Тоска

Пётр прислонился спиной к ванне, уставившись в окно. Меж пальцев он медленно, сонно крутил почти опустевшую болотную бутылку, которой вот-вот предстояло откатиться в кучу ко всем остальным. Свет от свечей белёсой, с густой зеленцой мазнёй распространялся по помещению, ещё больше затуманивая и без того мутный взгляд. Ресницы слипались, переплетались верхние и нижние — глаза после моргания изо всех сил противились открываться. Что-то грохотало там, за окном, билось, как взрывы, как удары прикладами, как меткие выстрелы — в самое сердце, самое живое сердце… Билось больно, грозилось выбить хлипкое, прозрачное стекло. Стекло ведь почти как бумага, такое хилое, слабое. Даст себя пробить, вот и прилетит эта страшная, непрекращающаяся пуля Петру в голову. Он ведь подставляется, сидя вот так, у окна. Но сил встать не было. До рассвета оставались ещё часы. Бесчисленные, тягучие, угрюмые часы… А может, на Мансарду обрушилась полярная ночь, такая долгая, что месяцами будет висеть за окном и прятать под своим чёрным балдахином солнце. И будет бело-зелёное расплывчатое сияние, едва-едва видное, растекаться мазками по этому бесконечному полотну неба, видному в узкое окошко… И какая тоска брала при мысли об этом! Какая тоска… Такая, что и никакого рассвета дожидаться уже не хотелось. Бледные брови нахмурились, тонкие губы сжались в линию. Из-под припухших, отяжелевших век высунулись две солёные капли тоски и сползли по запавшим, раскрасневшимся щекам. Пётр отвернулся от окна, подобрал к себе ноги поближе. Сквозь пелену Пётр расслышал чьи-то лестничные шаги. Выпустил бутылку из рук, обернулся беспокойно: — Брат? Брат, ты? Но это была она. Высокая, фарфоровая, в сатиновом чёрно-гранатовом платье, что до пола струилось безупречными волнами вдоль её длинных изящно очерченных ног. Она едва заметно повела обнажёнными плечами, в очередной раз привлекая внимание к их мягкому скату, к почти балетной шее, к выраженным ключицам и аккуратной ложбинке меж грудей, видной в вырез декольте — так уж удобно упал бледный свет. Фигура её самым чётким образом вырисовывались в тумане помещения. Шагов больше не было слышно. Мария воздушной, неспешной, кошачьей, хищной походкой подходила ближе и ближе, не издавая ни звука, даже не шурша юбкой… Пётр поднялся, придерживаясь за край ванны и находя безумно унизительной свою неспособность держаться перед нею на ногах ровно. Его собственные ноги, казалось, уходили куда-то далеко вниз, и тело раскачивалось, как бескостный стебель борщевика на ветру. Её тёмно-алые губы изогнулись в насмешливой улыбке. Она медленно, неторопливо подошла совсем близко. — Это ты, Мария… Зачем ты пришла? Откуда… Как же ты догадалась, что я ждал? — Ты не можешь вспомнить. Как очаровательно. — Нет, я не могу… Я так хотел тебя видеть. Слышать. Мария… Ты обещала прийти? — Тебе никто, никогда, ничего не обещал. — Врёшь, — чуть слышно отозвался Пётр, гляд, как зачарованный, в её хрустальные голубые глаза, пронзительные восьмиконечные звёзды, обрамлённые густыми чёрными завитками ресниц, такие чёткие и яркие против размыленной действительности, терявшейся где-то на периферии. — Мне незачем тебе врать. Ты врёшь себе сам, мой милый, и врёшь так самозабвенно… Она замолчала; голос её растворился в пространстве, рассыпался, как только Пётр соединил слова в связную мысль и произнёс: — Ты права… Ты никогда не отличалась подлостью, — его пальцы наконец оторвались от кромки ванны, ноги обрели относительную устойчивость. Мария стояла так близко, что одним осторожным движением Пётр смог дотянуться до неё и положить руки на её фарфоровую талию, — От тебя пахнет вишней… и корицей. — Не от меня. — Разве? От кого же тогда? Мария с укоризной поглядела на него из-под длинных ресниц. Она казалась такой настоящей, такой осязаемой под нетвёрдыми пьяными пальцами. А потом взяла — и исчезла, стоило только моргнуть, задержаться ненадолго в холодном тёмно-синем киселе под тяжёлыми веками. Глаза приоткрылись и слепо, утомлённо уставились в мыльную пустоту; руки неудобно, неприятно склеились в замок. — Разве это не подлость? — удивился, вздохнул Пётр. Он сошёл — медленно отшатнулся — с места, где стоял прежде, огляделся, как будто надеясь ещё найти Марию. Попытка, к сожалению, не увенчалась успехом; зеленоватая стеклянная дымка поглотила пространство, полузаметно пропуская сквозь себя силуэты мебели и чёрные линии чертежей на стенах. Пётр снова долго, липко моргнул, шагнул к подоконнику и обессиленно присел на край, привычно ссутулившись, бессознательно вслушиваясь в стрельбу ливня за окном.