Миниатюра №3

Весь следующий день прошел для Леры под особым внутренним аккомпанементом, который обычно сопровождает мысли о чем-то, в чем сама себе боишься признаться слишком рано, она занималась обычными субботними делами, разбирала почту, созванивалась с матерью, ходила в магазин за продуктами, которые потом благополучно забыла половину дома, и весь этот день где-то на задворках сознания крутилась вчерашняя сцена в коридоре возле уборной, голос с осторожной надеждой, тонкая полоска незагорелой кожи на безымянном пальце и слово «возможно», которое она произнесла сама, и которое теперь настойчиво требовало какого-то решения. К пяти часам вечера она поймала себя на том, что уже минут двадцать стоит перед открытым шкафом, разглядывая вещи с сосредоточенностью, с какой обычно изучают документы перед важным собеседованием, и эта сосредоточенность сама по себе показалась ей подозрительной, потому что человек, которому действительно все равно, не станет перебирать половину гардероба ради случайной встречи со вчерашней ряженой незнакомкой. «Я просто иду посмотреть, чем закончится эта комедия», — сказала она себе, доставая светлый джемпер из мягкой шерсти, который сидел на ней свободно, ровно настолько, чтобы выглядеть небрежно и продуманно одновременно, и присоединяя к нему темные джинсы, которые она надевала, когда хотела выглядеть так, будто вообще не одевалась специально, а просто взяла первое попавшееся из шкафа, хотя сам выбор этого «первого попавшегося» занял у нее заметно больше времени, чем потребовалось бы для написания дипломной работы. Она вышла из дома в начале седьмого, и город встретил ее особым весенним вечером, когда воздух еще хранит дневное тепло, но уже начинает наполняться прохладной свежестью, которая обещает скорые сумерки, и пока она шла к кафе, мимо нее проносились случайные запахи, где-то жарили шашлык, где-то цвела сирень, и весь этот городской калейдоскоп ароматов почему-то настраивал ее на особое, чуть взвинченное предвкушение, которое она не испытывала уже очень давно и которое сама же пыталась игнорировать всю дорогу. К кафе она подошла не нарочно с опозданием в пятнадцать минут, так сложились обстоятельства с автобусом, который, видимо, решил в этот вечер двигаться по какому-то своему, особому расписанию, и, толкнув знакомую дверь с латунной ручкой, она оказалась внутри привычного зала с теплым желтым светом и неизменным запахом корицы, и первым делом ее взгляд метнулся к самому угловому столику, где накануне сидел «Максим». Столик был пуст. Лера обвела взглядом весь зал: барную стойку, дальние столы у окна, диванчик у входа, с нарастающим, почти комичным недоверием, с которым разглядывают место, где должна была произойти давно обещанная встреча, а вместо этого обнаруживается только пустота, и где-то внутри у нее началось самое неприятное, тянущее ощущение, природу которого она предпочла бы не анализировать слишком пристально, потому что разочарование от того, что вчерашняя ряженая незнакомка просто не пришла, никак не вписывалось в образ человека, который явился сюда «просто посмотреть, чем закончится комедия». И в этот самый момент, когда она уже была готова развернуться к стойке и сделать вид, что вообще-то шла за кофе с собой, а не за чем-то другим, от противоположной стороны зала отделилась фигура и двинулась прямо к ней. Это была высокая женщина, с естественной прямой осанкой, которая не нуждается ни в каких пиджаках с накладными плечами, чтобы выглядеть уверенно, в свитере с высоким горлом приятного глубокого оттенка, который выгодно подчеркивал линию шеи, и в шерстяных брюках безупречного покроя, ничуть не нуждавшихся в том, чтобы что-то компенсировать или кому-то что-то доказывать. Темные волосы, накануне собранные в нарочито мужской хвост, теперь свободно лежали на плечах, и без вчерашней нарисованной тени щетины и утяжеленных бровей лицо оказалось неожиданно мягче и тоньше, хотя в самом развороте плеч и в уверенной, чуть удлиненной походке осталось что-то от вчерашнего «Максима», то ли привычка, то ли просто естественная манера держаться, которая на самом деле принадлежала именно этому человеку, а вовсе не была частью образа. В руках женщина держала одну длинную черную розу, с глубоким, почти бархатным отливом, который встречается у роз, окрашенных особым образом, и держала ее не так, как держат букет для романтического эффекта, а скорее как держат улику, которую сейчас собираются предъявить. — Это вам, — сказала она, останавливаясь напротив Леры и протягивая розу с легкой, чуть смущенной, но вместе с тем абсолютно прямой улыбкой, в которой не было ни малейшего намека на вчерашнюю театральность. — Вы же меня вчера полностью раскусили. Лера приняла розу, стебель оказался неожиданно тяжелым, а лепестки на ощупь были такими гладкими, что казались почти искусственными, хотя запах, тонкий и чуть терпкий, безошибочно выдавал в них живой цветок, и посмотрела на собеседницу с выражением лица, которое одновременно признавало правоту сказанного и категорически отказывалось подтверждать ее вслух раньше времени. — Не имею ни малейшего представления, о чем вы, — ответила она с интонацией, в которой притворная невинность была настолько густо намазана, что разоблачала саму себя лучше любого прямого признания. — Конечно-конечно, — отозвалась женщина со смешком, который выдавал облегчение человека, которому больше не нужно держать сложную конструкцию из щетины и низкого голоса, — давайте познакомимся снова, раз уж вчерашнее знакомство оказалось, мягко говоря, неполным. Меня зовут Максимильяна. Друзья зовут просто Максим. — Очень удобно, — заметила Лера, чувствуя, как уголки губ предательски ползут вверх, — то есть вчера вы даже имя не выдумывали специально под легенду. — Зачем выдумывать новое имя, когда у тебя уже есть подходящее, — отозвалась Максимильяна с той легкостью, с которой обычно говорят о вещах, давно продуманных и опробованных не один раз, — пойдемте сядем? Мне кажется, нам обеим есть, что обсудить, а делать это стоя у входа не самая удачная идея. Они прошли к тому же угловому столику, где накануне разворачивался весь спектакль с инвестициями и несостоявшейся яхтой, и Лера, усаживаясь на свое прежнее место, отметила, что без вчерашнего пиджака и тщательно отрепетированной осанки Максимильяна двигалась совершенно иначе: свободнее, без скованности, с которой человек играет в образ, в котором не до конца уверен, — и эта перемена была настолько разительной, что казалось, будто за соседним столиком сидит уже совершенно другой человек, хотя глаза, темные и внимательные, остались прежними. — Кофе? — спросила Максимильяна, когда к ним подошла официантка, и в этом простом вопросе уже не было ни капли вчерашней нарочитой галантности, а была обычная, теплая забота человека, который просто хочет узнать, что предпочитает собеседница. — Капучино, — ответила Лера, кладя черную розу на край стола рядом с собой с аккуратностью, с какой кладут вещь, ценность которой пока не до конца понятна, но интуитивно ощущается, и да, теперь, когда мы наконец представлены друг другу должным образом, я бы хотела услышать, зачем вам понадобился весь этот вчерашний маскарад. — Если я скажу, что это семейная традиция, вы поверите? — спросила Максимильяна, откидываясь на спинку стула со свободой, которая накануне была надежно упакована в пиджак с подложенными плечами, а теперь, освобожденная от необходимости изображать кого-то другого, превращала ее в человека, за которым было неожиданно приятно наблюдать без всякой задней мысли о разгадывании шифра. — Не поверю ни на секунду, — ответила Лера, разглядывая собеседницу при том самом вечернем свете, который накануне делал «Максима» убедительным, а сегодня делал саму Максимильяну почти неприлично привлекательной: высокие скулы, без вчерашней пудры казавшиеся еще резче, тонкие морщинки у глаз, которые появляются только у людей, которые много смеются или много щурятся на солнце, и темные глаза, в которых сейчас не было ни малейшего намека на вчерашнюю отрепетированность, а было обычное, живое, чуть нахальное веселье человека, которого только что застукали с поличным и который этому факту скорее рад, чем огорчен. — Тогда скажу честно, — Максимильяна слегка наклонилась вперед, и движение это было таким открытым и естественным, что напомнило Лере, насколько вчерашняя версия этой женщины была скованной марионеткой по сравнению с сегодняшней оригинальной моделью, мне иногда нравится наблюдать за тем, как меняется реакция людей, когда они думают, что разговаривают с мужчиной. Это эксперимент. Не самый научный, признаю, но довольно увлекательный. — И что показал эксперимент в моем случае? — поинтересовалась Лера, ощущая, как капучино, который она пила слишком маленькими глотками, давно остыл до температуры, при которой пить его уже не имело смысла. — Что мне попалась единственная женщина, которая раскусила меня в первые тридцать секунд и не подала виду, — ответила Максимильяна с прямотой, от которой Лере вдруг стало неожиданно жарко, хотя в кафе никто не трогал отопление, а вместо этого продолжила играть со мной в ту же игру, только теперь со своими правилами. — Считайте это профессиональной деформацией внимательности, — заметила Лера, и сама удивилась тому, насколько легко у нее вырвалась эта полуправда, потому что внимательность к деталям действительно была частью ее характера, хотя выдавать за этим какую-то конкретную профессию ей не хотелось ни вчера, ни сегодня. Они проговорили еще, наверное, около получаса, и за это время разговор успел перетечь из территории взаимных подколов в нечто более похожее на настоящую беседу двух людей, которым искренне интересно слушать друг друга, — Максимильяна рассказывала, как несколько лет назад начала этот свой странный личный ритуал переодеваний скорее от скуки, чем от какого-то глубокого внутреннего убеждения, и как со временем это превратилось в способ проверять, кто из встреченных людей способен видеть дальше первого слоя, а Лера, неожиданно для самой себя, рассказывала про последние выматывающие отношения значительно откровеннее, чем планировала рассказывать случайной знакомой при втором по счету разговоре, и в какой-то момент поймала себя на мысли, что давно не чувствовала себя настолько легко рядом с другим человеком, без вечной внутренней настороженности, которая последние месяцы сопровождала любое мало-мальски романтическое взаимодействие. Свет в кафе к этому часу стал заметно мягче, лампы над столиками горели особым приглушенным желтым, который появляется только к вечеру, когда заведение постепенно переходит из режима дневной суеты в режим неспешных разговоров, и где-то на фоне тихо играла джазовая композиция, настолько негромкая, что ее можно было принять за часть общего гула зала, если бы не отдельные акценты саксофона, которые время от времени всплывали над остальными звуками. — Мне нужно отойти, — сказала наконец Лера, поднимаясь из-за стола с секундной неловкостью, с которой обычно прерывают приятный разговор по самой прозаической из причин, — туалет, не самая романтичная часть вечера, но что есть. — Идите, я подожду, — ответила Максимильяна с улыбкой, в которой мелькнуло что-то, чего Лера не сумела сразу распознать: то ли простое веселье, то ли что-то более конкретное и значительно менее невинное, — хотя, возможно, не буду ждать здесь. Лера не успела толком осмыслить эту фразу, потому что уже направилась через зал к тому же дальнему коридору с афишами джазовых концертов, где накануне ее настиг «Максим», и когда она подходила к двери, за спиной послышались легкие, уверенные шаги, слишком близкие, чтобы принадлежать случайному посетителю, и слишком знакомые по своей интонации движения, чтобы их можно было спутать с кем-то другим. — Вы серьезно решили повторить вчерашний коридорный номер? — спросила Лера, обернувшись и обнаруживая Максимильяну буквально в шаге позади себя, на этот раз без всякого пиджака, без всякой галантной дистанции, а с прямым, нескрываемым выражением лица, за которым явно стояло что-то определенное и совершенно не относящееся к разговорам об инвестициях. — Вчера у меня был сценарий, — отозвалась Максимильяна, делая еще один маленький шаг вперед, ровно настолько, чтобы коридор показался Лере значительно уже, чем он был на самом деле, сегодня сценария нет. Сегодня я просто иду за вами, потому что не хочу ждать за столиком. Лера, которая весь вечер старательно удерживала между ними ту тонкую, едва заметную дистанцию иронии, обнаружила, что в этом узком коридоре с афишами и приглушенным джазом из зала эта дистанция вдруг начала стремительно сокращаться сама, без всякого осознанного решения с ее стороны, и когда дверь туалета закрылась за ними обеими, оставляя снаружи и музыку, и гул голосов, и весь остальной вечер, она успела подумать лишь о том, что комедия, начавшаяся накануне с нелепой нарисованной щетины, неожиданно обернулась чем-то, для чего у нее, кажется, давно не находилось подходящего слова. Дверь туалета тихо щелкнула, отрезая их от внешнего мира. В тесной кабинке воздух мгновенно сгустился. Максимильяна прижала Леру спиной к прохладной кафельной стене и завладела ее губами, глубоко, горячо, не спеша. Ее руки уверенно скользнули вниз, расстегивая ремень и молнию на джинсах Леры. Она стянула плотную ткань вместе с тонкими трусиками до середины бедер, открывая разгоряченное тело. Опустившись на колени, Максимильяна подняла взгляд, темные глаза горели откровенным желанием. Она провела ладонями по внутренней стороне Лериных бедер, раздвигая их насколько позволяла натянутая ткань, и медленно прижалась губами к влажному, трепещущему клитору. Первый долгий, бархатный проход языка заставил Леру тихо выдохнуть и запрокинуть голову. Максимильяна целовала ее там так же страстно, как минуту назад целовала в губы: глубоко, жадно, наслаждаясь каждым вздохом и дрожью. Язык скользил по набухшему клитору, обводил его медленными кругами, затем резко втягивал в горячий рот, лаская и посасывая. Лера вцепилась пальцами в густые темные волосы, прижимая Максимильяну ближе. Та отвечала еще более настойчиво: два длинных пальца плавно вошли в скользкую, горячую глубину, двигаясь в медленном, но уверенном ритме. Каждый толчок сопровождался нежными, но требовательными движениями языка, который не оставлял клитор ни на секунду. — Максимильяна… — выдохнула Лера дрожащим голосом. В ответ Максимильяна углубила поцелуй, проникая пальцами глубже, находя и лаская самую чувствительную точку внутри. Ее язык работал все быстрее, настойчивее, пока Лера не начала едва заметно двигать бедрами навстречу, прижимаясь к горячему рту. Джинсы, спущенные до середины бедер, создавали сладостное ощущение тесноты и беспомощности, усиливая каждое прикосновение. Оргазм нарастал медленно, но неотвратимо. Тело Леры напряглось, дыхание прервалось, а потом ее накрыло мощной, долгой волной. Она выгнулась, сжимая бедра вокруг головы Максимильяны, и горячо, обильно кончила, дрожа всем телом. Максимильяна продолжала ласкать ее языком, мягко и жадно выпивая каждую каплю удовольствия, пока Лера не начала слабо вздрагивать от переизбытка ощущений. Только тогда Максимильяна поднялась, облизнула влажные губы и прижалась к Лере всем телом. Ее шерстяные брюки плотно обтягивали бедра, а в глазах все еще тлел голод. — Это намного лучше ожидания за столиком, — тихо произнесла она, целуя Леру глубоко и чувственно, делясь с ней ее собственным вкусом. Лера, все еще дрожа, ответила на поцелуй, запустив пальцы в ее волосы.