Осколки Катерина

Золотые лучи послеполуденного солнца мягко согревали кожу, путаясь в густой зелени английского сада. Воздух был напоен сладким, одурманивающим ароматом цветущих роз и свежескошенной травы. Катерина полулежала на расстеленном шелковом пледе, чувствуя себя такой легкой, словно могла взлететь. Рядом, прислонившись спиной к стволу старого дуба, сидел Элайджа. Его бархатный, глубокий голос размеренно читал стихи о вечной весне. Одной рукой он держал тяжелую книгу в кожаном переплете, а пальцами другой бережно, почти невесомо перебирал темные локоны Катерины. От его прикосновений по телу разливалось тягучее тепло. Чуть поодаль, в тени раскидистых ветвей, расположился Никлаус. Он стоял перед мольбертом с кистью в руках, полностью поглощенный процессом. Лицо его было расслабленным, почти юношеским, а в светлых глазах плясали смешинки, когда он время от времени бросал на неё теплые, изучающие взгляды. Он рисовал её. Свое главное сокровище. Катерина прикрыла глаза, чувствуя, как губы сами растягиваются в счастливой, беззаботной улыбке. Она была любима. Она была дома. Элайджа отложил книгу. Его рука скользнула по её щеке, пальцы мягко очертили линию подбородка. — Здесь тебе нечего бояться, Катерина, — произнес он с той непоколебимой уверенностью, которая всегда заставляла её сердце замирать от восторга. — С нами ты в абсолютной безопасности. Клаус остановил кисть. Он отступил на шаг от холста, склонил голову набок и, мягко улыбнувшись, кивнул: — Никто и никогда не посмеет прикоснуться к тебе, моя милая. Пока мы рядом. Катерина хотела ответить, хотела сказать, как сильно она их любит, но слова застряли в горле. Что-то изменилось. Запах роз внезапно стал удушливо-сладким, а затем резко сменился металлическим, солоноватым смрадом. Медь и гниль. Солнце, только что заливавшее сад золотом, начало стремительно бледнеть, покрываясь трупными пятнами серых туч. Воздух мгновенно остыл, обжигая легкие ледяным холодом. — Элайджа? — позвала она, внезапно почувствовав тревогу. Она повернула голову к старшему Майклсону, ища защиты в его спокойных глазах. Но рука, всё ещё лежавшая на её щеке, стала сухой и шершавой. На глазах потрясенной Катерины безупречное лицо Элайджи начало трескаться, словно старый фарфор. Его кожа посерела, превращаясь в труху. — Элайджа! — крикнула она, вскакивая. Она попыталась схватить его за плечи, но пальцы провалились в пустоту. Он рассыпался серым пеплом, который тут же подхватил ледяной ветер, швырнув ей прямо в лицо. От него не осталось ничего. Он бросил её. Снова. Животный ужас ледяной когтистой лапой сжал её внутренности. Сад вокруг умирал. Яркая зелень чернела и скручивалась, деревья превращались в искривленные, тянущиеся к ней костлявые пальцы. Катерина резко обернулась к мольберту. — Клаус! Помоги мне! Клаус! Никлаус всё так же стоял перед холстом. Но теперь он не рисовал. Он остервенело, с маниакальной жестокостью водил кистью по полотну. Звук был таким, словно он не писал красками, а рвал холст ножом — мерзкий, влажный скрежет. Она сделала неуверенный шаг к нему. Земля под ногами чавкнула. Катерина опустила взгляд и закричала: шелковый плед исчез. Она стояла босыми ногами в луже густой, темной крови, которая медленно растекалась по гнилой траве. — Никлаус, пожалуйста… — её голос дрожал, по щекам текли слезы. Она подошла ближе и заглянула за мольберт. Мозг отказался воспринимать увиденное. Это был не её портрет. На холсте, растерзанная, с неестественно вывернутыми конечностями, лежала её мать. Рядом — обезглавленное тело отца. Глаза сестры смотрели прямо на Катерину с немым укором. Краска на холсте была настоящей кровью. Она пульсировала, сочилась с краев картины, капая на ботинки Клауса. Капля. Капля. Капля. Этот звук отдавался в её висках ударами молота. В голове проснулись они. Голоса. Сначала тихий шепот: "Это твоя вина... Ты их убила... Шлюха, поверившая в сказку...", а затем они сорвались на истошный, многоголосый женский визг, от которого захотелось вырвать себе барабанные перепонки. Клаус медленно повернулся к ней. Уютного художника больше не было. На неё смотрел Дьявол. Его лицо исказилось нечеловеческой яростью, под глазами вздулись черные вены, пульсирующие в такт бьющемуся в панике сердцу Катерины. Глаза светились хищным, пронзительным золотом оборотня. Кровь её семьи стекала по его подбородку, пачкая безупречную белую рубашку. Сад окончательно исчез. Их со всех сторон зажали давящие, залитые кровью стены её родного дома в Болгарии. Тела были везде. Она спотыкалась о них, пытаясь отступить, но бежать было некуда. Клаус сделал шаг. В один миг он оказался вплотную к ней, нависая над ней несокрушимой, первобытной скалой. Его ледяные пальцы стальной хваткой сомкнулись на её горле, отрывая от земли. Катерина захрипела, беспомощно царапая его железные руки, дрыгая ногами в воздухе. Он наклонился к самому её уху. Его дыхание обдало её запахом гниющей плоти. Его губы растянулись в садистской улыбке, обнажая клыки, и он прошептал: — От меня нет спасения, милая Катерина. Я и есть твоя безопасность. Его челюсти с хрустом вонзились в её шею, разрывая плоть и сухожилия, а голоса в голове слились в один оглушительный вопль боли и отчаяния. Кэтрин с криком распахивает глаза в реальности.

***

Резкий вдох, похожий на сдавленный крик, разорвал тишину. Я вскинулась, судорожно впиваясь ногтями в собственную шею — туда, где во сне сомкнулись челюсти Клауса. Фантомная боль пульсировала под кожей, перекрывая кислород. Глаза распахнулись, но вместо спасительного света я увидела лишь сгустившийся мрак залитой кровью комнаты. Паника ударила первой. Дикая, животная, неконтролируемая. Где он? Он здесь? Он смотрит? Я вжалась спиной в стену, затравленно озираясь по сторонам, ловя каждый шорох своим новым, пугающе острым слухом. Моё мёртвое сердце билось о рёбра с такой оглушительной силой, что казалось, этот грохот может выдать меня. Тело била крупная дрожь. Я обхватила себя руками, чувствуя, как ткань платья насквозь пропиталась липкой влагой. Но стоило моему взгляду снова упасть на искажённое лицо матери, как паника начала трансформироваться. Скулящий страх внутри задыхался, тонул, захлёбываясь в чём-то ином. Злость. Густая, чёрная, почти удушающая ярость поднималась со дна моей души, выжигая остатки слёз. Я ненавидела. Боже, как я их ненавидела! Никлауса — за его первобытную жестокость. Элайджу — за его трусливое, лживое благородство. Я ненавидела свою собственную наивность, позволившую мне поверить в их сказки. Воздух в доме был пропитан густым металлическим смрадом гниющей плоти и запекшейся крови. Обычную девушку вывернуло бы наизнанку от этого запаха, от одного вида этих алых стен. Но я больше не обычная девочка и я не боюсь крови. Она не вызывала ни ужаса, ни отвращения — только жажду возмездия. Эта кровь была доказательством их преступления. И моим топливом. Я медленно, опираясь руками о ледяной пол, поднялась на ноги. Тело поначалу казалось чужим, непослушным, но оно быстро адаптировалось. В моих жилах пульсировала новая, неестественная сила. Я заставила себя пройти по этому коридору смерти. Каждый шаг отдавался в голове гулом. Вот моя младшая сестра. Её волосы, которые я так любила заплетать, слиплись в багровые комья. Вот отец. Я остановилась над ними, глядя в их пустые, остекленевшие глаза. Внутри что-то окончательно и бесповоротно надломилось, осколками впиваясь в сознание. Мои эмоции ныли, требуя упасть на колени, кричать, сдаться. Но не время и больше никогда. Я склонилась к матери, осторожно коснувшись её ледяной щеки. — Простите меня... — голос дрогнул, но лишь на секунду. — Простите, что я привела их в наш дом. Но я клянусь вам... Я выживу. Это была не мольба об отпущении грехов. Это был абсолютный, ледяной приговор. Я обязательно выживу. Я буду жить век за веком. Я стану умнее, быстрее, безжалостнее. Я заставлю их захлёбываться собственной паранойей. Я стану их самым страшным кошмаром. Собрав по крупицам всю волю, я отвернулась от прошлого. Я перешагнула через порог родного дома, оставляя Катерину Петрову гнить там, вместе с её иллюзиями. Ночная прохлада ударила в лицо, но не принесла облегчения. И почти сразу мой обострившийся слух уловил то, от чего всё моё существо натянулось, как струна: звук. Хруст сухой ветки. Едва слышный шорох листьев. Быстрое, размеренное дыхание. Не один. Трое. Может, четверо. И они двигались слишком быстро для людей. Ищейки Клауса. Они вернулись проверить, закончена ли работа. Инстинкт выживания взревел, заглушая все мысли. Я подхватила тяжёлый подол платья и сорвалась с места. Прочь. В сторону леса. В непроглядную темноту. Мир смазался. Деревья превратились в сплошную тёмную стену. Я никогда не бегала так быстро — земля буквально уходила из-под ног. Узловатые корни пытались схватить меня за лодыжки, хлёсткие ветки били по лицу, разрывая кожу в кровь, но раны затягивались мгновенно, не оставляя даже шрамов. Я не чувствовала боли. Я чувствовала только жгучую потребность быть как можно дальше отсюда. Я слышала их позади. Их тяжелые прыжки, их переклички. Они почуяли мой след. «Быстрее, быстрее, быстрее!» — пульсировало в висках. Я заставляла свои новые мышцы работать на пределе, вливая всю свою ярость в каждое движение. Я перемахнула через овраг одним прыжком, оттолкнувшись от земли с такой силой, что под ногами хрустнули камни. Резко свернула вправо, путая следы, скользнула в густые заросли папоротника и замерла, вжавшись в ствол огромного дуба. Я перестала дышать. Оказывается, вампирам это не обязательно. Шаги преследователей пронеслись мимо, левее от меня, и постепенно начали стихать вдали. Звенящая, мёртвая тишина опустилась на лес. Я обманула их. Но я не остановилась. Заставив себя оторваться от дерева, я снова побежала. Я бежала на чистом адреналине и ненависти, пока чёрная чаща не начала редеть, а сквозь пелену деревьев впереди не замерцали тусклые, спасительные жёлтые огни чужого поселения.

***

Я ворвалась в пустой, пропахший сыростью и старым сеном амбар на окраине какой-то безымянной деревни. Дверь со скрипом захлопнулась за моей спиной, отрезая меня от ночного леса. Я тяжело осела на земляной пол, прижимаясь спиной к грубым доскам, и впервые за эту бесконечную, проклятую ночь позволила себе остановиться. Адреналин медленно отступал, оставляя после себя звенящую пустоту и нарастающий, сосущий голод. Кровь на моем платье давно высохла, превратившись в жесткую корку. Раньше вид собственной испачканной одежды вызвал бы у меня отвращение, но сейчас я смотрела на эти бурые пятна с пугающим равнодушием. Это больше не пугало. Страх перед кровью исчез вместе с моим человеческим сердцебиением. В щели покосившейся крыши начал пробиваться бледный, серый свет. Рассвет. Инстинкт, древний и безошибочный, заставил меня вжаться глубже в спасительную тень. Я не стала проверять, что сделает со мной этот свет. Я и так это знала. Мысли метались, выстраивая в голове холодную, безжалостную стратегию выживания. Майклсоны считали меня наивной, трепетной овечкой, которая только и умела, что очаровательно улыбаться и смущенно опускать глаза. Как же они ошибались. Пока они упивались своим превосходством и моей мнимой покорностью, я слушала. Я всегда слушала. Мой разум жадно впитывал каждую деталь, каждое оброненное слово, даже когда я думала, что нахожусь в абсолютной безопасности. Женщине в этом жестоком мире нужно знать слабости тех, с кем она делит кров. Если бы я не умела думать, не умела анализировать каждый их взгляд и жест, то так бы и умерла там, на каменном алтаре, иссушенная Клаусом. Элайджа... Он клялся, что его эликсир спасет меня. Убеждал, что я непременно воскресну после ритуала. Но я не верила. Ни единому слову. Даже если бы это жалкое зелье сработало, я не хотела зависеть от их милости. Я слишком остро чувствовала их предательство — липкое, мерзкое, проникающее под кожу. Может быть, именно поэтому я решила не отдавать им свою жизнь? Предпочла сама задушить свою человечность и сбежать вампиром, чтобы больше никогда не быть их жертвенной марионеткой. Я закрыла глаза, вызывая в памяти картинки из моей прошлой, иллюзорной жизни в Англии. Я вспомнила Элайджу. Мы гуляли по саду, и я, искусно изображая девичье любопытство, расспрашивала его о природе их бессмертия. Я смотрела на него снизу вверх, играя с цветком вербены в руках. Элайджа, ослепленный своей привязанностью, говорил загадками, но в его красивых речах крылась суть. — У всего в Природе есть баланс, моя дорогая Катерина, — его голос звучал мягко, поучительно. — Природа не терпит неуязвимости. Белый дуб дал нам вечность, но он же способен обратить нас в пепел. А эта трава в твоих руках... она защищает разум смертных от нашего влияния и обжигает нашу плоть. Мы сильны, но Природа всегда оставляет лазейку для нашей смерти. Тогда я лишь понимающе кивала, пряча в уголках губ улыбку. Белый дуб. Вербена. Я запомнила это намертво. А потом был Тревор. Тревор, который был слишком влюблен, слишком тщеславен и слишком болтлив. Ему так хотелось казаться передо мной важным, причастным к великим тайнам. Я вспомнила его полный горечи шепот, когда мы стояли в густой тени поместья. — Солнце — враг нашего вида, Катерина, — жаловался он, с опаской косясь на залитый светом двор. — Оно сжигает нас заживо. Большинство из нас обречены прятаться во тьме, как крысы. Но есть исключения. Ведьмы, слуги Природы, могут обойти её законы. Зачарованный лазурит позволяет избранным вампирам гулять под лучами солнца, словно они всё ещё живы. Я резко открыла глаза. Воспоминания рассеялись, оставив после себя кристальную ясность. Они сами вложили мне в руки инструкцию по моему выживанию. Мой первый и самый безжалостный враг сейчас — не Клаус, а солнце, медленно встающее над горизонтом. Без защиты я — пленница ночи, загнанная в угол мышь. Мне нужен лазурит. Мне нужна ведьма. Первая часть плана сформировалась идеально. Я пережду день в этой зловонной темноте, борясь с раздирающим горло голодом. А как только солнце сядет, я выйду на охоту. Я найду того, кто владеет магией, и получу свое кольцо. И мне плевать, если ведьмы ненавидят наш вид. Если они ненавидят вампиров, значит, я сделаю так, чтобы они полюбили меня. Я уверена: те вампиры, что свободно ходят под солнцем с лазуритом, получили свои кольца не только угрозами. Ненависть и страх — это лишь пластилин в умелых руках. Это те самые чувства, которые при правильном подходе можно превратить в обожание, фанатичную преданность и любовь. Я стану для этой ведьмы кем угодно. Спасительницей. Другом. Божеством. Я заставлю её служить мне с улыбкой на губах.

***

Солнце наконец-то село, уступив место спасительной, прохладной тьме. Я скользнула из своего укрытия в лес, ведомая инстинктом, который теперь заменял мне половину человеческих чувств. Голод сжирал изнутри, царапал горло изнутри когтями, требуя насыщения. Но я не собиралась становиться безмозглым животным. Мое отношение к еде изменилось. В первые недели, пока я в слепой панике бежала из Англии в Болгарию, я питалась как дикое, загнанное животное. Я бросалась на случайных бродяг в темных переулках, высасывала кровь из украденного скота на грязных фермах, давилась этой горячей, солоноватой жидкостью со слезами на глазах, ненавидя каждый глоток. Тогда жажда полностью управляла мной, превращая в жалкого, скулящего монстра. Но потом, когда я шаг за шагом пробиралась к Болгарии, в моей голове начала зреть холодная, упрямая мысль: никто и ничто не должно мной управлять. Даже моя собственная, первобытная жажда. Я думала о Треворе и Элайдже. Раз уж другие вампиры могут брать себя в руки и контролировать этот голод, то почему не могу я? Я слишком горда, чтобы оставаться безвольным рабом банальных инстинктов. Я утвердила для себя новый закон: я хищник, а хищник обязан быть хладнокровным эстетом, иначе он сам быстро станет добычей. Именно поэтому, сегодня моей жертвой по новым правилам стал какой-то запозднившийся путник на лесной дороге, я действовала иначе. Я напала быстро, без лишнего шума и паники, впившись клыками в его пульсирующую вену. Кровь обожгла язык сладким, тяжелым металлом, наполняя мертвое тело силой. Хотелось выпить всё, до последней капли, высушить его, как пустой кувшин, поддавшись эйфории. Но я остановилась. С усилием воли, от которого заломило зубы, я оторвалась от его шеи. Парень осел на землю, тяжело дыша, но остался жив. Я заставила себя посмотреть в его остекленевшие глаза и хладнокровно стерла ему память, внушив, что он просто упал в темноте. Убивать его не было моей целью. Да, контролировать жажду было чертовски сложно, особенно сейчас, но кому в этом мире легко? К тому же, после вчерашнего кошмара я осознала одну горькую истину: человеческая жизнь действительно имеет цену. Там, в теплых домах, этого парня наверняка ждут родители — мать с отцом, возможно, невеста. Раз уж меня жестоко лишили этого счастья, вырвав мою семью с корнем, то пусть другие получат его, мне не жалко. Я могу позволить себе такую высокомерную милость. В конце концов, это даже прагматично: если люди продолжат спокойно жить и размножаться, у нас всегда будет много еды. Я брезгливо вытерла губы тыльной стороной ладони. Я изо всех сил гнала от себя мысль, что на самом деле мне не дает убивать «она». Катерина. Эта маленькая, наивная, добрая девочка всё ещё сидела где-то глубоко внутри и испуганно шептала, умоляя не отнимать чужие жизни. Как бы старательно я ни пыталась похоронить её под слоями ярости и цинизма, она не уходила и не затыкалась. Сучка. Я с самого начала чувствовала, что из-за неё будут проблемы, но вытравить её из себя оказалось сложнее, чем я думала. Что ж, никто не идеален, и я в том числе. С этого момента я установила для себя строгое правило: я пью только у мужчин. Никаких женщин, никаких детей, никаких стариков. Только взрослые, крепкие мужчины. Во-первых, их кровь казалась мне более грубой, и это помогало не терять голову от наслаждения, вовремя останавливаясь. А во-вторых... мой фатально неудачный опыт с мужским полом давал о себе знать. Элайджа, Клаус, Тревор, собственный отец — все они так или иначе предали меня. Так что кормиться ими было своего рода крошечной местью. Ничего не поделаешь — женские обиды живут вечно. Я уже собиралась уйти вглубь леса, чтобы продолжить путь, когда мой слух уловил нарастающий шум. Голоса. Топот десятков ног, ругань и треск горящего дерева. Я бесшумно скользнула на ветку старого дуба и посмотрела вниз. По тропе двигалась разъяренная толпа — человек двадцать или тридцать. В их руках плясали огни факелов, выхватывая из темноты перекошенные от гнева лица крестьян. А в центре этой процессии двое здоровых мужчин волокли за веревки упирающуюся девушку. Я нахмурилась, прислушиваясь к их крикам. — Сжечь её! Дьявольское отродье! — надрывался кто-то в толпе. — На костёр ведьму! Пусть горит, как её проклятая мать! — вторил ему хриплый бас. Ведьма. Это слово ударило меня словно электрическим разрядом. Я внимательнее всмотрелась в фигуру девушки. Она не была похожа на могущественное исчадие ада — просто испуганная, перепачканная в грязи девчонка в разорванном платье. Но животный, первобытный страх крестьян говорил сам за себя. Люди не сжигают тех, кого не боятся. Они вели её на костер. И это была та самая возможность, которую я искала с самого рассвета. Голоса в толпе требовали её крови, но я не собиралась проливать их собственную. Я не стану палачом сегодня ночью. Я буду их призраком. Спрыгнув с дерева, я позволила вампирской скорости взять верх. Мир вокруг смазался. Я влетела в толпу невидимым, сокрушительным ураганом. Я не пускала в ход когти или клыки — только силу и скорость. Я выбивала факелы из их рук. Один, второй, пятый. Горящие деревяшки полетели в сухую траву и кусты. Вспыхнул огонь, отрезая им путь к лесу. Кто-то закричал. Я толкнула одного из мужчин, державших девушку, с такой силой, что он отлетел на несколько метров и врезался в дерево. Второму я просто подставила подножку, и он рухнул лицом в грязь. Начался абсолютный, неконтролируемый хаос. Пламя разгоралось, лошади ржали, люди в панике метались, ослепленные дымом и ужасом, не понимая, что на них напало. Я остановилась прямо за спиной местного священника — толстого, потного мужчины, который сжимал в руках деревянный крест. Схватив его за плечо ледяной рукой, я наклонилась к самому его уху. — Бегите, — прошипела я своим новым, вибрирующим голосом, вкладывая в него всю силу вампирского внушения. — Бросьте её. Смерть пришла за вами. Мне не нужно было повторять дважды. Священник завизжал так, что сорвал голос, выронил крест и бросился наутек. Толпа, оставшись без предводителя и напуганная ревущим пламенем, поддалась стадному инстинкту. Они ломанулись прочь, давя друг друга, с криками о демонах и дьяволе. Спустя минуту на поляне остались только горящие кусты и тяжело дышащая девушка, всё ещё связанная грубыми веревками. Я медленно вышла из теней в свет затухающего огня, чувствуя, как внутри меня рождается предвкушение долгой и красивой игры. Хруст сухих веток под моими ногами прозвучал в повисшей тишине оглушительно громко. Девушка резко дернулась, до боли вжимаясь спиной в грубый деревянный столб, к которому её всего минуту назад собирались привязать намертво. Её грудь тяжело и часто вздымалась. Широко распахнутые глаза, полные слез и животного, первобытного ужаса, лихорадочно бегали по моему лицу, фигуре, по залитому кровью подолу платья. Она явно не понимала, кто перед ней — ангел, посланный с небес, чтобы спасти её, или новый, куда более страшный демон, пришедший за её душой. Я остановилась в нескольких шагах от неё, прислушиваясь к своим новым ощущениям. Воздух вокруг этой девчонки буквально гудел. Её аура — плотная, теплая, искрящаяся чистой энергией — пульсировала, выдавая её с головой. Магия внутри неё была нестабильной, дикой, мечущейся в панике, но невероятно сильной. От неё пахло гарью, потом, пылью и горячей, бьющейся ключом жизнью, которая так резко контрастировала с моей собственной ледяной мертвенностью. — Что... что вы такое? — выдохнула она одними губами. Её голос дрожал так сильно, что слова едва можно было разобрать. Это был её первый, самый главный вопрос. Вопрос жертвы, смотрящей в глаза хищнику. Я сделала еще один плавный шаг, оказавшись вплотную к ней. От нее исходил жар, почти человеческий уют, который на долю секунды заставил ту самую наивную Катерину внутри меня болезненно сжаться. Не говоря ни слова, я протянула руки и без малейшего труда, одним резким движением разорвала толстые веревки, стягивающие её запястья. Сара охнула, пошатнувшись, и рефлекторно прижала к груди свои ободранные в кровь руки. — Я — вампир, — наконец спокойно, почти буднично ответила я, глядя прямо в её испуганные глаза. — Я питаюсь человеческой кровью, двигаюсь в тени и живу вечно. Мою семью безжалостно вырезали вчера ночью. А твою, похоже, уже сожгли. Как и собирались сжечь тебя. Сара замерла. Её мозг, явно перегруженный событиями этой ночи, пытался осмыслить услышанное. Страх перед монстром боролся в ней с осознанием того, что этот монстр только что спас ей жизнь и, кажется, разделяет её боль. — Значит... вы такая же странная, как и я, — прошептала она, опуская взгляд на свои окровавленные запястья. Мой взгляд мгновенно заледенел. Внутри вспыхнуло глухое раздражение от этого жалкого, уничижительного слова. Я шагнула к ней вплотную, заставив её вздрогнуть, и жестко, но не причиняя боли, приподняла её подбородок, заставляя смотреть мне прямо в глаза. — Мы не странные, милочка, — отчеканила я, вкладывая в каждое слово холодную сталь. — Мы — избранные. И мы сильные. Вот почему на нас открыта охота. Люди боятся нас. Завидуют нам. И ненавидят нас именно из-за нашей силы. Запомни это и никогда больше не смей называть себя странной. Она судорожно сглотнула. Моя непоколебимая уверенность и ярость гипнотизировали её сильнее любой магии. — Спасибо вам... за то, что спасли, — её голос стал чуть увереннее, хотя она по-прежнему не смела отвести от меня взгляд. — Но... что вы хотите взамен? Настало время для моего главного хода. Я отпустила её подбородок, легкомысленно пожала плечами, словно этот разговор мне уже наскучил, и отступила на шаг. — Мне взамен ничего не надо, милая, — я бросила на неё равнодушный, безразличный взгляд. — Я просто решила спасти тебя от костра, потому что ненавижу запах паленой плоти. Дальше наши дороги расходятся. Удачи. Я грациозно развернулась и медленно пошла прочь, в сторону спасительной темноты леса. Один... Два... Три... Я мысленно отсчитывала шаги, чувствуя её панику спиной. Я прекрасно понимала, что ей некуда идти. Она одна, без защиты, в чужой стране, где её только что пытались убить. Она должна была осознать это сама и сделать выбор. — Постойте! — отчаянный, надломленный крик разрезал ночной воздух. Я остановилась, пряча торжествующую ухмылку. Стерев её с лица и нацепив маску легкого раздражения, я медленно повернула голову через плечо. — Что еще? Она подбежала ближе, комкая в руках подол своего изорванного платья. — Возьмите меня с собой... Пожалуйста. Мне некуда идти, да и одной мне... не безопасно. Они найдут меня. Я смерила её холодным, долгим взглядом с ног до головы, намеренно выдерживая унизительную паузу. — Что мне даст твое присутствие рядом, дорогуша? — процедила я, изогнув бровь. — Да и зачем мне брать с собой и таскать по миру обузу? Бесполезную ведьму, которая только и умеет, что попадаться крестьянам с вилами? У меня и своих проблем хватает. Она выпрямилась. В её глазах, наконец, вспыхнула искра отчаянной гордости и готовности на всё. — Я даю вам слово, что не буду обузой! — горячо выпалила Сара. — Я стану самой сильной ведьмой, и оплачу вам с полна. Я буду до самого конца верна вам и благодарна за мое спасение. Я сделаю всё, что прикажете. Это мое обещание. Я не спешила радоваться. Мой разум, отточенный паранойей последних суток, оставался холодным и подозрительным. Слова. Всего лишь пустые, испуганные слова. Я слишком хорошо знала им цену. Что будет, когда мы столкнемся с настоящей угрозой? Что будет, если нас найдет Никлаус Майклсон? Что, если этот дьявол во плоти посмотрит на эту наивную девочку и предложит ей сделку: её безупречную, безопасную жизнь, полную богатств и покоя, в обмен на мою голову? Сможет ли она сдержать свое "обещание", когда на кону будет стоять абсолютная власть и милость Первородного? Я не могла рисковать. Мне нужны были гарантии — такие, которые впечатаются в её подкорку намертво. В одно мгновение я преодолела разделяющее нас расстояние. Моя рука метнулась вперед, ледяными пальцами обхватив её за горло — не чтобы задушить, но чтобы показать свою абсолютную власть над её жизнью. Сара вскрикнула, её сердце забилось под моими пальцами, как пойманная птица. — Запомни одну вещь, Сара, — прошипела я, наклоняясь к самому её лицу. Мои глаза потемнели, вены под ними налились черным. — Если ты сейчас пойдешь со мной, назад пути не будет. Твоя жизнь, твоя магия и твоя верность с этой секунды принадлежат мне. Если наступит день, когда ты решишь променять меня на золото, безопасность или чьи-то сладкие обещания... Если ты хоть в мыслях допустишь предательство... я найду тебя. И я клянусь, я сделаю с тобой то, что не смог этот жалкий костер. Твоя смерть будет длиться веками. Она не отводила взгляда. По её щеке скатилась слеза, но в глазах больше не было паники. Было лишь глубокое, священное понимание того, кому она сейчас отдает свою судьбу. — Я никогда вас не предам, — прошептала она, едва дыша. — Клянусь. Я вглядывалась в неё еще несколько секунд, ища малейший намек на ложь. Ничего. Только чистая, вибрирующая преданность. Я разжала пальцы, отпуская её горло, и монстр на моем лице мгновенно исчез. Губы растянулись в невероятно теплой, обволакивающей, почти материнской улыбке. — Вот и славно, милая, — ласково проворковала я, нежно поправив прядь её перепачканных волос. — Ловлю на слове. Тогда... у меня для тебя есть первая просьба и одно очень важное задание. — Какая? — робко спросила Сара, нервно сжимая и разжимая пальцы. Она всё ещё не пришла в себя окончательно, но в её голосе уже звучала готовность повиноваться. Я скрестила руки на груди, смерив её холодным, оценивающим взглядом. — Так как ты, судя по всему, не слишком искусна в магии… раз уж тебя так легко скрутила кучка жалких, невежественных людишек, то сперва тебя нужно обучить. Моя ведьма не должна быть слабой. Это твоя первая задача, стать полноценной ведьмой. Сара виновато опустила голову, её щеки вспыхнули. — Я… я умею поднимать некоторые вещи, — смущенно возразила она, пытаясь хоть немного защитить свою гордость. — И иногда могу разжечь огонь без ничего. — Это, конечно, хорошо, — я снисходительно хмыкнула. — Но этого недостаточно, чтобы выжить. Её плечи поникли. Взгляд метнулся к догорающим кустам, и на её лице отразилась такая глубокая, безысходная печаль, что воздух между нами будто стал тяжелее. — Просто моя мама так и не успела научить меня чему-то большему, — её голос дрогнул, срываясь на сдавленный шепот. — Нашу семью всегда преследовали. Я даже не знаю почему, но вся наша жизнь была в бегах. Из одного города в другой, из одной страны в следующую… Если честно, я даже своего отца не помню. Мы всегда были только вдвоем. А сегодня… сегодня они нас поймали. Она пыталась спасти меня. Отбивалась до последнего, чтобы дать мне шанс убежать, но… её попытки не дали плодов. Сара всхлипнула, вытирая грязной ладонью покатившуюся слезу. — И если бы не вы, я бы сегодня умерла на этом костре, так и не дожив до своих шестнадцати лет. Эти слова ударили по мне с неожиданной, сокрушительной силой. Отец, которого она не знала. Мать, которая была центром её вселенной, её единственной защитой и опорой. Моя мать. В памяти яркой, болезненной вспышкой возникло безжизненное тело на полу болгарского дома. В груди, там, где находилось мертвое сердце, вдруг стало физически больно, словно кто-то провернул в нем ржавый нож. Та маленькая, наивная девочка внутри меня, которую я так старательно пыталась задушить, закричала в голос. Мы обе были лишены отцовского плеча, мы обе опирались только на матерей, и у нас обеих их жестоко отняли, оставив один на один с этим безжалостным миром. На какую-то долю секунды мне стало по-настоящему, невыносимо плохо. Эмпатия, эта проклятая человеческая слабость, грозила прорвать плотину моего самоконтроля. «Нет, — приказала я себе, до боли стискивая челюсти. — Я не буду плакать вместе с ней. Жалость убивает». Я глубоко вдохнула ночной воздух, насильно заталкивая эти чувства в самый темный угол своего сознания, и быстро взяла себя в руки. Когда я снова посмотрела на Сару, мое лицо было абсолютно спокойным. — Ну, раз уж всё так сложилось, то тебе придется научиться самой, милая, — мой голос прозвучал ровно, без единой ноты дрожи, хотя внутри меня всё ещё бушевал шторм. — Раз уж в тебе есть хотя бы искра магии, её можно разжечь в пламя. Уверена, в твоей семье были какие-то обучающие книги. Гримуары или что там у вас обычно хранится? Ты будешь учиться по ним. На её перепачканном сажей лице появилась слабая, благодарная улыбка. В её глазах заблестела надежда. — Да, госпожа. Это обращение резануло слух своей официальностью, но мне понравилось, как оно звучит. Власть опьяняла. — Зови меня госпожа Кассандра, — плавно произнесла я, придумывая себе первое из множества будущих имен. — Для этого мира я теперь Кассандра. Сара удивленно моргнула, слегка нахмурив брови. — А ваше настоящее имя… какое оно? Взгляд моих глаз потяжелел. Катерина Петрова. Имя, за которое я поплатилась всем. Имя, которое навсегда останется лежать в луже крови в Болгарии. — Это уже не важно, — жестко отрезала я, давая понять, что эта тема закрыта навсегда. — Важно то, что у тебя должны быть какие-то книги, и нам нужно достать их прямо сейчас, пока в деревню не нагрянули стражники. Где они? Она сразу подобралась, осознав срочность. — Хорошо, госпожа Кассандра. Они в том доме, где мы прятались. Они лежат на видном месте — как только вы зайдете, вы сразу увидите массивную книгу моей матери в кожаном переплете. Она постоянно что-то читала в ней и колдовала. — Идеально, — уголки моих губ изогнулись в хищной полуулыбке. — Тогда мы идем за твоим наследством.

***

Узнав у Сары точное расположение их временного укрытия, я велела ей оставаться в лесной тени. Брать девчонку с собой было верхом глупости: истерика на пепелище прошлой жизни — это лишний шум и пустая трата драгоценного времени до рассвета. К тому же, этот жест холодного милосердия играл мне на руку. Для юной ведьмы, привыкшей к гонениям, моя готовность избавить её от болезненного зрелища выглядела как высшее проявление заботы, надежно закрепляя её зарождающуюся зависимость от меня. Оставив Сару дрожать под защитой деревьев, я тенью скользнула обратно к деревне. Моя новая скорость опьяняла: я преодолела расстояние за считанные минуты, не привлекая внимания тех крестьян, что всё ещё бестолково метались у догорающих кустов. Нужный дом оказался на самом краю поселения — крохотная, покосившаяся лачуга. Дверь была грубо выбита, внутри всё перевернуто вверх дном мародерами, а в воздухе отчетливо висел кислый запах недавнего насилия и животного страха. Массивный гримуар нашелся именно там, где и обещала девчонка — в тайнике под раскуроченной половицей, которую крестьяне в спешке чудом не заметили. Книга в потрепанном кожаном переплете была тяжелой и, казалось, едва заметно вибрировала в руках от заключенной в ней силы. Но мое внимание привлекло не только наследие Беннетов. Рядом с гримуаром лежал небольшой бархатный мешочек, внутри которого обнаружился крупный, прохладный синий камень. Лазурит. Мой билет к дневному свету, оставленный убитой матерью как величайшая ценность. Я не стала задерживаться в этом пропахшем смертью месте. Спрятав находки в складках платья, я покинула деревню так же бесшумно, как и появилась. Вернувшись в лес, я застала Сару сидящей на земле, обхватившей колени руками. Увидев меня, вынырнувшую из темноты, она вскочила, и в её глазах читалось такое абсолютное облегчение, будто я действительно была её личным, сошедшим с небес божеством. Когда я молча протянула ей тяжелый гримуар, Сара прижала его к груди, как величайшее сокровище, и по её грязным щекам снова покатились беззвучные слезы. А я смотрела на нее, и думала о том когда же она сделает мне кольцо и мы наконец-то свалим отсюда, побыстрее. Потому что, долго оставаться на одном месте было самоубийством. Но до этого, клятва, осторожность всегда на первом месте.

***

— Прежде чем мы продолжим, ты дашь мне клятву, Сара, — мой голос прозвучал ровно, но в нем не было места для возражений. — Магическую клятву. В абсолютной верности и вечной преданности мне. Ведьма непонимающе заморгала. Её брови сошлись на переносице, а во взгляде промелькнуло искреннее недоумение. — Госпожа... чего вы так сильно боитесь? — тихо спросила она, даже не пытаясь вырвать руку из моей стальной хватки. — Кто это может меня подкупить, зачем им это? Неужели у вас есть враги? Я медленно выпустила её руку. На моих губах сама собой расцвела холодная, предвкушающая усмешка хищника, который наконец-то осознал свою истинную природу и принял её. — У меня очень много врагов, дорогая, — я снисходительно склонила голову набок, разглядывая её наивное, перепачканное сажей лицо. — Поверь мне, в будущем я стану той самой занозой в заднице для всех существующих вампиров. Но уже сейчас, за свои жалкие семнадцать лет, я успела нажить себе врагов такой чудовищной силы, что от одного их имени у смертных стынет кровь. А остальное тебе знать незачем. Клянись. И она поклялась. Магия Беннетов вспыхнула в ночном воздухе, скрепляя её слова и опутывая нас невидимой, неразрывной нитью. Я почувствовала этот отклик — древний и мощный. Теперь она принадлежала мне. Именно благодаря этой клятве, уже утром, когда небо на востоке только начало наливаться опасным свинцово-серым светом, я получила свою первую настоящую победу. Мы укрылись под густыми кронами деревьев. Сара, просидевшая за гримуаром остаток ночи, держала в ладонях камень лазурита, найденный в доме. Она шептала слова на древней латыни, её пальцы слегка светились, вплетая в холодный синий камень заклинание дневного света. Когда я надев кольцо вышла к лучу солнца, свет скользнул по коже, и вместо привычного, животного страха и адской боли от горящей плоти я почувствовала лишь забытое, ласковое тепло утреннего солнца. Я закрыла глаза и рассмеялась — искренне, громко, чувствуя, как с плеч спадает огромная, давящая тяжесть. Я больше не была узницей тьмы. Я была свободна. Теперь нашей целью была Франция. Новое место, новые лица, идеальная сцена для моей новой жизни. Путь туда оказался тем еще испытанием для моего терпения. Путешествовать с человеком, а уж тем более с юной ведьмой, которая совершенно не умела быстро бегать, было чертовски сложно. Я уже начала привыкать к своей новой скорости, к тому, что мир проносится мимо размытым пятном, а теперь мне приходилось подстраиваться под её неуклюжий человеческий шаг, делать остановки на сон и искать для неё еду. Это раздражало, но не было невозможным. В конце концов, я всегда могла перекинуть её через плечо на вампирской скорости в случае реальной опасности или просто украсть для нас приличных лошадей — что я вскоре без зазрения совести и сделала. Но в этой вынужденной медлительности крылся свой, весьма прагматичный плюс. Дорога давала Саре время. Каждый вечер, когда мы разбивали лагерь где-нибудь в глуши, вдали от чужих глаз, она открывала гримуар. Сначала это были робкие попытки: зажечь костер без огнива, поднять в воздух горсть сухих листьев или заставить воду в котелке закипеть быстрее. Но с каждым днем, под моим пристальным, требовательным взглядом, её магия крепла. Я заставляла её пробовать снова и снова, не давая поблажек на усталость или страх. Я видела, как в её глазах разгорается настоящий азарт — осознание собственной, никем не сдерживаемой силы. Я всё рассчитала. Даже с нашим неспешным темпом мы доберемся до Франции меньше чем за месяц. И я была абсолютно уверена, что когда мы ступим на французские земли, Сара перестанет быть новичком. Рядом со мной будет идти уже не напуганная, беспомощная девчонка, которую едва не сожгли крестьяне, а настоящая, уверенная в себе ведьма. Мое личное, преданное и смертоносное оружие.