Миниатюра №3

Лере было сорок лет, и это был возраст, когда женщина уже не объясняет никому, почему она одна, а просто живет, как живет, и пусть весь мир, у которого, видите ли, накопилось столько мнений на этот счет, идет лесом вместе со своими расспросами и сочувственными взглядами. Последние отношения, длившиеся три года и закончившиеся восемь месяцев назад с характерной для всех долгих историй смесью облегчения и опустошенности, вымотали ее настолько основательно, что она теперь воспринимала само слово «влюбленность» примерно так же, как воспринимала бы предложение прыгнуть с парашютом, теоретически возможно, практически нет ни малейшего желания, и вообще кто все эти безумцы, которые добровольно на это идут. Вечер пятницы она планировала провести в кафе на углу Бассейной и какой-то другой улицы, название которой она никогда не запоминала, потому что улица была так себе, зато кафе там стояло отличное, с тяжелыми деревянными столами, которые скрипели под локтями с приятной основательностью, с лампами, дающими самый теплый желтый свет, от которого даже усталое лицо в зеркале туалета выглядит сносно, и с неизменным запахом корицы, который шел то ли от выпечки, то ли от какой-то ароматической свечи, которую владелица упорно жгла на стойке, несмотря на то что в кафе и без того было довольно тепло от кофемашины и людского дыхания. Подружка, с которой она договорилась встретиться, звалась Олей, работала в чем-то связанном с логистикой, о чем сама толком не могла объяснить за все годы их дружбы, и обладала редким даром превращать любой, даже самый скучный рассказ в историю, ради которой стоило прерывать важные дела. Они дружили еще со времен, когда обеим было чуть за двадцать и казалось, что жизнь — это что-то вроде эскалатора, который сам несет тебя наверх, стоит только встать на нужную ступеньку, а потом обе синхронно поняли, что эскалатор давно сломан, и теперь приходится идти пешком, да еще и тащить на себе чужие сумки. — Ты выглядишь, будто только что закончила читать договор о страховании жизни, — сказала Оля, усаживаясь напротив и снимая куртку размашистым жестом, который всегда выглядел так, будто она сбрасывает с себя целый рабочий день, словно змея сбрасывает кожу, только без особой грации и с риском задеть соседний столик. — Я просто устала, — ответила Лера, и слово «устала» в ее устах звучало настолько привычно, что она сама уже не была уверена, имеет ли оно еще какой-то конкретный смысл или превратилось в подобие фонового шума, которым она отмахивается от любых дальнейших вопросов. — Усталость — это новая молодость, — философски заметила Оля, разворачивая меню с серьезностью, будто перед ней лежал не список напитков, а какой-то важный государственный документ. — Раньше говорили «я молода и прекрасна», а теперь все говорят «я устала», и это, по сути, одно и то же по уровню драматизма. Они сделали заказ, Лера взяла бокал красного, потому что вечер был именно того сорта, когда хочется чего-то терпкого и взрослого, а Оля заказала какой-то коктейль с длинным названием, в котором фигурировали и базилик, и грейпфрут, и еще что-то, отчего официантка переспросила название дважды, и пока они ждали напитки, разговор естественным образом перетек на ту территорию, на которую переходит любой разговор двух подруг за сорок, если им вообще есть, что сказать друг другу, то есть на территорию работы, родителей, общих знакомых и того, что бы изменить в жизни, если бы оно вдруг взялось меняться по первому требованию. Именно в этот момент, когда Оля рассказывала длинную и абсолютно непонятную историю про какого-то начальника, который требовал отчет «не в Excel, а нормально», к их столику подошел мужчина. Точнее, к их столику подошло нечто, что хотело быть мужчиной с той же настойчивостью, с какой подросток хочет быть взрослым, то есть очень старательно, очень заметно и с легким перебором в деталях. На нем был пиджак цвета темного шоколада, явно купленный в расчете произвести впечатление, а не в расчете быть удобным, под пиджаком рубашка, застегнутая на одну пуговицу больше, чем требовала бы естественная мужская небрежность, а волосы были собраны в низкий хвост, что само по себе ничего не значило, потому что мужчины с хвостами давно перестали быть редкостью, но что-то в общей сборке этого образа, в развороте плеч, слишком прямом и слишком отрепетированном, в том, как двигались руки, словно их специально учили занимать больше пространства, чем им было нужно от природы, подняло у Леры внутри тихий звоночек, который у нее всегда звонил, когда что-то было не совсем тем, чем оно пыталось казаться. — Добрый вечер, — произнес мужчина голосом, явно поставленным на нижний регистр с тем же усердием, с каким школьники понижают голос на экзамене по физике, надеясь, что басом можно компенсировать незнание формул, — простите, что прерываю, но не мог не подойти. Меня зовут Максим. Лера, которая за свою сорокалетнюю жизнь успела повидать достаточно разных людей, включая нескольких женщин, осознанно носивших мужскую одежду по велению собственной идентичности, и которая ни секунды не считала это чем-то, заслуживающим осуждения или особого внимания, поняла в течение примерно трех секунд, что перед ней стоит женщина, которая выдает себя за мужчину не потому, что так чувствует себя правильно, а потому что зачем-то решила разыграть целое представление, и единственный вопрос, который у нее по-настоящему возник, был не «кто ты», а «зачем тебе это», и этот вопрос оказался куда интереснее, чем перспектива вежливо отшить случайного незнакомца и вернуться к разговору об Excel-таблицах начальника Оли. — Добрый вечер, Максим, — сказала Лера, и в ее голосе не было ни малейшего намека на то, что она уже разложила всю ситуацию по полочкам, как раскладывают конструктор, чтобы понять, откуда взялась лишняя деталь. Оля, которая тоже что-то такое почувствовала, но решила тактично промолчать и насладиться зрелищем, откинулась на спинку стула с видом человека, купившего лучшие места в театре. — Не буду вас задерживать долго, — продолжил «Максим», слегка проводя рукой по волосам жестом, который, видимо, считался у него образцово-мужским, хотя на деле выглядел как нечто, позаимствованное из не самого удачного сериала про бандитов девяностых, — просто увидел вас от барной стойки и подумал, что было бы преступлением не подойти. Вы позволите угостить вас чем-нибудь? — У меня уже есть вино, — заметила Лера, кивая на свой бокал с той вежливой невозмутимостью, с которой обычно сообщают о наличии полиса медицинского страхования, — но за предложение спасибо. — Тогда, может быть, следующий бокал, — не отступал «Максим», и в этой настойчивости было что-то одновременно трогательное и комичное, потому что настоящие мужчины, по многолетним наблюдениям Леры, обычно либо отступают после первого вежливого отказа, либо переходят в режим навязчивости, лишенный какого бы то ни было обаяния, тогда как этот персонаж явно работал по какому-то выученному сценарию, где каждая реплика была заготовлена заранее и теперь произносилась с легким, почти незаметным запозданием, будто говорящий мысленно сверялся с конспектом. — Хорошо, — неожиданно для Оли, которая ожидала немедленного отказа, ответила Лера, — присаживайтесь, Максим. Расскажете, чем вы занимаетесь, пока ждем следующий бокал. В голове у нее, впрочем, в этот момент происходило нечто совершенно другое, нежели простое гостеприимство: она уже прикидывала, сколько времени потребуется этой решительной особе, чтобы выдать себя окончательно, то ли неловким движением, то ли случайно проскользнувшим женским местоимением в рассказе о себе, то ли просто тем неизбежным моментом, когда поддерживать чужую личность становится физически утомительнее, чем оставаться собой, и эта мысль приносила ей куда больше удовольствия, чем принесло бы простое и предсказуемое отшивание навязчивого незнакомца. «Максим» сел, аккуратно подвинув стул с преувеличенной заботливостью, с которой неопытные актеры изображают джентльменство, явно вычитанное из какого-то руководства, и Лера, разглядывая его, точнее, ее лицо при более ярком свете лампы над столиком, отметила, что грим был наложен умело: легкая тень, имитирующая щетину в районе подбородка, была нарисована аккуратно, почти художественно, а брови, чуть более прямые и жирные, чем обычно бывают у женщин, явно были подкорректированы карандашом, и весь этот труд вызывал у нее не раздражение, а что-то вроде уважения к проделанной работе, потому что человек, очевидно, готовился к вечеру не пять минут перед зеркалом, а с серьезностью человека, идущего на собеседование в крупную корпорацию. — Я работаю в сфере инвестиций, — сообщил «Максим» тоном, каким люди обычно сообщают о работе в сфере инвестиций, желая произвести впечатление, не вдаваясь при этом в подробности, которые могли бы выдать полное отсутствие реального понимания предмета, — а вы? — Я работаю с людьми, — ответила Лера со всей возможной неопределенностью, какую только можно было вложить в эту фразу, потому что, во-первых, это было правдой в каком угодно смысле, а во-вторых, ей не было ни малейшего желания раскрывать незнакомцу, точнее, незнакомке, какие бы то ни было подлинные сведения о собственной жизни, пока та сама продолжала играть в шпионов с переменным успехом. — Загадочно, — заметил «Максим», явно довольный таким ответом, и потянулся к бокалу воды, который принесла официантка вместе с обещанным вином, причем потянулся той рукой, на которой, как успела заметить Лера, виднелся след от давно снятого кольца — тонкая полоска кожи чуть светлее остальной, и эта деталь почему-то показалась ей самой человечной из всего вечера, потому что она говорила о какой-то реальной жизни за пределами этого вечернего представления, о жизни, в которой кто-то когда-то носил кольцо и потом его снял, и неважно, было это кольцо обручальным или просто украшением, оно говорило о прошлом, которое существовало независимо от того, кем притворялся сейчас его обладатель. Оля, до этого молчавшая с подозрительной для нее самой выдержкой, решила вступить в разговор с расчетливым лукавством, которое всегда отличало ее манеру вести беседу, когда она чуяла, что назревает что-то интересное. — А скажите, Максим, — произнесла она с интонацией человека, задающего вопрос на собеседовании, — вам нравится наше кафе? Вы здесь часто бываете? — Время от времени, — ответил «Максим» с легкой улыбкой, явно не подозревая, что вопрос был с подвохом, — здесь хорошая атмосфера. Спокойно. — А что вы обычно заказываете, когда приходите один? — продолжила Оля, и в ее голосе появилась та особая мягкость, с которой опытные следователи задают самые опасные вопросы. «Максим» на секунду замешкался, настолько незаметно, что заметить это могла, наверное, только Лера, которая уже целенаправленно наблюдала за каждым его, точнее ее, движением, а потом ответил: — Эспрессо, как правило. Скромно. — Скромно, — со вкусом повторила Оля, явно наслаждаясь происходящим, — это по-мужски. Лера под столом легонько пнула Олю носком туфли, что должно было означать что-то среднее между «прекрати немедленно» и «продолжай, мне нравится», и поскольку Оля знала ее достаточно давно, чтобы расшифровывать оба сигнала одновременно, она просто улыбнулась шире и сделала глоток своего коктейля с базиликом и грейпфрутом, явно готовясь насладиться продолжением представления. Разговор тем временем потек дальше, и «Максим» начал рассказывать о некой сделке, которая «недавно почти провалилась, но он лично спас положение», и в этом рассказе было столько общих слов: «рынок», «риски», «партнеры», «переговоры» и так мало конкретики, что Лера про себя подумала, что слушает не историю о реальном случае из жизни, а скорее краткий пересказ статьи из глянцевого журнала о том, как должен выглядеть успешный мужчина, причем статьи, написанной кем-то, кто сам никогда не работал ни в каких инвестициях, а просто видел это слово достаточно часто, чтобы запомнить его как символ респектабельности. «Какая прелесть, — подумала она, отпивая вино и стараясь не выдать ни единым движением лица степень своего внутреннего веселья, — она нарядилась в целый образ успешного мужчины, нарисовала себе щетину, отрепетировала голос, и все это для того, чтобы рассказывать байки о несуществующих сделках двум женщинам, одна из которых уже все поняла, а вторая просто наслаждается зрелищем, как наслаждаются хорошим сериалом, который наконец-то нашли после долгих поисков на стриминговых платформах». Вслух же она сказала: — Звучит напряженно. У вас, наверное, совсем не остается времени на личную жизнь. Это был тонкий, почти хирургически точный вопрос, и она задала его с той невинной заботливостью, с которой обычно интересуются здоровьем чужой собаки, прекрасно зная, что именно сейчас «Максиму» предстоит выбрать, в какую сторону вести легенду дальше то ли изображать одинокого трудоголика, то ли неожиданно выдать какую-то деталь, которая принадлежит совершенно другой, настоящей жизни. — Личная жизнь — это, скорее, роскошь, которую я себе пока не позволяю, — ответил «Максим» с той тяжеловесной серьезностью, с которой люди в плохих фильмах произносят фразы о жертвах ради карьеры, — слишком много дел. Слишком много ответственности. — Бедняжка, — пробормотала Оля себе под нос, делая вид, что поправляет салфетку, и Лера снова почувствовала острое желание расхохотаться в голос, но сдержалась, потому что вечер только начинался, и портить такое тщательно выстроенное представление преждевременным разоблачением казалось ей едва ли не кощунственным. Она решила, что должна узнать больше не из праздного любопытства, хотя любопытство, безусловно, присутствовало в немалой степени, а из того особого, чисто профессионального интереса, который испытывает человек, обнаруживший рядом с собой нечто редкое и тщательно сделанное, вроде искусной поддельной картины, которую хочется не разоблачить с порога, а сначала внимательно рассмотреть, оценить мастерство кисти, понять, какой художник стоял за этим обманом и что заставило его взяться за подделку именно этого, а не какого-то другого полотна. Запах в кафе тем временем менялся вместе со временем суток: к утренней корице добавился более плотный, теплый аромат жареного кофе, который шел волнами каждый раз, когда бариста за стойкой включала кофемашину, и где-то на заднем плане едва уловимо пахло свежим хлебом: кухня, очевидно, начинала готовить что-то к ужину, — и весь этот многослойный, уютный запах создавал эффект защищенности, который заставляет людей засиживаться в подобных местах часами, забывая о времени и о том, что дома их ждут немытая посуда и нераспечатанные счета. — А вы давно знаете друг друга? — спросил «Максим», обращаясь уже к обеим женщинам сразу, видимо, решив, что пора расширить круг внимания, чтобы не выглядеть слишком сосредоточенным на одной Лере. — Целую вечность, — ответила Оля с гордостью человека, рассказывающего о выслуге лет, — мы дружим с тех времен, когда юбки были еще короче, а проблемы еще наивнее. — Это прекрасно, — заметил «Максим» с интонацией, с которой произносят фразы, вычитанные из мотивационных постов, — настоящая дружба редкость в наше время. — О да, — подхватила Лера, чувствуя, как ее собственное чувство юмора начинает разгоняться, словно мотор, который долго стоял на холоде, а теперь наконец прогрелся, — особенная редкость, найти человека, который тебя по-настоящему понимает. Без всякого притворства. Она произнесла это с совершенно невинным лицом, глядя прямо на «Максима», и в этот момент в его, точнее ее, глазах что-то едва заметно дрогнуло, как дрожит поверхность воды от далекого, почти неощутимого подземного толчка, и Лера поняла, что ее реплика была услышана и принята именно так, как она хотела, не как разоблачение, а как тонкий укол, смысл которого собеседница, видимо, уловила, но решила пока проигнорировать, продолжая сохранять спокойствие с упорством человека, идущего по канату. «Максим» прокашлялся слишком резко, слишком театрально, явно стараясь вернуть себе утраченное на секунду равновесие и сказал: — Полностью согласен. Притворство это, в принципе, не мое. Это было сказано с такой серьезностью, с таким полным отсутствием иронии по отношению к самому себе, что Оля под столом схватила Леру за руку, явно из последних сил сдерживая смех, а Лера, которая в этот момент испытывала что-то вроде восхищения чужой дерзостью, смешанного с почти материнским желанием не дать этой дерзости разбиться о собственную нелепость слишком рано, ответила со всей возможной мягкостью: — Это сразу видно. У вас очень… естественная манера держаться. Слово «естественная» она произнесла с той легчайшей паузой перед ним, которая придает простому слову совершенно другой, многослойный смысл, доступный только тому, кто внимательно слушает, и она не была уверена, заметила ли это «Максим» или пропустила мимо ушей, но в любом случае продолжение вечера обещало быть значительно интереснее, чем она рассчитывала, когда выходила из дома в простом черном платье, надетом исключительно для того, чтобы порадовать себя, а не кого-то еще. Разговор продолжился, теперь «Максим», явно желая закрепить успех, начал расспрашивать Леру о ее увлечениях, и она, отвечая полуправдой, наблюдала за тем, как ее собеседница пытается одновременно поддерживать беседу, держать осанку, следить за тембром голоса и не забывать про детали своей легенды, и весь этот многозадачный цирк, разворачивающийся перед ней за соседним стулом, доставлял ей то редкое, почти забытое за последние месяцы чувство живого интереса к происходящему, которое не имело никакого отношения к романтике, но имело самое непосредственное отношение к тому ощущению, что вечер вышел далеко за пределы привычной скуки пятничных посиделок. Разговор покатился дальше, и «Максим», явно ободренный тем, что обе женщины слушают его с подозрительным вниманием, принял эту тишину за восхищение, а не за то, что было на самом деле, и начал рассказывать историю про яхту, которую он «чуть не купил прошлым летом, но в итоге передумал», и в этой истории фигурировали и какой-то остров, и какие-то партнеры, которые «отговорили в последний момент», и было в этом рассказе столько же конкретики, сколько в прогнозе погоды на полгода вперед, то есть совершенно никакой, а только общие фразы, нанизанные друг на друга с той интонационной уверенностью, которая обычно заменяет людям отсутствие реального опыта. — А почему передумали? — спросила Лера с самым искренним интересом, на какой была способна, отпивая вино и наблюдая, как ее собеседница на секунду замирает, явно прокручивая в голове, какую часть легенды доставать из условного внутреннего сундука с заготовками. — Здравый смысл, — ответил «Максим» с той весомостью, с которой произносят слова, призванные закрыть тему без дальнейших уточнений, — яхта это, по сути, дыра в воде, в которую сливаешь деньги. Красивая, но дыра. — Очень мудро, — заметила Оля, и в ее голосе прозвучало столько неподдельного восхищения, что Лера снова была вынуждена сделать вид, будто рассматривает что-то крайне увлекательное в своем бокале, лишь бы не расхохотаться в открытую. Разговор продолжился еще на несколько тем — погода, вечный спор о том, открывать ли окна в офисе зимой, и неожиданно глубокое для случайной беседы рассуждение «Максима» о том, что современным мужчинам «приходится быть сильными за двоих», — и Лера, слушая все это, поймала себя на мысли, что вечер вышел значительно интереснее, чем она рассчитывала, потому что наблюдать за тем, как человек тщательно строит образ, в который сама не до конца верит, оказалось куда увлекательнее, чем выслушивать комплименты от настоящего мужчины, искренне уверенного в собственной неотразимости. Именно в этот момент дверь кафе открылась, впуская внутрь облако уличного воздуха: прохладного, пахнущего то ли скорым дождем, то ли просто вечерним городом, и в кафе вошла Светка, третья участница их давней дружеской компании, известная своей способностью появляться именно тогда, когда происходит что-то интересное, словно у нее имелся какой-то внутренний радар, настроенный исключительно на чужие любопытные ситуации. — Девочки! — воскликнула Светка, направляясь к их столику с неудержимым энтузиазмом, который у нее не угасал ни при каких обстоятельствах. — А я гадала, куда вы сегодня запропастились! Она остановилась на полпути, заметив незнакомого мужчину за их столом, и выражение ее лица мгновенно сменилось на вопросительно-восторженное, с которым подружки обычно реагируют на присутствие потенциального романтического интереса у одной из своих. — О, — произнесла она с интонацией, в которой смешались удивление и явное предвкушение последующего допроса, — а это кто у нас тут? — Максим, — представился «Максим», поднимаясь со стула с отрепетированной галантностью, ради которой явно было пересмотрено немало фильмов про джентльменов прошлых эпох, — приятно познакомиться. — Светлана, — ответила Светка, окидывая его взглядом, в котором читалось столько разнообразных вопросов одновременно, что Лера мысленно поставила своей подруге высший балл за выдержку, потому что Светка обычно не отличалась способностью держать мысли при себе дольше пяти секунд. «Максим» же, очевидно, почувствовав, что прибытие третьего человека меняет всю расстановку сил за столом и грозит увеличить количество внимательных взглядов до уровня, при котором поддерживать легенду станет заметно сложнее, выбрал ту единственно верную тактику, которая в подобных случаях позволяет уйти красиво, не теряя лица. — Не буду мешать вашей встрече, — произнес он с легким полупоклоном, в котором было что-то почти театральное, словно он только что вспомнил, что джентльмены умеют не только подходить, но и вовремя удаляться, — был очень рад знакомству. — Взаимно, — ответила Лера с той безупречной вежливостью, за которой невозможно было разобрать ничего, кроме самой вежливости, хотя внутри у нее все происходящее продолжало вызывать почти физическое веселье. «Максим» кивнул всем по очереди, задержав взгляд на Лере на долю секунды дольше, чем того требовали обычные правила прощания, и направился к выходу мимо барной стойки, и Светка, едва он отошел на достаточное расстояние, тут же наклонилась вперед с тем заговорщическим видом, который не предвещал ничего, кроме шквала вопросов. — Так, рассказывайте, — потребовала она, понижая голос до того театрального шепота, который слышен на весь зал лучше, чем обычная речь, — кто это и почему вы обе делаете вид, что не происходит ничего особенного? — Потому что не происходит, — невозмутимо ответила Лера, отпивая вино с видом человека, абсолютно не намеренного делиться никакими подробностями раньше времени. — Лерка, у тебя на лице написано, что происходит что-то особенное, — заметила Светка, и Оля за столом активно закивала, явно поддерживая это наблюдение всем своим существом. — Расскажу позже, — пообещала Лера, понимая, что вечер с тремя подружками за одним столом не лучшее место для подробного разбора того, что она про себя уже успела назвать «оперой переодеваний», — а пока, что будешь пить? Разговор плавно перетек в привычное русло, троица обменивалась новостями, обсуждала чьи-то общие знакомые истории, и время от времени Лера ловила на себе вопросительный взгляд Оли, явно намекавший на то, что подробный разбор полетов еще впереди, и спустя какое-то время, когда вино было почти допито, а беседа перешла на тему отпусков, которые никто из них так и не успел спланировать, Лера поднялась из-за стола, сообщив, что отойдет в уборную, и направилась через зал, минуя барную стойку и угловой столик, за которым недавно сидел «Максим». Уборная находилась в дальнем конце кафе, за небольшим коротким коридором, стены которого были оклеены старыми афишами каких-то джазовых концертов, и именно в этом коридоре, у входа в само помещение, ее ждал «Максим», прислонившись плечом к стене с тем расчетливо небрежным видом, который, очевидно, должен был выглядеть случайным, но был подготовлен заранее с не меньшей тщательностью, чем весь остальной образ за этот вечер. — Простите, что подстерегаю вас вот так, — произнес он, слегка отступая от стены и выпрямляясь, — не хотел говорить при подругах. — Подстерегаете, — повторила Лера с легкой улыбкой, останавливаясь на безопасном расстоянии, достаточном для того, чтобы разговор не выглядел слишком интимным для случайного коридора возле уборной, — звучит почти как преступление. — Это было неудачное слово, — он улыбнулся в ответ, и в этой улыбке мелькнуло что-то по-настоящему неуверенное, мимолетная трещина в тщательно выстроенном образе, которую он немедленно постарался спрятать обратно за привычную галантность. — Я хотел спросить, могу ли я завтра снова застать вас здесь. — Завтра, — Лера слегка наклонила голову, разглядывая его лицо при более резком свете коридорной лампы, где грим был виден чуть отчетливее, чем в мягком освещении основного зала, и эта деталь почему-то добавляла всей сцене особой, почти трогательной хрупкости. — Я буду здесь с семи вечера, — сказал он, и в его голосе появилась та осторожная надежда, которая всегда выдает человека куда сильнее любых слов, потому что интонацию, в отличие от грима и пиджака, подделать значительно сложнее, — и если вы захотите продолжить наше знакомство, я буду очень рад. Лера на секунду задержала взгляд на его лице, мысленно взвешивая весь этот вечер: нелепую щетину, выученные истории про яхты и инвестиции, тонкую полоску незагорелой кожи на месте снятого кольца, и этот странный, почти подростковый трепет в голосе человека, который, очевидно, готовился к сегодняшнему представлению не один час, и вместо того, чтобы сказать что-то разоблачающее, что само просилось на язык, она просто кивнула с той же безупречной невозмутимостью, с которой держалась весь вечер. — Возможно, я приду, — ответила она, и в этом «возможно» было ровно столько неопределенности, сколько требовалось, чтобы не дать ни обещания, ни отказа, а оставить все на волю завтрашнего дня, который, как она уже понимала, обещал быть значительно интереснее, чем она могла предположить еще вчера. — Тогда до завтра, — сказал «Максим» со сдержанной радостью, которую не сумел до конца спрятать за привычной маской спокойствия, и, слегка склонив голову на прощание, направился к выходу, оставляя Леру одну в коридоре с афишами джазовых концертов, под тихий гул голосов из основного зала и запах корицы и свежего кофе, который теперь, кажется, прочно поселился в ее памяти вместе со всем этим нелепым, странным и неожиданно живым вечером.