Осколки Катерина

Я сидела на ледяном полу у кровати матери, не в силах отвести взгляд от её лица. Её красивые, некогда лучившиеся теплом глаза теперь были стеклянными. Мёртвыми. Они смотрели сквозь меня, в никуда, и от одного осознания этого слова — мёртвые — мир вокруг начал крениться и расплываться, словно дешевая акварель под дождем. Память безжалостно подбрасывала картинки: дни, когда мы были вместе. Запах свежего хлеба в доме, её мягкий смех, тепло её рук, заплетающих мне косы. А теперь её нет. Их всех — больше нет. В нос бил тошнотворный, густой металлический запах. Мой дом, моя единственная гавань, утопал в крови. Клаус не пощадил никого. Даже мою маленькую сестру. Я нашла её тело в коридоре, изогнутое под неестественным углом, и в тот момент что-то внутри меня окончательно оборвалось. Вырезали всех. Отца, который когда-то отвернулся от меня, но всё же оставался моим отцом. Всю семью. Кровь была везде: на половицах, на стенах, на моих руках. Но страшнее всего было то, что ею, казалось, теперь была залита вся моя душа. Она умирала в агонии. Уже в третий раз за эту бесконечную, проклятую жизнь. В первый раз я умерла, когда из моих рук вырвали новорожденную дочь, мой единственный смысл, ради которого стоило дышать. Моя же семья отняла её у меня, бросив меня на растерзание позору. Во второй раз я умерла с петлей на шее, задыхаясь в темноте английского коттеджа, чтобы стать монстром. А теперь я умерла в третий раз. Окончательно. Смысл жизни растворился в этой жуткой, звенящей тишине. Жить было не ради кого. Ни любви. Ни ребёнка. Ни семьи. И всё же... я любила их. Боже, как безумно я их любила. Они были моей плотью и кровью. Моими корнями, которые сегодня безжалостно вырвали из земли. А ведь я умела любить. Я была влюблена — так наивно, так глупо, по-настоящему, со всей пылкостью девичьего сердца. Мне казалось, что два величественных, благородных брата заметили во мне человека. Заметили меня. Я искренне верила, что я им нравлюсь. И я с упоением тонула в этой красивой иллюзии. Я любила их обоих, и это было моей главной ошибкой. Элайджу — за его мягкость, за осторожные прикосновения, за доброту и благородство, которое заставляло верить в лучшее. Клауса — за его дикую внутреннюю силу, за обжигающий огонь, который согревал мой угасающий, истерзанный свет. Но пока я, как слепая овца, купалась в этой лживой сказке, правда раздавила меня, не оставив и мокрого места. Я не была возлюбленной. Я не была даже человеком в их глазах. Я была вещью. Сосудом с кровью. Ходячим артефактом, единственное предназначение которого — умереть на алтаре чужих амбиций. Жертвенным агнцем для ритуала. Никлаус хотел выпотрошить меня. Я была сломлена этим предательством. Но Элайджа… его признание, его попытка «спасти» меня, оставив на заклание, дали мне кое-что поважнее любви. Они дали мне ярость. Я решила: я выживу. Любой ценой. Я обманула их всех. Я перерезала горло собственной человечности, стала вампиром и сбежала в ночь — с лунным камнем в холодеющей руке и зияющей, кровоточащей дырой в груди. Я бежала домой... к семье. Искала защиты. А прибежала на кладбище. И теперь я сижу здесь. Растерзанная. Пустая. Сломанная женщина, прошедшая через ад и сгоревшая в нём дотла. Я медленно поднялась с колен. Слёзы высохли, оставив на щеках лишь стягивающие соленые дорожки. Внутри было тихо. Голоса боли, отчаяния и страха слились в один ледяной, расчетливый шепот. Катерина Петрова умерла сегодня, в этой залитой кровью комнате. Той человечной, доброй, наивной девочки из Болгарии больше не существует. Осталась только Кэтрин Пирс. Я буду мстить. Вырывать сердца, ломать жизни, плести интриги и заставлять их страдать так же, как страдала я. Я буду жить — всем назло. Я не сдамся. Я никогда больше не сломаюсь. Это клятва. Обещание, которое я даю себе. И ей — той слабой, мёртвой Катерине Петровой, чей труп я оставляю в этом доме. Я буду жить. Вечно.