По крайней мере, не сейчас. Она прислонилась к его плечу. Он не шевелился. Смотрел на звёзды и думал о том, что взросление — это страшно. Но когда она рядом, уже не так страшно. А в кабинете мисс Перегрин всю ночь горел свет. Она сидела над бумагами, проверяла расчёты, чертила схемы. Временная петля была почти готова. Оставалось совсем немного — несколько месяцев, может быть, год. Но каждый день приближал её к цели. — Ещё чуть-чуть, — шептала она, глядя на пламя свечи. — Я спасу вас всех. Она ещё не знала, что спасение обернётся заточением. Что петля, созданная для защиты, станет клеткой. Что пройдут годы, десятилетия, и мир снаружи изменится до неузнаваемости, а они останутся прежними — вечными детьми в вечном доме на острове. Но всё это будет потом. А пока — пока она просто работала.