Боги которые забыли страх

Выследить Фаэруна до его логова оказалось проще, чем бороться с его отражениями. Бог не прятался. Он дематериализовался. Его сознание растворилось в самом феномене отражения на Стеклянных Равнинах. Чтобы с ним взаимодействовать, нужно было не найти место, а создать условие. Условие идеального, пустого зеркала, способного отразить саму суть, а не форму. Леон знал, куда идти Сердце Солончака, «Око Ночи». В безлунную ночь это место превращалось в абсолютно гладкую, чёрную, как обсидиан, поверхность, отражавшую только звёзды. Это было гигантское зеркало, направленное в космическую пустоту. Идеальный алтарь для бога, забывшего, как отражать что-либо, кроме небытия. Но идти туда с грузом собственных сомнений, страхов, ярости было самоубийством. Фаэрун использовал их как оружие. Нужна была не просто защита. Нужна была непроницаемость. Импульс Леона был силён, но груб. Ему нужен был тонкий, прочный щит, способный отразить не атаку, а само влияние. Он готовился методично, как учил Антарес. Изучил слабые места в паттернах пешек. Подготовил ментальные заклинания-фильтры на языке Ксилоф-Нор, чтобы его мысли не зацикливались. Наточил клинки, нанёс на них дополнительные руны стабилизации. Но чего-то не хватало. Чувствовалась щель в доспехах, уязвимость не разума или тела, а души. Именно туда целился Фаэрун. Вечером перед выступлением к Сердцу Солончака Леон брёл по окраине последнего поселения у равнин, проверяя снаряжение. Его взгляд упал на заброшенную, покосившуюся хижину лудильщика. Дверь висела на одной петле. Внутри царила тьма. Но что-то позвало его. Не голос. Ощущение. Такое же, как перед дверью в Лабиринт Забытых Правил. Ощущение порога. Он вошёл внутрь. Пахло пылью, ржавчиной и… сухими травами. Неожиданный запах для кузницы. В глубине, за разваленным горном, он увидел не стену, а свечение. Мягкое, золотистое, исходящее из… двери. Двери, которой не должно было быть. Простой, деревянной двери с железной ручкой, встроенной в каменную кладку задней стены. Его рука сама потянулась к ручке. Он повернул её и шагнул вперёд. Он не вышел на улицу. Он перешагнул порог и оказался в знакомой комнате с камином, где горели сгустки света. Воздух пах озоном, сухой землёй и… чем-то сладковатым, лекарственным. Каира стояла у стола, над глиняной чашей, в которой чтото тихо кипело без огня, испуская пары цвета лунного света. Она обернулась. На её лице не было удивления. — Вовремя, — просто сказала она. Её глаза оценили его собранность, напряжение в плечах, твёрдую линию губ. И увидели ту самую щель, которую он чувствовал. — Он силён в пустоте. Твоя сила, твоя ярость, даже твоя надежда — всё это мишени. Он заставит тебя сомневаться во всём, даже в том, ради чего идешь. — Я готовлюсь, — сказал Леон, но голос его выдавал неуверенность. — Недостаточно, — Каира подошла к нему. В её руках была плоская кисть из какого-то звериного волоса. — Ты должен стать зеркалом, которое не отражает. Поверхностью, которая возвращает лишь то, что на неё направлено, не впуская внутрь. Для этого нужно не блокировать. Нужно… запечатать на время свою глубину. Она махнула рукой, и его рубаха расстегнулась сама, упав к его ногам. Леон не смутился. В этом месте, перед ней, это было естественно. Он стоял перед ней, его тело, покрытое синими рунами викингов и бледными шрамами от ран, было открыто. Каира обмакнула кисть в чашу. Субстанция внутри была не жидкостью, а чем-то вроде жидкого серебра и света. Она начала наносить её на его кожу. Не поверх его рун, а между ними. Создавая новый, поверхностный слой узора. Каждое прикосновение кисти было прохладным и жгучим одновременно. Он чувствовал, как смесь впитывается, не в кровь, а в самый верхний слой его ауры, его метафизического присутствия. — Это «Сплав Забвенной Поверхности», — тихо объясняла она, её движения были точными и быстрыми. — Он не даст его взгляду проникнуть внутрь тебя. Твои эмоции, твои воспоминания, даже твой импульс — для внешнего взора они станут просто гладкой стеной. Ты будешь думать, чувствовать, действовать как обычно. Но для Фаэруна ты будешь пустым пятном. Чёрным зеркалом. Он не увидит в тебе ничего, что мог бы использовать против тебя. Это продлится до рассвета. Она рисовала сложные, геометрические знаки, отдалённо напоминающие древние первознаки, но более простые, практичные. Знаки неприступности, неотразимости, тишины. Они ложились на его грудь, спину, руки, шею, образуя серебристую паутину поверх его синих татуировок. Леон стоял, покорный, чувствуя, как под её прикосновениями внутренняя дрожь, тревога, все сомнения затихают, словно их накрыли звуконепроницаемым покрывалом. Он был внутри. Он всё чувствовал. Но это больше не рвалось наружу, не металось. Когда она закончила, он выглядел, как статуя из серебра и сапфира. Он вздохнул, и дыхание стало ровнее, глубже. — Спасибо, — сказал он, глядя ей в глаза. Она отложила кисть, её лицо было серьёзным. — Это не гарантия. Это шанс. Он всё ещё могущественен. Если он поймёт, что не может проникнуть внутрь, он попытается разбить скорлупу. Будь готов к прямому натиску отчаяния. — Я готов. Они стояли друг напротив друга в тишине комнаты. Гул из чаши затих. И в этой тишине всё несказанное между ними повисло в воздухе, густое и тяжёлое. Леон посмотрел на неё — на эту женщину, которая плела судьбы, но дрожала за него. Которая открыла ему дом там, где у него никогда не было дома. Которая дала ему не только знания, но и это невыразимое, опасное чувство. Он сделал шаг вперёд. Каира не отступила. Её тёмные глаза смотрели на него без страха, с той же тревожной нежностью, что и во сне. Он медленно, давая ей время отшатнуться, наклонился и поцеловал её. Это был не страстный поцелуй. Это было обещание. Тихое, твёрдое. Прикосновение губ, в котором было всё благодарность, признание той связи, что их опутала, и клятва. Она ответила на поцелуй, коротко, но искренне, её пальцы легли на его щёку, уже покрытую серебристым узором. Когда он оторвался, её глаза блестели. — Возвращайся, — прошептала она. — Не как герой. Как… человек. Которому есть куда вернуться. Рения ждёт новых узоров на ковре. А я… я устала штопать дыры в полотне, которые оставляешь ты. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он взял её руку, прижал на мгновение к своим губам, чувствуя тепло её кожи сквозь прохладу заклинания. Затем он развернулся и направился к двери, из которой пришёл. Он не оглянулся. Он нёс её поцелуй и её защиту на своих губах и на коже. Теперь у него был не только камешек в кармане. У него был щит из её заботы и клятва на возвращение. Дверь привела его обратно в хижину лудильщика. Была глубокая ночь. Время безлуния. Он вышел наружу, и серебристые руны на его теле слабо светились в темноте, как отражение далёких звёзд. Он посмотрел в сторону Сердца Солончака и пошёл. Его шаг был твёрдым. Его разум был чистым. Его сердце, теперь надёжно спрятанное под «Сплавом Забвенной Поверхности», билось ровно и мощно. Он шёл на встречу с богом-зеркалом, неся в себе не только голод ученика и ярость изгоя, но и тихое, непоколебимое тепло домашнего очага, который он поклялся защитить. Теперь у него было, что терять. И это делало его опаснее, чем когда-либо.