When You Wake

— Мы могли бы сейчас быть где-нибудь в тепле. В каком-нибудь приятном месте. Лежать на диванах у твоей сестры, потягивать кофе и перемывать косточки всем нашим друзьям. Наслаждаться собой и жизнью. — Да, — говорит Астория, — но тогда мы бы ничего не переживали. Драко смотрит на неё, направляется к деревянному забору, собираясь на него облокотиться, но замечает пятна гуано на досках и останавливается. Он снова выпрямляется и окидывает взглядом пастбища. Зимний день на продуваемом всеми ветрами острове Эйрхолл — крошечном клочке суши, затерянном далеко в морях к северу от Шотландии. Небо нависло низко — серое, тусклое, безрадостное, — а ледяные шквалы впиваются в незащищённые участки кожи Драко. Он поправляет шарф, натягивая его повыше, до самого подбородка. — Я бы хотел снова почувствовать тепло, — сетует он. — Приятный запах, пожалуй, вместо навоза гиппогрифа. — Я не могу творить, когда сижу на месте, Драко. Мне нужны переживания. Проживать вещи... Опыт. — Можно же было просто посмотреть на фотографию заповедника гиппогрифов, вместо того чтобы лично мучиться, сюда таскаясь, — упорствует Драко, беспокойно переминаясь с ноги на ногу. — Дождь собирается, — добавляет он, пожалуй, немного капризно. — Пойдём к точке дезаппарации. Я замерзаю. Астория его не слушает, — понимает Драко. Она запрокидывает голову — горло вытягивается длинной белой линией — и смотрит в небо, следя за чернокрылым гиппогрифом. Тот парит так высоко, что едва различим. Только точка и два штриха вместо крыльев. Драко умолкает. На мгновение он тоже смотрит на существо, а потом снова опускает взгляд на Асторию. Дождь начинается исподволь, покрывает каплями её бледную кожу, оседает на ресницах. Но она всё так же смотрит в небо — руки вдоль тела, высокая сочная трава вокруг её резиновых сапог. Спустя мгновение Драко делает шаг вперёд и поправляет шарф, съехавший у неё с плеч. — Замёрзнешь, — говорит он деловито, но его ладонь чересчур долго задерживается у ложбинки ключицы Астории, и она отрывает взгляд от неба, чтобы улыбнуться ему. Касается его руки, накрывая её своими ледяными пальцами, и долго не отпускает. Они уходят, когда дождь становится слишком сильным. Астория молчит, пробираясь через сырой клевер и высокую дикую траву, а Драко думает, что где-то неподалёку слышит море — как оно грохочет о каменистые берега и изрезанное побережье острова Эйрхолл. — Нам нужно вернуться сюда, — озвучивает он. — Летом. — Да, — отвечает Астория. — Когда потеплеет. Они уходят вместе, съёжившись под потемневшим от дождя небом.

***

Астория рисует. По большей части пейзажи — всегда дикие, жёсткие, бурные. Хмурые весенние дни, нависающие над высокими кипарисами и широкими зелёными полями. Тучи — тёмные и пятнистые, как свежие синяки, — расцветают над серыми мокрыми берегами. Но ей нравится пробовать и другие техники — нельзя же творить, когда остаёшься на одном месте, Драко, — и она пробует всё: металлообработку, резьбу по дереву, лепку из глины, гончарство. Драко хмуро смотрит на торт. — Ну же, — подбадривает Астория. — Нужно попробовать. Он перебрасывает хмурый взгляд на неё. В одной руке девушка держит лопаточку. На фартуке размазана пастельно-розовая глазурь. — Это не искусство. Это... — Он делает неопределённый жест. — В чём смысл? Всё равно съедят. — Драко, — начинает Астория вкрадчиво, но он знает этот тон. — Нет. Я же не сказал ни слова, когда ты повезла меня на ферму альпак и нам пришлось вязать шарфы своими руками. Или на мастер-класс, где надо было стругать инструменты из того, что найдём на прогулке по лесу. Или на занятия по квиддичу — те, где учили писать в небе. Но это... Астория уже улыбается. — О чём ты говоришь? Ты жаловался на всё это. — Да, но... с меня хватит, — бросает Драко с лёгким вызовом. Он кладёт кондитерский мешок. — Я не буду украшать торты. — Почему нет? — Потому что. Просто не буду. Я не вижу в этом смысла. Я не собираюсь тратить пять часов на украшение того, что проглотят за считанные секунды. — Это, — вздыхает Астория, — самое трагичное мнение, которое ты когда-либо высказывал. Она снова обращает взгляд на свой торт и долго смотрит на него, прежде чем добавить ложку изумрудно-зелёной глазури. — Мы создаём вещи ради самого созидания. Искусство — это переживание, а не продукт. — Да-да. Запомню, когда мама в следующий раз примется петь дифирамбы очередной картине Сирила Бьюра и просить моего мнения. Астория улыбается, но это не настоящая улыбка. Она смотрит на свой торт и добавляет ещё одну ложку глазури.

***

Мастерская Астории — одно из любимых мест Драко. Просторная, солнечная, залитая естественным светом, с густым, тяжёлым запахом акриловых красок, висящим в воздухе. Сегодня за окнами льют хмурые осенние дожди, и Астория слегка подправляет температурные чары, сохраняя в комнате уют. — Тебе всё-таки нужно что-нибудь нарисовать, — говорит Астория невозмутимо, не глядя на Драко. Она занята своим холстом — добавляет на него крошечные мазки. Долина, — думает Драко, — зелёная, красивая, дикая. Тысяча разных оттенков зелёного. Драко вздыхает и снова смотрит на свой белый холст. Из всех мастер-классов и занятий, на которые он ходил с Асторией за эти годы, этот почему-то оказался хуже всего. — Знаешь, — говорит он непринуждённо, — когда ты попросила прийти в свою мастерскую, потому что хотела чем-нибудь заняться, я думал... — Уверена. — Она вновь уже улыбается себе под нос, добавляя длинный тёмный ствол высокому кедру. Драко мгновение смотрит на неё, потом говорит: — Здесь у нас был первый поцелуй. — Помню. — Её улыбка теперь балансирует на краю смеха. — Не отвлекай меня. Рисуй что-нибудь. — Что именно? — Это твоя картина, Драко. Он недовольно фыркает и смотрит на приготовленную палитру. Через мгновение окунает кисть в пудрово-голубую краску — морщится и смывает её. Совершенно не тот цвет, — думает он. Детский. Нежно-голубой. Мягкий, сладкий, хрупкий. Он добавляет немного чёрной краски, пытаясь затемнить оттенок. Мало, — думает он, — и добавляет ещё. Теперь слишком много. Выглядит тускло и грязно. Он опускает кисть в маленький стаканчик с водой, промывает её и снова бросает взгляд на картину Астории. Та рассеянно мурлычет что-то себе под нос, добавляя тёмные кончики к листьям на высоких деревьях. — Это какое-то конкретное место? — М-м. — Астория добавляет ещё один мазок. — Не особо. В основном Уэльс, кажется. С вкраплениями других мест. Все мои любимые. — Ты помнишь остров Эйрхолл? — вдруг спрашивает Драко. — О! Заповедник гиппогрифов. Правда же, там было прекрасно? — Мы собирались вернуться. На следующее лето, говорили мы. Когда потеплеет. — Наверное, забыли. Мы же ездили во Францию? — Нет, по-моему, это было летом после. Астория откладывает кисть и наклоняет голову. Она разглядывает картину, потом берёт другую кисточку и начинает смешивать пару цветов на палитре. Драко смотрит на свой холст, потом на палитру. Синие и зелёные. Природа. Пейзаж, как у Астории. Но так нельзя — он просто будет копировать её. И в сравнении это будет выглядеть жалко, — думает он. Как детский рисунок восковыми мелками. Прямо рядом с прекрасными лесами и реками, дорогами Астории. Слабый осенний свет льётся через большие стеклянные окна. Пылинки танцуют в воздухе. Астория продолжает мурлыкать — тихо и чуть фальшиво. Он узнаёт старую песню Селестины Уорбек, которую слушала его мать. Те самые песни, которые он всегда высмеивал за сентиментальность и приторность. ’’О, ты — летнее заклятие, ты — очарование...’’ — О, Драко. Ты уже час стоишь вот так. Он поднимает взгляд. Астория закончила свою картину. Она стоит рядом с ним и смотрит на его пустой белый холст. — Это минималистическая работа, — говорит он небрежно, откладывая кисть. — Поверь мне, Национальный волшебный трест будет умирать от желания заполучить её и повесить в своём музее. Губы Астории чуть дрогнули, но она отворачивается и идёт к раковине, открывает кран. Драко берёт свой холст. — Куда мне его повесить? — спрашивает он. — Сначала нужно его назвать. — Конечно. Часть переживания. Ну, думаю, что-нибудь псевдоинтеллектуальное подойдёт как нельзя лучше. ’’Душа, обнажённая донага’’. Или что-нибудь в этом роде. Астория продолжает промывать кисти. Драко стоит к ней лицом и слушает шум воды и тихий шорох кистей, катающихся по раковине. Астория не оборачивается и не отвечает. — А как ты назвала свою? — спрашивает он вдруг. — ’’Снова где-то в Уэльсе’’, — отвечает она. — О? Значит, ты должна будешь показать мне первое ’’Где-то в Уэльсе’’. Астория кладёт кисти на тумбочку. — Конечно, — говорит она, вытирая руки Они пересекают комнату, и Астория перебирает несколько больших холстов, лежащих плашмя на металлических стеллажах. — Вот. Этот. Драко разглядывает его, потом говорит: — Я помню эту картину. — М-м. — Мы были в Сент-Дэвидсе. Там были руины. Старый замок. Астория опускает картину и оборачивается к нему. Она протягивает руку и касается его лица — на мгновение изучает его, — а потом вовлекает в поцелуй. Они медлят мгновение, стоя в скудном солнечном свете, и тут Астория отстраняется и говорит: — Ну же, назови свою картину — и тогда мы сможем пойти домой, и там я поцелую тебя как следует. Драко смеётся. — Она не нуждается в названии. — Тогда я сама. — Астория подходит к нетронутому холсту, переворачивает его и что-то набрасывает на обороте. — Дай угадаю, — щебечет Драко. — ’’Невыносимая лёгкость бытия’’. Она только смеётся над ним, потом бросает маркер в сторону. — Пошли. Драко идёт за ней к выходу — оставляя позади солнечный свет, и краски, и пылинки в воздухе.

***

Спустя неделю Драко всё же возвращается в мастерскую — не в силах унять любопытство. Он стоит один в комнате, вдыхая знакомые запахи, потом берёт чистый холст и смотрит на его оборотную сторону. ’’Страх неудачи’’ Драко Малфой Лондон, 2007. Он кладёт холст обратно и уходит.

***

Драко одновременно любит и не любит бывать у родителей Астории. Оба они суетливые, чопорные и несносные, но Астория в их обществе делается яркой и лёгкой — и явно получает удовольствие от того, что их раздражает. — Да, — говорит мать Астории, пытаясь одновременно налить чай и отогнать любопытного шмеля, — это мило, дорогая, но это просто... не... не живое. Астория откидывается на спинку кованого кресла. Они в саду. Когда Астория навещает родителей, она настаивает именно на этом месте. Она терпеть не может парадную столовую, и кухни, и гостиные, кабинеты и салоны. Только сад. — Не живое, — повторяет она. — Именно. — Мать Астории бросает на картину последний взгляд, потом вздыхает и откладывает её в сторону. — Это красиво, дорогая. Просто... — ...не двигается. — Астория опускает чашку на блюдце с громким звоном. — Это мило, — повторяет её мать и, глядя на Драко, говорит непринуждённо: — Вы ведь ходите с ней на все эти странные творческие мастер-классы, Драко. Почему бы вам не сводить её на занятия по живописи? — Астория умеет рисовать, — возражает он. В награду за верность нога Астории легонько толкает его под столом. — Вы понимаете, что я имею в виду, — смущается мать Гринграсс, начиная розоветь. — Такую живопись, которая... движется. Волшебные краски. — Мне нравятся обычные краски, — говорит Астория, и взгляд её пригвождает мать к месту стальной иглой, пришпиливающей мёртвую бабочку. — Мне нравится, что мои картины совершенно неподвижны. Застывшие во времени. — Но, дорогая, это просто так... — Мать оглядывается по сторонам. — Где твой отец? — Думаю, отдыхает после обеда. Зачем он тебе? — спрашивает Астория безмятежно, но Драко видит искру в её глазах. — Я просто... он, думаю, согласен со мной насчёт... Драко, Вы ведь согласен? Это куда интереснее, когда картины движутся... — Понятия не имею. Астория — художник, не я, — вторит он её непринуждённым тоном, ожидая, что жена одарит его той маленькой усмешкой, тем самым толчком ноги, с лицом, полным веселья. Но мать Астории уже встаёт, наспех собирая остатки достоинства. — Это не имеет никакого отношения к... к магглам... я просто думаю... в общем, я пойду повешу картину. Это мило, — повторяет она. — Прямо в свою маггловскую галерею, полагаю, — говорит Астория небрежно. — Подальше от глаз гостей. Мать краснеет. — Я сказала тебе не называть парадный салон... это не... не маггловская галерея... где твой отец? Мне нужно... — Она торопливо уходит, картина зажата под мышкой. Драко смотрит ей вслед, потом смеётся. — Тебе нужно прекратить так её заводить. Она стареет, Астория. Её сердце этого не выдержит. — Это не моя вина, что ради чистокровного снобизма она жертвует живописью. Живописью, из всего на свете. — Астория делает ещё один глоток чая; глаза смеются над краем чашки. Драко снова заливается смехом. — Ты неисправима. — Это самое приятное, что ты когда-либо мне говорил, — отвечает Астория и опускает чашку, смотрит на него; улыбка всё ещё блуждает в уголках её губ. — Что? — Ничего. Я тебя люблю, — добавляет она в своей обычной небрежной манере. Словно это послесловие. Словно она считает, что Драко и так, конечно, знает, — и ей просто нужно напомнить себе сказать вслух. Помолчав, Астория говорит: — Знаешь, ты ведь тоже художник. — Хм? — Он вольготно откидывается на спинку кресла, подставляя лицо весеннему солнцу. Мимо гудит шмель. Вдалеке воркует вяхирь. — Ты сказал моей матери, что художник — я, а не ты. Но ты тоже художник. Ты тоже рисуешь. Драко смеётся, жмурясь на синее небо над головой. — Я не рисую. — Ты берёшь кисть, окунаешь её в краску и делаешь мазок. Разве это не рисование? — Ты понимаешь, что я имею в виду. — Хм, — единственное, что издаёт Астория. Драко знает эту реакцию. Сейчас замолчит, — полагает он, — но наверняка продолжит обдумывать. После короткой паузы он открывает глаза. Астория тоже откинулась на спинку кресла и рассеянно чертит узоры по столу пальцем. Её лицо залито светом, и он раскрывает все крошечные веснушки, которых, по её уверениям, у неё нет. — Тебе нужно написать автопортрет, — предлагает вдруг Драко. Астория поднимает на него взгляд и морщится. — Автопортрет? Какая ужасная мысль. — Я бы хотел. Мне бы очень хотелось иметь твой портрет. Она пожимает плечами. — Тогда напиши меня сам. — Ты видела мои попытки в искусство? Я едва могу нарисовать человечка из палочек. — Тогда нарисуй человечка из палочек и скажи, что это я. Драко смотрит на неё, потом отводит взгляд. — Неисправима, — вновь бормочет он. Астория только смеётся.

***

Во время беременности Астория почти не пишет картин. Она становится медлительнее, погружается в задумчивость. Однажды днём Драко заходит в мастерскую и застаёт Асторию за тем, что она убирает краски, и на мгновение его охватывает страх. — Что случилось? Астория поднимает взгляд. — Ничего, — говорит с озадаченным выражением лица. — Твои картины... ты всегда пишешь, в любом настроении... — А. — Астория поднимает руку, убирая со лба тёмную прядь волос. — Нет. Просто... не хочется. Я устала. — У тебя всё в порядке? Лицо Астории смягчается в улыбке, она перехватывает руку Драко и целует его ладонь. — У меня не происходит никакого ужасного кризиса. Правда нет, перестань так волноваться. — Она медленно поднимается, отклоняясь назад, чтобы поймать равновесие, и отворачивается от мольберта. — Нельзя творить, когда сидишь на месте. А мне... просто хочется немного посидеть на месте. — А. Астория мгновение изучает его, потом говорит: — Уже недолго осталось. Всего два месяца. — Ноябрь. — Мой зимний ребёнок. — Она легонько касается живота. — Всегда хотела зимнего ребёнка. — Почему? — Драко в одухотворённом настроении, готов выслушать какое-нибудь мечтательное замечание о снеге, о тишине, о детях, рождённых под полярными звёздами. — Представь, что значит быть беременной на сносях в разгар лета. Это же физический кошмар, — говорит Астория. Драко смеётся. — Что? Это правда, — протестует она. — Кажется, я тебя люблю, — говорит Драко. — Что ж, потом не прибегай ко мне жаловаться. Он идёт за Асторией через мастерскую — оба смеются, поддразнивают друг друга, болтают, — а тени осеннего дня становятся длинными и холодными. Но в мастерской по-прежнему уютно. Здесь никогда не может быть холодно, — думает Драко. Никогда. Это их настоящий дом — этот маленький островок белых стен и забрызганного краской пола, спрятанный в унылом уголке Лондона. Он говорит об этом Астории, и она хватает его за лицо и крепко целует, а потом смеётся, когда он обнимает её за талию и опускает губы к её челюсти, шее, ямочке у горла, и она называет его романтиком, а Драко это отрицает, и, Мерлин, ему хочется остаться в этом моменте навсегда. Но он проходит — как проходят все моменты. А позже, тем же вечером, когда они уже дома — в большом особняке из песчаника, свадебном подарке от родителей Драко, — Астория садится на край кровати и чертит невидимые узоры по его коже. Она проводит кончиками пальцев по его запястью, локтю, бицепсу, ключицам, а потом говорит: — Я тут думала насчёт имён. — М-м? — Драко лежит на кровати, на грани сна. Должно быть, около полуночи. Он чуть приоткрывает глаза. Янтарный свет лампы. Тени. Волосы Астории, рассыпавшиеся по плечам. — У меня есть несколько имён для дочери. А вот для сына никак не могу придумать. — Придёт в голову, — бормочет Драко сонно. Астория касается его губ, потом наклоняется и легко целует. — Спи, любимый, — шепчет она. Драко закрывает глаза.

***

Скорпиус рождается с закрытыми глазами — тихий, словно спящий, — и Драко охватывает паника. — Он не плачет, — взволнованно обращается он к повитухе, и на долгую секунду его сердце замирает. — Разве он не должен плакать? Та смотрит на него с лёгким недоумением. — Дайте ему минуту, он же только что... Тут Скорпиус открывает рот и заходится криком — хотя глаза по-прежнему держит закрытыми, — и Драко чувствует слабость, едва не теряет сознание от облегчения. — О, — выдыхает он. — О. Он плачет, держа Скорпиуса на руках, и впервые в жизни не стыдится слёз. Астория рядом с ним — сонная и нежная. — Смотри, — говорит она. — Наш сын. — Наш сын. Он касается щеки Скорпиуса, его уха, крошечных прядок волос. Он не перестаёт изумляться тому, какой Скорпиус маленький. Скорпиус открывает глаза, мутно вглядывается в Драко и снова закрывает их. Драко касается его крошечной ручки и замирает, когда Скорпиус обхватывает пальчиками его большой палец. — О, — издаёт он, — Астория. Смотри. Но она уже спит.

***

Астория хлопочет по мастерской, со Скорпиусом, пристёгнутым к груди в слинге, и болтает с ним, пока пишет картину. Скорпиус проспал почти всё. Драко нравится наблюдать за ними. Особенно холодными зимними утрами, когда мастерская тёплая от температурных чар, сквозь окна сочится слабый свет, а огромный городской простор Лондона сводится к далёким проезжающим машинам и дождю. — Нет, — говорит Астория сонному Скорпиусу, устроившемуся у неё на груди. — Нет, мне кажется, я не вполне довольна этим. Чего-то не хватает. Я пробовала добавить ручей, но не то... Она рассеянно постукивает кистью о стаканчик с водой для промывки, хмурясь на свой пейзаж. Скорпиус шевелится и вздыхает — долгий, довольный выдох. Драко прислоняется к раковине, ощущая холодный металлический край спиной, и делает глоток кофе. Астория поднимает взгляд и ловит его глазами. — Нет, — опережает её слова Драко. Астория откладывает кисть. — Драко... — Мне вполне достаточно просто смотреть. — ...Это идеальная возможность что-нибудь нарисовать. Драко ставит чашку на тумбочку. — У меня плохо получается. Художник — это ты. — Необязательно, чтобы хорошо получалось. Искусство — это... — ...переживание, а не продукт, — договаривает за неё Драко, и Астория закатывает глаза и снова берёт кисть, направляя её на него, как волшебную палочку. — Хотела бы я, чтобы ты попробовал, — вздыхает она. — Это будет хороший пример для Скорпиуса. Видеть, как его отец пробует что-то новое. Драко смеётся. — Ему месяц от роду. Он едва освоил искусство держать глаза открытыми. Астория гладит шелковистые волосы Скорпиуса, пропуская тонкие прядки сквозь пальцы. — Скорпиус, — говорит она. Больше ничего. Просто ради удовольствия произнести его имя, — думает Драко. Их разговор забыт. Астория с такой лёгкостью теряет нить всего остального, стоит ей только взглянуть на Скорпиуса. Будто он — весь её мир, и больше в нём нет места ни для чего. Драко рассеянно думает, что должен бы ревновать. Но не ревнует. Он снова берёт чашку с кофе и делает глоток. За окном небо белое, слепящее, как снег. Через него пролетает птица — не более чем чёрная точка, — и Драко вспоминает остров Эйрхолл столько лет назад. Астория, смотрящая вверх. Линия её горла. Капли дождя на коже. Это было совсем в начале их отношений. Первое из бесчисленных ’’переживаний’’ Астории, в которые она его затащила. За много лет до того, как Скорпиус стал хотя бы мыслью; до того, как он стал крупицей надежды между ними. — Мы стареем, — отстранённо выдаёт он, и Астория целует Скорпиуса в макушку. — Хорошо, — просто отвечает она. — Хорошо, — эхом откликается Драко и кивает на картину Астории. — Знаешь, чего ей не хватает? — М? — Дождя. Астория долго изучает свою работу. — Дождя, — бормочет она себе под нос. Потом решительно кивает — один раз — и берёт кисть.

***

Художественное образование Скорпиуса начинается рано. — Раньше, чем моё, — говорит Драко, когда они входят в Национальный волшебный музей. — По-моему, мне было лет семь-восемь, когда мать впервые притащила меня сюда. — Твоё образование толком и не начиналось, пока я не взяла твой юный, податливый ум и не вылепила из него что-то стоящее, — парирует Астория. — Мой ’’юный, податливый ум’’? Я старше тебя. — Только в годах. — О? А по какому ещё критерию ты предлагаешь мерить? — Мудрость, — высокопарно произносит Астория. — Знания. Опыт. Драко поудобнее перехватывает Скорпиуса, устроившегося у него на груди. — И, полагаю, это и есть твой аргумент в пользу того, чтобы тащить годовалого младенца в художественную галерею. — Ну разумеется. Он тоже мудр не по годам. Скорпиус жуёт плечо Драко, явно наслаждаясь вкусом шерстяного свитера. — Ну разумеется, — повторяет Драко с улыбкой, и Астория смеётся. — Вот увидишь. Готова поспорить, ему понравится разглядывать все эти цвета. Скорпиусу не нравится. Куда больше его занимает возможность зарыться в тёплую шею Драко, время от времени пожёвывая кусочки свитера, а когда просыпается любопытство — хватать горсть волос Драко и тянуть. Астория пытается заинтересовать Скорпиуса статуей ведьмы Гекаты — ему ни капли не увлекательно. Она показывает на яркую современную картину — он снова переключается на волосы Драко. В отделе фотографии у него случается короткая истерика, когда Драко пытается опустить его на пол. В конце концов Астория признаёт поражение. Они идут в кафе, где Скорпиуса сажают на высокий стульчик, и он с удовольствием разбирает на части капкейк. — По-моему, — говорит Драко, пока Скорпиус мнёт пирожное между пальцами, изучает его, а потом размазывает по лицу, — это и есть кульминация его визита. — Конечно. Потому что он создаёт искусство. Драко запрокидывает голову и смеётся — не может удержаться. — Астория. Он размазывает еду повсюду. — Это всё равно искусство. Он исследует текстуру, он размышляет о переживании... — А. Переживание. — Драко всё ещё улыбается. — Ты неисправима. — Именно за это ты меня и любишь. — Она делает глоток эспрессо, потом говорит: — Хотя, кажется, ему понравились движущиеся картины. Волшебные. — Та, с водопадом, особенно его заинтересовала, да? Астория рассеянно складывает салфетку в маленький квадратик. — Иногда думаю, может, стоит и мне попробовать. Просто разок. Новые переживания и всё такое. — Она поднимает взгляд и встречается с ним глазами. — Но представляешь, как самодовольно будет торжествовать моя мать, если я подарю ей волшебную картину? — Тогда пусть это и будет содержанием картины. — Что? — Напиши волшебный портрет своей матери — с невыносимо самодовольным выражением лица. Астория тянется через стол и касается его руки. — Драко, — говорит она, — я тебя люблю. Он лишь смеётся над ней, а на другом конце стола Скорпиус издаёт восторженный визг чистой радости и швыряет кусок капкейка на пол.

***

На второй день рождения Скорпиуса Астория сама печёт ему торт. Он кривобокий и немного неряшливый, в глазури застряли крошки, но Астория делает его центром маленького праздника. Друзья и родные толпятся в парадной гостиной дома Малфоев-Гринграсс, осыпая похвалами озадаченного, но довольного Скорпиуса; он не вполне понимает, что происходит, но все гладят его по голове и дарят дорогие игрушки, так что он доволен. Хороший повод повидаться со всеми. Нарцисса снова хочет наведаться в мастерскую Астории — ей всегда нравится разглядывать новые картины. Панси болтает о работе Драко — сборе ингредиентов для зельеваров. — Особенно неприятный экземпляр, — говорит Драко о своём последнем ингредиенте. — Стручки семян жалкохлопа растут только глубоко в пещерах на юге Шотландии. — Это я и нарисую следующим, — объявляет Астория, входя в гостиную с бокалом тыквенного сока. — Пещеры. Красиво. Драко вопросительно поднимает брови, глядя на Панси. — Темно, сыро и странно пахнет. — Красиво, — твёрдо повторяет Астория. Он не спорит. Уже поздний вечер. Скорпиус — наевшийся сладостей и совершенно вымотанный — клюёт носом на коленях у Люциуса, который пытается читать ему сказку. ’’...и тогда маленький лунный телёночек побежал через лес, через мостик...’’ Глаза Скорпиуса трепещут и закрываются. Мать Астории берёт себе ещё кусок кривобокого праздничного торта. Астории нравилось его печь; и ни мать, ни Нарцисса — обе настаивавшие, что знают прекрасных кондитеров, способных создать красивый кулинарный шедевр, — не понимали, зачем она приготовила его сама. Драко почти слышит раздражённый голос Астории: ’’Это переживание’’. — Помнишь, — спрашивает он жену, — мастер-класс по украшению тортов? Она фыркает. — Конечно. — Мастер-класс по украшению тортов? — с весёлым любопытством спрашивает Панси. — И что же сделал Драко? Что-нибудь со вкусом, конечно. Торт в кожаном переплёте с кремом и начинкой из чернил. Астория смеётся; Драко строит Панси гримасу. — Нет, — говорит он. — О? Тогда что же? Он криво улыбается. — Ничего. — Ну, — встревает Астория, — он дошёл до того, что испёк коржи, покрыл их белой глазурью, а потом... — Что, просто стоял и сверлил его взглядом? — улыбаясь, спрашивает Панси. Астория проводит пальцем по краю своего бокала, извлекая тихий звон. — Он больше ничего не добавил. Это всё, что было. Белый торт. — Я не мог решить, — оправдывается Драко. Улыбка Панси переходит в смех. — Это же торт. Просто добавь, что хочешь. Астория отрывает один палец от бокала, потом поднимает его и делает глоток. Она смотрит в окно, и Драко следует за её взглядом. Белёсое небо. Газон мокрый от тонкого слоя подтаявшего снега. Тис гнётся и извивается, его голые ветви тёмные на фоне небосвода. Белое, снег, небо, холод. Зимний ребёнок, — думает Драко. Скорпиус крепко спит на руках у деда.

***

Шесть месяцев спустя Драко всё ещё думает о снеге и льдах, и ему хочется вместо этого насладиться летом. — Давай снова поедем во Францию, — говорит он Астории одним июньским вечером. — На побережье. Они в своей спальне. Она сидит за туалетным столиком, снимая серьги, и взглядывает на него в зеркале. — Ты ненавидишь пляж, — напоминает она. — Обгораешь, жалуешься и говоришь, что слишком жарко. — Ну, в последнее время мне кажется, что я никак не могу согреться. — Драко пересекает комнату, собирает волосы Астории на одно плечо и наклоняется, чтобы поцеловать гладкий изгиб её шеи. — Давай куда-нибудь поедем. Туда, где настоящее лето. — Хм. — Она отклоняет голову в сторону, словно приглашая снова поцеловать обнажённую кожу. — Думаю, Скорпиусу бы понравилось. Он всегда так радуется, когда видит океан. — Ты могла бы рисовать побережья. Астория улыбается. Только губы чуть дрогнули, но Драко знает: он её убедил. — Хорошо, — говорит она. — Уговорил. Когда поедем? — Завтра. Тут Астория смеётся, поворачивается к нему и берёт его лицо в ладони. — Нужно найти, где остановиться, — мы должны собрать вещи, попросить маму, чтобы она поливала цветы, пока нас не будет, и... — Тогда на следующей неделе, — поправляется Драко. Они ложатся спать; Астория говорит о своей последней картине и о планах на следующую, а потом упрекает Драко. — Это ты вложил мне в голову эту мысль, — говорит она. — Не могу перестать думать о побережьях. Хочу их написать. Должна. — Напишешь, — бормочет он, чувствуя, как его утягивает в сон. — Хочу сходить в мастерскую. Пока не забыла все эти чудесные идеи. — Уже поздно. И сегодня твоя очередь проверять Скорпиуса, — говорит он ей. Она морщится. — Ладно. Но завтра — первым делом. — Хорошо. — Как только проснусь. — Когда проснёшься. — Драко закрывает глаза.

***

Когда он открывает глаза снова, кажется, будто прошло лишь мгновение, — но в комнате кромешная тьма, лампа потушена. Астория спит рядом. Какой-то миг он растерян, не понимая, почему проснулся, но потом слышит знакомый плач в конце коридора и вздыхает. — Астория, — бормочет он. — Астория. Ну же, вчера ночью была моя очередь... — Драко слегка толкает её, потом, ещё раз вздохнув, поднимается. — Ладно, я сам. Он идёт по коридору в комнату Скорпиуса и взмахивает палочкой в сторону лампы, зажигая её. Скорпиус сидит в кроватке, по щекам текут слёзы, и раздражение Драко тут же улетучивается. Он подходит и подхватывает сына на руки. — Я здесь, — шепчет он, пока Скорпиус успокаивается, утыкаясь головой ему в плечо. — Я здесь. Всё хорошо. Он несколько раз проходит детскую из конца в конец, а потом, почувствовав, как Скорпиус обмякает у него на руках, пытается уложить его обратно в кроватку. Глаза Скорпиуса тут же распахиваются, и он принимается громко плакать. Драко вздыхает, снова берёт его на руки и пытается укачать. И снова. И снова.

***

Когда Драко просыпается в следующий раз, между занавесками уже сочится серый предрассветный свет. Сам он спит — скрюченный, в неудобной позе — в кроватке Скорпиуса. Скорпиус мирно дремлет у него на сгибе локтя, тихонько посапывая. Слабый рассвет очерчивает силуэты и тени по комнате: игрушечного гиппогрифа, стопку книжек с картинками, крошечную игрушечную метлу. Драко как можно осторожнее выпутывается, на цыпочках пересекает пол детской и идёт по коридору. Он забирается в свою постель со сладким облегчением, чувствуя тянущую боль в спине и затёкшую шею. — Я старею, — шепчет он Астории, натягивая на себя одеяло. Когда-то эта мысль пугала его — старость. Усталость, ломота в теле, утрата молодости. Но теперь эта мысль кажется ему почти утешительной. Стареть вместе с Асторией и Скорпиусом. Своей семьёй. Астория не отвечает. Драко переворачивается и собирается притянуть её ближе, — и тут же отшатывается. Она ледяная на ощупь — не только рука, но и плечи, вся спина, — всё тело, такое холодное— — Астория, — резко произносит Драко и рывком садится в постели, сильно тряся её за плечо. — Астория. Проснись. Астория. Проснись, любимая. Ты должна проснуться. Астория— Но она не шевелится.

***

Похороны невыносимы. Их организовал кто-то другой. Мать Астории, наверное. Они выглядят в точности как все похороны, на которых Драко когда-либо бывал. Деревянный гроб, отполированный до блеска. Цветы приглушённых оттенков. Белые, пастельно-розовые, лиловые. Торжественные лица, чередой проходящие мимо. Даже песня та же — Драко слышал её на похоронах Теодора Нотта, на похоронах Винсента Крэбба. ’’Ловец среди звёзд’’. Должно быть, есть такая галочка, — думает он, — в маленьком бланке, который похоронное бюро вручает семье. Скорпиусу на похоронах скучно, да он и не понимает, что происходит. Он ёрзает на руках у Драко, капризничает во время надгробных речей и закатывает истерику, когда Драко пытается его успокоить. Люди оборачиваются и смотрят. Ему хочется накричать на всех — даже на Скорпиуса, — и на мгновение он думает, что так и сделает. Он встаёт — сын соскальзывает с его колен и шлёпается на пол, всё ещё в разгаре истерики, с искажённым, злым лицом. И тогда Драко идёт вдоль рядов скамей, через дверь — в сад часовни. Небольшой, ухоженный, и в нём нет ровным счётом ничего красивого. Лишь газон, выстриженный слишком коротко, чуть пожухлый после долгого лета, и безликие кусты утёсника вдоль прямой дорожки. Это не должно было стать последним пристанищем Астории. Двери часовни открываются, мать Астории идёт к нему. Скорпиус сидит у неё на бедре — теперь тихий и спокойный, ест шоколадную лягушку. Драко машинально тянется вперёд, раскрывает руки — жест, похожий на извинение, — снимает Скорпиуса с бабушкиных рук, и он охотно принимает объятие. — Прости, — шепчет Драко в мягкие волосы сына. Мать Астории стоит рядом молча — долго, — и он не хочет смотреть на неё. Он знает, что прочтёт в её лице: разочарование или жалость. Но когда он наконец поднимает взгляд, в её лице нет ничего, кроме огромного и неизбывного горя.

***

Драко спит в комнате Скорпиуса. Он не может больше оставаться в хозяйской спальне. Расчёска Астории всё ещё лежит на туалетном столике — длинные волосы запутались в щетине. Халат висит на крючке на двери. Подушка всё ещё пахнет ею. Не духами, не шампунем. Просто мягким, естественным запахом её кожи. И поэтому он проводит ночи, скрюченный в узкой кроватке Скорпиуса, — без сна, без надежды, — смотрит в звёзды на потолке, пока сын мирно спит у него на руках. Так холодно, — думает Драко. Как лёд. Снег. Всегда хотела зимнего ребёнка. Её кожа рядом с его кожей. В ней не осталось тепла. Холодная, тяжёлая, безвольная — когда он потянулся обнять её в полусне. Каждую ночь ему снятся кошмары. О том, как он просыпается и находит Скорпиуса застывшим и холодным у себя на руках. Иногда, когда одеяло сползает и лицо Скорпиуса чуть холодеет на ощупь, Драко приходится вставать и ходить по детской. Иногда до тех пор, пока рассвет не начинает просачиваться под шторы. Она была такой холодной.

***

Скорпиус не понимает. — Мама, — говорит он каждый раз, когда кто-нибудь входит в дверь. — Мама, — когда порох вспыхивает в камине. — Мама, — когда раздаётся резкий хлопок аппарации. А потом — неизбежно, когда в дверях оказывается не тот человек, — потоки слёз и разочарование. Иногда его истерики, кажется, длятся часами: он колотит по полу кулаками и кричит, не в силах выразить словами то, что чувствует, — двухлетнего словарного запаса не хватает. И тогда он просто кричит — снова и снова: ’’мама-мама-мама’’, — пока Драко не начинает хотеть уйти, выйти за дверь и идти; идти и не возвращаться. Астория умела бы с этим справиться. Астория была доброй, мягкой, терпеливой. Астория — с краской на одежде, со своей тихой улыбкой и своим ’’это переживание, Драко’’. Иногда, в глухую ночь, когда Скорпиус крепко спит, Драко позволяет себе подумать мысль, от которой сам становится ужасным мужем. Ужасным отцом. Лучше бы это был я.

***

Нарцисса приходит к нему хмурым зимним утром, когда небо тёмное и тяжёлое и кажется, что ничего хорошего в этом дне не осталось. — Дафна говорит, ты так и не побывал в мастерской. Драко вздрагивает, потом смотрит на свою чашку с кофе. Скорпиус рядом — играет с паровозиком Хогвартс-экспресс, толкает его по половицам и хихикает. Пока всё хорошо, но Драко натянут как струна: ждёт, когда снова раздастся жалобный крик ’’Мама’’. — Нет смысла, — отвечает он. — Драко... — И что я там буду делать? Рисовать? — последнее слово он произносит с усмешкой, но Нарцисса всегда умела видеть его насквозь — она невозмутима. — Может быть, это поможет. — Не думаю. — Со временем станет легче, дорогой, — мягко говорит Нарцисса. — Не думаю, — повторяет он. Нарцисса колеблется, потом продолжает: — Я разговаривала с родителями Астории. У Скорпиуса четыре бабушки и дедушки, и мы все готовы помочь. Может быть, побыть с ним на выходные-другие. — Что? Нет. — Драко, тебе нужна помощь, — продолжает Нарцисса, и только едва заметная дрожь в уголках её губ — лишь на секунду — выдаёт её. — Уже семь месяцев, и… — И что? Я не выздоровел волшебным образом, не стал прежним? — взъедается, спрашивает он холодно. Но Нарцисса отбрасывает эту маску так же легко, как отбрасывает все остальные его маски. — Я думаю, — говорит она медленно, — что ты настолько предан Скорпиусу, настолько сосредоточен на его горе, что совсем не даёшь себе того, что тебе необходимо. — Я не собираюсь его никуда отпускать. — Всего на выходные. Просто чтобы дать себе передышку. — Он и так думает, что мать растворилась в воздухе. Я не позволю ему думать, что и я тоже исчезаю. — Ты уже исчезаешь, Драко. Он встаёт — охваченный тем же беспокойством, которое мучает его по ночам, — и начинает ходить по гостиной. Он подхватывает Скорпиуса и пытается прижать к себе; Скорпиус вырывается, нетерпеливо рвётся обратно к игрушкам. — Нет, — упрямо говорит Скорпиус. — Нет, нет. Он тычет пальцем в свою игрушку. — Паровоз. Хочу паровоз. Драко неохотно опускает его на пол. Скорпиус снова принимается толкать экспресс по половицам. Драко смотрит, как он играет, потом говорит: — Нужно было ожидать этого. Я был слишком счастлив. Это наказание, — добавляет он, — за каждое решение, которое я принял во время войны. Нарцисса смотрит на него — одна рука покоится на чашке с чаем. — Мир устроен не так. — Мне кажется, именно так. Нарцисса опускает взгляд на стол и переставляет кусочки сахара на блюдце. — У неё была эмболия, Драко, — припечатывает она. — Никто не мог это предотвратить. Никаких симптомов. Ничего. Он ничего не отвечает.

***

Третий день рождения Скорпиуса — мучение. Драко старается, правда старается, но это всегда было делом Астории. Выбирать украшения. Заворачивать подарки. Писать приглашения. Когда он делает всё это вместо неё, выходит вяло. Скудно. Жалкая попытка дотянуться до яркой магии Астории. Торт приносит Панси. Очень красивый. Пастельно-голубой, коралловый, солнечно-жёлтый. Фигурка на вершине — жизнерадостный зверёк из сахарной мастики, в котором Драко узнаёт персонажа из любимой книжки Скорпиуса, ’’Крохотный лунный телёночек’’. — Прелестно, — говорит Нарцисса, — но ему немного не хватает… изюминки. Ещё один ярус, пожалуй, и несколько чар, чтобы телёнок двигался. К кому ты обращалась? — Ни к кому, — отвечает Панси. — Я испекла сама. Нарцисса несколько смущена. Панси пытается поймать взгляд Драко — он понимает, что ей нужна эта секунда. Обменяться взглядом, чуть заметно переглянуться. Этого бы хотела Астория. А он не хочет. Не хочет видеть её взгляд, не хочет, чтобы Панси начала: ’’помнишь, как она, а она всегда была такой, и знаешь, что смешно, я тоже так по ней скучаю’’. Ничего этого Драко не хочет. Не хочет даже произносить имя Астории. Поэтому он смотрит в пол и не поднимает взгляда, пока Панси не встаёт и не уходит — её шаги тихие и медленные. Где-то в отдалении громко хлопает аппарация — кто-то из гостей появляется прямо у парадной двери, — и Скорпиус встрепенулся, бросил игрушку и вскочил на ноги. — Мама! — радостно кричит он. — Это не она, — говорит Драко, но делает это тихо, по-прежнему глядя в пол. Нет смысла. Скорпиус всё равно не послушается — побежит к двери, и тогда начнутся слёзы. — Это не она. Это не она. Скорпиус бежит к двери. — Это не она, — повторяет Драко. Нарцисса тянется к его руке; он отстраняется. Совсем чуть-чуть, прижимая конечность ближе к себе, — но это действует не хуже резкого слова, упрёка. Нарцисса опускает свою ладонь на колени. Это не она.

***

Он не может отпустить вещи Астории. Расчёска так и лежит на её комоде. Украшения — на туалетном столике. Серьги там, где она их оставила в последний раз: небрежно брошенные рядом с маленькой деревянной шкатулкой. Крошечный золотой снитч, который она однажды смастерила на занятиях по металлообработке, — зачарованный, он иногда взмахивает крылышками. Наполовину опустевший флакон духов. Её половина кровати пустует. Её подушка. Запах медленно угасает, месяц за месяцем. Скоро, — думает Драко, — он не сможет сказать наверняка: ещё держится этот аромат или нет. Не сможет понять — запах Астории всё ещё здесь или это уже просто принятие желаемого за действительное. Дафна приходит солнечным летним днём, когда небо глубоко-синее, Скорпиус смеётся и носится по саду на своей игрушечной метле, и Драко может сидеть на деревянной скамейке у зимнего сада и притворяться. Притворяться, что Астория просто вышла из виду. Маячит на краю периферийного зрения. Улыбается. Смотрит, как Скорпиус летает. Ему достаточно чуть-чуть повернуть голову — и он поймает её взгляд. Ты неисправима, — скажет он. — Ты так и не побывал в мастерской. Он вздыхает и смотрит в другую сторону — на Дафну. Она тоже наблюдает за Скорпиусом, но лицо у неё невесёлое. — Это мастерская художника. Я не совсем художник, — начинает он, но она перебивает его, не отрывая взгляда от Скорпиуса: — Здесь всё осталось в точности как было. Её пальто по-прежнему висят на вешалке в прихожей. Её туфли стоят у входной двери. Драко, я не думаю… — Тогда я просто от всего избавлюсь, — говорит он холодно. — Я не это имею в виду. Просто… прошло уже два года, Драко, а этот дом — как музей. Я ненавижу сюда приходить. — Тогда не приходи. Тут она наконец смотрит на него. — Тебе стоит пойти в мастерскую. Там спокойно. — Я же сказал, я не… — Ты обнаружишь, что в мастерской куда меньше призраков, чем тебе кажется, — заканчивает Дафна, и встаёт, и идёт к Скорпиусу. Тот кубарем слетает с метлы и радостно вскидывает руки. — Тётя Дафна! Ты видела меня? Я летел так, так, та-а-ак высоко! — Так высоко! — соглашается Дафна, хотя метла детская, зачарованная летать низко над землёй. — Я горжусь тобой. — Ты видел меня, пап? — кричит Скорпиус Драко. — Видел? — Видел. — Он собирается с силами, чтобы улыбнуться. — Выше неба. Когда-нибудь, может, ты дотронешься до луны. Скорпиус смеётся и смотрит вверх — в бескрайнее синее небо.

***

Бывают дни, когда Драко так рад, что Скорпиус перестал повторять ’’мама’’ всякий раз, заслышав гул камина или хлопок аппарации. А бывают дни, когда его охватывает ужас при мысли, что это значит. Скорпиус забывает.

***

Торты для Скорпиуса всегда пекут дома. Начало положила скромная кривобокая попытка Панси в первый год после смерти Астории — и с тех пор все остальные, ни разу не обмолвившись об этом вслух, молча подхватили традицию. Мать Астории печёт кривоватый шоколадный торт с размазанной надписью; Нарцисса делает бисквит — с виду очень красивый, с изящными цветами из сахарной мастики, но по плотности не уступающий камню. На пятый день рождения Скорпиуса торт печёт Дафна: двухъярусный, выглядит он просто прекрасно — но стоит им попытаться его разрезать, как всё сооружение рушится. Все смеются и поддразнивают Дафну. Скорпиус в ужасе. — Мой торт, — восклицает он. — Мой торт! — Мы всё равно можем его съесть, Скорпиус, — успокаивающе говорит Панси. Люциус пытается утешить Скорпиуса, обняв его, но мальчик вырывается и топает ногами. — Вы его сломали! Он весь испорчен! — кричит мальчик и заливается слезами. Он бросается на пол, открывает рот и визжит. Бабушки и дедушка переглядываются, но Драко хорошо знает эти истерики. Он приседает рядом со Скорпиусом на корточки и касается его спины. — Ты злишься или тебе грустно? — спрашивает он. Скорпиус поворачивает лицо к отцу. — И то и другое! — слёзы катятся по его щекам. Потом, немного помолчав, Скорпиус произносит: — Грустно. Мне грустно, — и снова начинает плакать. Он поднимается, забирается к Драко на колени и утыкается лицом в его свитер. Драко ждёт. Наконец слёзы иссякают, Скорпиус вытирает лицо о свитер Драко, встаёт и объявляет, что теперь готов открывать подарки. Бабушки и дедушка вскоре снова улыбаются, а случившееся, судя по всему, уже забыто. Но вечером, почитав Скорпиусу сказки на ночь, Драко ложится рядом с ним, свернувшись калачиком. Всего на минутку, — думает он. Он уже очень давно не спал в кровати Скорпиуса. — Я скучаю по маме, — говорит Скорпиус, теребя рукав свитера Драко. — Я знаю. — Почему она не может вернуться? — Не может. — Ну хоть ненадолго, — уговаривает Скорпиус. — Совсем чуть-чуть. Я покажу ей все свои новые игрушки. Она могла бы посмотреть, как я летаю на метле, которую подарила тётя Дафна. — Она не может вернуться, Скорпиус. Драко целует его в макушку. Скорпиус принимает этот ответ. Раньше он на это злился, — думает Драко. Раньше он приходил в ярость, говорил, что Астория его не любит — ’’она бы вернулась, если бы любила меня’’ — кричал, плакал и говорил Драко, что тот злой, раз утверждает, будто мама не может его навестить. Но теперь он только смотрит на звёзды у себя на потолке, рассеянно теребит рукав Драко. — Она бы поела тортика, — говорит он. — Хотя мне придётся объяснить ей, почему он такой испорченный. Она спросит: а почему он такой испорченный? И мне придётся рассказать. Про то, как тётя Дафна испортила его своим глупым ножом, когда резала. — Он умолкает. — Мама любит шоколадный торт? — Да. — Ладно. Хорошо. Тогда ей достанется большой кусок. Я дам ей большой кусок. И покажу ей новую пижаму, которую подарил дедушка. С маленькими гиппогрифами — и я покажу, как они машут крыльями, когда я прыгаю вверх-вниз. И... и... и я мог бы почитать ей книжку. Я почитаю ей книжку. Про лунного тельца. Это моя любимая. Она тоже мамина любимая? — Да. Драко прикрывает глаза, глядя, как звёзды расплываются в темноте светящимися точками. — Вот и хорошо. Раз это её любимая, я почитаю ей шесть... нет, семь раз. Целых семь раз. Она поможет мне со сложными словами. — Ей бы это понравилось. — Ты тоже можешь послушать, пап. Можешь остаться и послушать. Я думаю, на моей кровати найдётся место для всех. Если мы немножко потеснимся. Драко закрывает глаза. — Хорошо. Я останусь здесь. — Хорошо, — вторит Скорпиус довольным голосом. — Хорошо.

***

Когда Драко в следующий раз открывает глаза, Скорпиус уже спит рядом с ним, всё ещё сжимая в кулачке рукав его свитера. Лампа всё ещё горит. Книжки с картинками всё так же сложены стопкой у кровати. Снаружи слышно, как воет зимний ветер и мокрый снег барабанит по стеклу. Но внутри — тепло и уютно. Драко снова закрывает глаза.

***

Именно Скорпиус первым начинает выносить из дома вещи Астории. Всё начинается в тот день, когда в гости приезжает её мать, и после чашки чая с Драко она останавливается у вешалки в прихожей, тянется рукой, чтобы коснуться одной из дорожных мантий Астории. Она проводит пальцами по непромокаемой ткани, затем переворачивает её и с грустной улыбкой смотрит на пыльно-розовую бархатную подкладку. — Тебе нравится? — спрашивает Скорпиус, заглядывая бабушке в лицо. — Хм? Ах, да. Нравится. Я подарила это твоей маме, милый, на двадцатилетие. Тогда это был её любимый цвет. — Она неохотно опускает руку, отпуская мантию. — Хочешь её взять? — услужливо спрашивает Скорпиус. — На улице вроде холодно. Можешь забрать, если хочешь. — Ох. Ох, нет, спасибо, это очень... — Её взгляд скользит к Драко. — Я думаю, твой папа захочет оставить её себе, милый. Но всё же очень мило, что ты предложил. Драко переводит взгляд на Скорпиуса. — Нет, можете забрать, — говорит он отрывисто и, чтобы отвлечься, принимается ерошить Скорпиусу волосы. — Вы уверены? Я знаю... — Нет, всё нормально, это... — ...если Вы предпочли бы не отдавать, я прекрасно пойму... — Нет, берите, прошу Вас. Она всё равно только пылится без дела, — настаивает Драко, по-прежнему избегая её взгляда. Мать Астории замирает на мгновение, а затем медленно и неуверенно берёт мантию, накидывает её на плечи. — Спасибо, — благодарит она. — Конечно. Она уходит. Скорпиус машет ей рукой, когда она трансгрессирует, а затем говорит: — Я проголодался. Что на обед? Драко смотрит на пустое место, где мгновение назад стояла мать Астории, затем закрывает дверь и поворачивается к Скорпиусу. — Брокколи, — отвечает он и подхватывает Скорпиуса на руки; тот взвизгивает от восторга и хохочет, пока Драко несёт его, перекинув через плечо. — Не-е-ет! Фу! Я это есть не буду! — Целую миску. Одну только брокколи. — Нет! Нет! — Скорпиус уже плачет от смеха, пока Драко делает вид, что вот-вот его уронит. — Это ужасно! — Ну ладно, ладно. Тогда чего ты хочешь? Червяков, может быть? Полную тарелку муравьёв? — Пап! Фу, гадость! Они идут по коридорам, и смех Скорпиуса наполняет собой пустые углы и пыльные закутки дома.

***

Дафна получает от Скорпиуса летнее платье. Пару серёжек в форме шмелей. Кольцо с гранатом. Нарциссе дарят маленький золотой снитч с трепещущими крыльями. Люциусу достаётся стопка книг на самые разные темы — от ботаники до геологии. Родителям Астории достаётся всё, на что они случайно посмотрят во время визита; кажется, каждый раз они уходят с чем-то новым. Вкус Скорпиуса весьма своеобразен, чего и следовало ожидать от шестилетнего распорядителя подарков: с равной вероятностью родители Астории могут получить прекрасный пейзаж или наполовину сгоревшую свечу, или старые тапочки Астории. Панси принимает зубную щётку Астории и горсть невидимок с максимально возможным достоинством. Скорпиус доволен; Драко потом смеётся над подругой. — Хочешь их вернуть? — спрашивает Панси у Драко позже, явно смущённая. — Нет-нет. Теперь они твои. Скорпиус так решил. — Ты негодяй. Что мне делать с её зубной щёткой? — Я сам себя об этом спрашиваю уже четыре года. Паркинсон фыркает на него и уходит. Это медленный, долгий и извилистый процесс, но мелочи постепенно исчезают из дома Драко. Он думал, что будет скучать по этому нагромождению вещей из жизни Астории — и подозревает, что не столь уж давно так бы и было, — но теперь это его не беспокоит. В конце концов, это просто вещи. Предметы. Объекты. Искусство — это переживание, а не товар. Они так и не съездили обратно на остров Эйрхолл, — думает он.

***

Ветреным, пасмурным осенним днём, разъезжая по делам по Лондону, он вдруг импульсивно трансгрессирует в узкий переулок на окраине города. Вдоль улицы тянутся рядные дома. Деревья, обрамлённые бетонными плитами тротуара, тянут ветви к серому небу. Листья осыпаются под ними, падают и увядают, медленно истлевая на земле. Дорога мокрая от дождя. Драко медленно идёт по асфальту, чувствуя мягкие, размокшие листья под ботинками. Пора домой, — думает он. Пока Скорпиус не заскучает у бабушки с дедушкой и не начнёт спрашивать, где отец. И всё же… Он останавливается перед тёмно-синей дверью, оглядывается по сторонам и незаметно касается замкá волшебной палочкой. — Алохомора. Студия всё та же. Он видит, что сюда заходили и другие — вероятно, Дафна и родители Астории, — но, надо отдать им должное, они ничего не изменили. Свет льётся через окна. Вид всё тот же. Голые ветви деревьев. Проезжающие машины. Дождь. Согревающие чары всё ещё висят в воздухе, лениво покачиваясь. Мольберт стоит на месте, но холста на нём нет. Он пересекает комнату. Полки над раковиной по-прежнему заставлены тюбиками краски Астории, кистями, стаканчиками для промывки. В углу небрежно брошен халат для рисования. Он оборачивается и прислоняется к раковине — и вспоминает, как делал так сотни раз. Чашка кофе в одной руке. Астория что-то напевает. Ты — летнее заклятье, ты — очарование. Первый поцелуй, — думает он. Там, у мольберта. Была глубокая ночь. Городские огни светили в окна. Бокал вина у раковины. ’’Ты неисправима’’. Астория убирает краски, одна рука лежит на беременном животе. Зимний ребёнок. Астория смеётся над Драко. Волосы рассыпались по плечам. ’’Есть несколько имён для дочки, но не могу придумать ни одного для сына’’. Скорпиус в переноске, крепко спит. Астория произносит его имя просто ради удовольствия его произнести. Услышать. Позволить ему растечься по воздуху, как сон, как обещание, как сердце. — Астория, — произносит Драко вслух в пустую студию. Он чувствует холодный край раковины за спиной, вдыхает старый знакомый запах акриловой краски. Позволяет себе заплакать.

***

Скорпиусу нравится студия. Он носится по ней, восторгаясь светом, воздухом и большими окнами, за которыми видно белёсое небо. — Ух ты, только посмотри! Здесь работала мама? Драко прислоняется к раковине, засунув руки в карманы. — Да. — Здорово! Это всё её? — Скорпиус перебирает холсты, лежащие плашмя на металлической стойке. — Её картины, да. — Они потрясающие! — Конечно. Ты же это знаешь, ты видел все из них дома, — с усмешкой говорит Драко, но Скорпиус его не слушает. — Вот эта моя любимая, — восклицает он, пытаясь вытащить один из холстов. Драко подходит помочь ему. — А, — кивает он. — ’’Снова где-то в Уэльсе’’. Он переворачивает картину. ’’Лондон, 2007’’. — За три года до твоего рождения. — Значит, это правда старая картина. Я думал, мама их все продавала. Так же обычно делают, да? Продают и пишут новые? — Ну, ей нравилось оставлять себе несколько любимых работ. Скорпиус поднимает картину повыше. — Можно взять её домой? Повешу у себя в комнате. Обещаю, буду очень бережно с ней обращаться. — Конечно, можно. Скорпиус аккуратно прислоняет холст к стене, потом с ожиданием смотрит на Драко. — А какие тут твои? — Что? — Тётя Дафна говорила, ты тоже проводил здесь кучу времени. Что ты рисовал? — А. — Драко бросает взгляд на дикие пейзажи, украшающие стены. — Ну. Я приходил сюда, только чтобы побыть с твоей мамой. Скорпиус выглядит озадаченным. — Ты никогда не рисовал? — Нет. Из меня, к сожалению, так себе художник. — Драко коротко улыбается. — Весь талант достался твоей маме. — А. — Скорпиус выглядит разочарованным, но тут же снова оживляется, глядя на ’’Снова где-то в Уэльсе’’. — Ладно, а можно посмотреть все её картины? Вдруг найду ещё одну, которую захочу забрать. Драко кивает, и Скорпиус с воодушевлением снова принимается разглядывать неоправленные холсты, всматриваясь в бурные реки, скалистые ущелья и грозовые небеса. Драко наблюдает за ним пару мгновений, потом бродит по студии. Астория повесила на стены несколько любимых работ. Он любуется тонким водопадом — едва заметной сверкающей полоской на фоне тёмных скал — и дождливой долиной. Весенней грозой, наступающей на травянистые поля. Пустынным пляжем, серым от дождя. Пустой холст. Драко тянется и снимает его со стены, поворачивая в руках. ’’Страх неудачи’’. Драко Малфой Лондон, 2007.​​​​​​​​​​​​​​​​ Драко смотрит на нацарапанные слова, потом вешает холст обратно на крючок.

***

— Я был ужасен! Это была худшая тренировка в жизни, я больше не пойду! Драко пытается поймать метлу, которую Скорпиус со злостью отшвыривает в сторону; не успевает, и та падает в грязь, забрызгав Драко. Он бегом догоняет Скорпиуса. — Слушай, иногда терпят неудачи все, проигрывают даже лучшие игроки в квиддич. Ничего страшного. Подними метлу, пожалуйста, это был дорогой подарок от тёти Панси. — Нет! Мне всё равно! — Скорпиус сердито шагает через грязное поле, пытаясь стянуть наручные щитки, вид у него бунтарский. — Это глупо! Все надо мной смеются! Я не забил ни одного гола! — Мерлина ради. Никто над тобой не смеётся. Погода была такая ужасная, что мы едва видели, что происходит на поле. И… — Ни одного гола! Из меня ужасный охотник! Я бросаю! — Скорпиус, подними метлу. — Нет! Я больше никогда не буду летать! Никогда! — Скорпиус выхватывает портключ из кармана Драко и в мгновение ока исчезает. Драко хмуро смотрит на пустое место, где секунду назад стоял Скорпиус. Он идёт через поле, вытирая с лица дождь, и со вздохом поднимает метлу Скорпиуса. Если так сын реагирует на проигрыш в обычной игре местной юниорской лиги по квиддичу, то Драко, честно говоря, надеется — когда через два года Скорпиус поступит в Хогвартс — что тот не станет играть за настоящую команду. Он аппарирует домой. Там тоже идёт дождь, и, поднимаясь по ступенькам крыльца, он видит Скорпиуса, сидящего у двери с угрюмым видом. Драко протягивает ему метлу. Скорпиус хмуро смотрит в землю. На ресницах у него повисла слеза, но Драко знает, что лучше не спрашивать, плакал ли он. Помолчав, он кладёт метлу и садится рядом с сыном. — Ты злишься, — привычно спрашивает он, — или грустишь? Скорпиус молчит, продолжая сверлить взглядом маленький камушек. Но спустя пару мгновений начинает медленно клониться к Драко, и тот молча заключает его в объятия. — Я не то хотел сказать, — извинительно поправляет себя Скорпиус, его голос слегка приглушён плечом Драко. — Я на самом деле не хочу бросать. — Я знаю. — Прости. — Всё в порядке. Они сидят так какое-то время. Драко слушает, как идёт дождь. Смотрит на деревья вдали, на то, как их ветви тяжелеют от влаги. Тучи собираются над головой, неспокойные и тёмные. Скорпиус встаёт и поднимает свою грязную метлу. — Пойду почищу её, — говорит он. — Потом. Слишком холодно. Пойдём внутрь, я сделаю тебе горячий шоколад. Они заходят в дом, и Драко закрывает дверь перед хмурым февральским небом.​​​​​​​​​​​​​​​​

***

Драко регулярно берёт Скорпиуса в студию. Мальчику нравится рассматривать картины, обсуждать их, листать блокноты, портфолио и эскизы Астории. Одним ранним весенним утром Драко спрашивает его, не хочет ли он порисовать. Скорпиус никогда об этом не просил, да и сам Драко об этом не задумывался, но теперь он достаёт тюбики с краской. Все те цвета, которые Астория так тщательно выбирала: пурпурный, малиновый, золотистая охра, кобальтовый синий… — Их так много, — комментирует Скорпиус, беря один тюбик. — Какой мне выбрать? — Вот, возьми палитру — держи вот так. На неё помещается семь-десять разных цветов, в зависимости от того, сколько тебе нужно каждого. — А. Скорпиус долго решается. Берёт тюбик, замирает, потом откладывает его в сторону. Процесс выбора выглядит почти мучительным. Драко чувствует облегчение, когда тот наконец выпрямляется с палитрой в руке. — Так. Сейчас поставлю тебе холст на мольберт… стаканчик для промывки вон там… готово. Скорпиус смотрит на пустой холст, потом на Драко. Беспомощно оглядывает студию и спрашивает: — Что мне рисовать? Драко застигнут врасплох. — Что хочешь. Это твоя картина. — Да, но… может, попробовать пейзаж? Как мама? — Скорпиус смотрит на прекрасные картины, украшающие стену, потом качает головой. — Нет, забудь. Что-нибудь другое. Он опускает взгляд на палитру, занося кисть над лазурно-голубым. Спустя долгое мгновение передумывает и переносит кисть к кобальтовому синему. После нескольких таких раздумий Драко наконец говорит: — Ты можешь нарисовать что угодно, — напутствует он непринуждённо. — Я знаю. — Можешь изобразить что-нибудь весёлое. Что-то про квиддич. Или одного из тех персонажей комиксов, которые ты вечно читаешь. — Наверное. Но холст всё так же остаётся пустым, и после короткой паузы Скорпиус откладывает кисть. — Я просто не хочу, чтобы получилось глупо, — признаётся он. — Не получится. И вообще, дело не в том, как это выглядит. Твоя мама всегда так говорила. Дело в переживании, а не в результате. Скорпиус морщит нос. — Это как? — Это значит… это… — Драко пытается подобрать нужные слова, но уже поздно. Скорпиус уже несёт палитру к раковине, включает воду и смывает неиспользованную краску. — У меня просто плохо получается, — оправдывается он. — Ну, все эти художественные штуки, наверное. Драко смотрит на пустой холст Скорпиуса. Помолчав, он берёт его, переворачивает и снимает колпачок с маркера, который Астория всегда оставляла на мольберте. — Нужно дать название, — объясняет он. — Тут нечему давать название, пап. — Скорпиус звучит озадаченно. — Я же ничего не нарисовал. Драко заносит маркер над холстом, но не может заставить себя написать ту же горькую правду, что когда-то написала Астория. Вместо этого он пишет: ’’Без названия’’ Скорпиус Малфой Лондон, 2020 Он относит холст к стене и вешает его рядом со ’’Страхом неудачи’’.

***

Драко проводит со Скорпиусом предпоследнее лето вместе. А в следующем году, — думает он, — будет уже последнее. Последнее лето перед Хогвартсом; лето перед тем, как его сын исчезнет в вагоне Хогвартс-экспресса и проведёт долгие месяцы вдали от дома. Драко вспоминает двухлетнего Скорпиуса, катающего игрушечный поезд по кухонному полу. Нарциссу, наблюдающую за ним с улыбкой. Себя самого, всё ещё придавленного собственным горем, едва способного дышать. Кажется, это было целую жизнь назад. Он берёт Скорпиуса с собой в поездки. Свои рабочие путешествия — те, в которые обычно оставлял сына дома. Он собирает ингредиенты для редких зелий, взяв с собой сумку с флаконами. Скорпиусу, похоже, нравятся эти выезды — от добывания прибрежных трав вдоль южного побережья Англии до сбора стручков жужжальника в мрачных шотландских пещерах. — Твоя мама очень любила эти пещеры, — говорит Драко Скорпиусу, и его голос эхом отдаётся под сводами. — Считала их прекрасными. — Эм, — мнётся Скорпиус. — Они… ну, необычные, наверное. Драко криво усмехается про себя. — Необычные, — повторяет он. Они собирают особые поганки на диких полях шотландских низин и добывают крошечные ракушки со стеблей водорослей, цепляющихся за древние скалы у Эйра. К тому времени, как они возвращаются в Англию, Скорпиус улыбается, расслаблен, а его волосы жёсткие от солёного воздуха их поездки в Эйр, и Драко не может отказать ему во второй уже через неделю. — Хочу, когда вырасту, собирать ингредиенты для зелий, — говорит Скорпиус, когда они снова отправляются в путь. Драко забавляет это. — Правда? — Да. Хочу быть точно как ты. Улыбка Драко гаснет. — Точно как я? — повторяет он. Но когда Скорпиус смотрит на него, в его взгляде нет ничего, кроме восхищения и обожания. — Да! Точно как ты. Драко заставляет себя вновь улыбнуться. — Ну что ж. Пойдём. Он подхватывает Скорпиуса с собой аппарацией. Они приземляются в зарослях прибрежной травы на вершине высокой скалы близ Скарфскерри. Скорпиус поднимается на ноги, глаза его широко раскрыты и слезятся от свистящего ветра. — Ух ты, — выдыхает он, глядя на грохочущие волны внизу. — Где мы? — Самая северная Шотландия. — Драко указывает на бурное море впереди. — Это Северное море. Если прищуриться, можно разглядеть Оркнейские острова. А за ними… — Он замолкает. Нам стоит сюда вернуться. — Что? Что там за ними, пап? Летом. Когда будет теплее. Драко отрывает взгляд от океана. — Шетландские острова, — абстрагированно отвечает он. — А. — Скорпиус оживляется. — Там же есть заповедник гиппогрифов, да? Где-то на Шетландских островах. — Да. — Драко открывает рот и произносит — или, может, пытается произнести. Возможно, слово тут же теряется навсегда в свистящем ветре над обрывом. Эйрхолл. Скорпиус смотрит вперёд, потом вздрагивает. — Жуть как холодно. Мы надолго здесь? — Нет. Драко принимается за нелёгкое дело — обыскивать заросли травы вокруг скал. Скорпиус исследует смотровую площадку, довольствуясь видом на море. Через некоторое время он окликает Драко, желая пройти по узкой тропинке, и Драко даёт разрешение. Скорпиус исчезает в неопрятной рощице потрёпанных ветром сосен. Драко продолжает поиски. Позади него слышится шум моря. Волны, бьющиеся о каменистый берег. Суровое побережье. Серое небо. Гиппогриф, — вспоминает он. Всего лишь точка в небе. Длинная зелёная трава, разросшаяся от дождей и солнца. Кожа, покрытая каплями дождя. Крошечные веснушки Астории. Улыбка, прячущаяся в уголке губ. Но тогда мы бы ничего не переживали. Драко садится, не обращая внимания на то, как мокрая трава пропитывает мантию, закрывает лицо руками, чувствует холодный металл обручального кольца на скуле. Плачет.​​​​​​​​​​​​​​​​

***

Когда он находит Скорпиуса и они дезаппарируют домой, Скорпиус то и дело поглядывает на него, пока наконец — тем же вечером, за ужином в столовой — не спрашивает: — Ты плакал? — Что? — Раньше. У Скарфскерри. Мне показалось, я видел, как ты сидел в траве. И плакал. — Да. Плакал. Скорпиус смотрит на него, потом говорит: — Но ты же никогда не плачешь. Почему ты плакал? Ты поранился? — Нет. Я скучал по твоей маме. Мне было грустно. Скорпиус продолжает на него смотреть. Через мгновение опускает взгляд в тарелку и спрашивает: — Ты скучаешь по маме? — Конечно скучаю. Каждый день. Скорпиус, кажется, долго обдумывает эти слова, и Драко вдруг осознаёт: сын, наверное, никогда не видел, чтобы он плакал. Он предпочитает горевать по Астории наедине, вдали от посторонних глаз — даже от собственного ребёнка. Такова уж манера Малфоев. Никогда не показывать слабость. Два белых холста, — думает он. Рядом друг с другом. ’’Страх неудачи’’ и ’’Без названия’’. Пора Скорпиусу продолжить своё художественное образование.

***

— Связать собственный шарф? — Да, — говорит Драко, облокотившись на старую деревянную изгородь. Мимо неспешно бредёт стадо альпак. — Ты серьёзно, пап? Знаешь, отец Томаса Пирсона на этих выходных взял его на матч по квиддичу. — Как мило. — Ага, для него, — бормочет Скорпиус. — Знаешь, тебе это вполне может понравиться. — Я не умею вязать! Не хочу вязать! Это глупо. — Пойдём. Посмотрим, как прядут шерсть. — Чудесно. Жду не дождусь, — бурчит Скорпиус, отворачиваясь от любопытного детёныша альпаки. Они заходят в сарай, слушают, как фермер, разводящий альпак, рассказывает о шерсти, а потом пытаются следовать инструкциям, чтобы связать собственные шарфы, и Скорпиус жалуется, что это слишком сложно, глупо, и что он даже не будет пытаться. Драко терпеливо настраивает для него рамку, хмурится, читая инструкцию, вяжет один слишком свободный ряд, который тут же начинает распускаться, поэтому пробует снова, и снова. И тогда Скорпиус заглядывает через его плечо, громко вздыхает, начинает что-то говорить и пытается помочь. Домой они уносят лишь небольшой обрывок шарфа и кучу шерсти, но к концу недели Скорпиус трудится над этим не переставая и в итоге производит на свет очень длинный, слегка кривоватый шарф. Он дарит его Драко с видом безмерной гордости за себя. Драко носит его почти каждый день, хотя на дворе лето и жара его убивает.​​​​​​​​​​​​​​​​

***

Скорпиусу исполняется одиннадцать, и вместе с этим приходит долгожданное письмо. Утром в его день рождения Драко встаёт рано и в одиночестве сидит на кухне. Он слушает, как дом оседает вокруг него. Тихий скрип, мягкий шёпот дождя по оконному стеклу. Стук совы в окно. Драко открывает его, впуская колючий зимний воздух, и птица роняет письмо к его ногам, прежде чем снова взмыть и раствориться в бледной полоске рассвета. Драко долго смотрит на конверт, потом откладывает его в сторону. Он идёт в кладовую и достаёт сахар. Муку. Какао-порошок. Сегодня, впервые в жизни, он собирается испечь праздничный торт.

***

Когда Скорпиус спускается позже, он хватает своё письмо, смеётся и танцует по кухне. — Я еду в Хогвартс, — радуется он. — В огромный замок. Полный волшебства. Я буду учить то же самое, что учил ты? Драко смотрит на торт перед собой, слегка касаясь верхушки, чтобы убедиться, что он полностью остыл. — В основном да. — Может, у меня будут те же учителя, что были у тебя. Те же, что учили маму. — Скорпиус замолкает, потом спрашивает: — Что ты делаешь? — Делаю твой торт. — Э-э, — озадачен Скорпиус. — Ты просто… смотришь на него. Разве ты не собираешься его как-то украсить? Хочу действительно классный торт. — Что ж. Тогда ты можешь помочь. Скорпиус отступает от стола. — Что? Нет. Я всё испорчу. Делай сам. — Неважно, как он будет выглядеть. Это переживание… — А не результат, — заканчивает Скорпиус, закатывая глаза. — Что это вообще значит? — Это значит, — разъясняет Драко, — что через десять лет ты будешь помнить, как украшал свой праздничный торт с отцом, как вам было весело, как ты восхищался его невероятной мудростью — и все твои закатывания глаз ты тоже запомнишь, — но понятия не будешь иметь, как выглядел торт. Скорпиус издаёт раздражённый звук. — Спорим, буду, — из упрямства возражает он. Драко смотрит на торт, потом добавляет каплю жёлтой глазури. — Фу, — говорит Скорпиус. — Похоже на горчицу. — Моё цветовое заклинание не сработало как надо, — защищается Драко. — В любом случае, выглядит нормально. Твоя мама назвала бы это медальным жёлтым. — Нет, она назвала бы это ’’фу’’ и выбросила бы в мусорку. Драко снова берётся за мешок с глазурью, и Скорпиус поспешно подходит ближе. — Нет, не добавляй ещё! Дай, я исправлю. Не хочу жёлтый торт. — А какой хочешь тогда?​​​​​​​​​​​​​​​​

***

Они в итоге создают торт в стиле Хогвартса — по просьбе Скорпиуса. Чтобы отпраздновать письмо, — объясняет он. Стены замка сделаны из поломанных шоколадных лягушек и выглядят так, будто вот-вот рухнут. Поле для квиддича — размазанное пятно зелёного цвета, усыпанное случайно попавшими крошками. Башенка — импровизированная из рожка для мороженого — угрожающе накренилась набок. — Выглядит немного неряшливо, — резюмирует Скорпиус, отступая, чтобы окинуть торт взглядом. — Мы старались. — Я неправильно сделал поле для квиддича. Выглядит глупо. — Мне казалось, тебе было весело его делать. Скорпиус снова закатывает глаза. — Да, ладно, — сдаётся он. — Я понял. Путь важнее цели. Тут начинают прибывать родные и друзья. Скорпиус с гордостью показывает им свой торт. — Мы его сделали, — довольно восклицает он. — Я и папа. Смотрите! Видите стены? Это я придумал использовать шоколадных лягушек. Это была моя идея. Драко ловит взгляд Дафны и не может удержаться, чтобы не вспомнить катастрофу с рухнувшим тортом на пятый день рождения сына, и тот смеётся. Он это помнит, — говорит Скорпиус, — помнит шок от того, как торт развалился, и панику на лице Дафны, и как сильно он тогда разозлился, и помнит, как Драко его обнимал, а все бабушки с дедушками суетились вокруг. А позже, когда Драко помогает Скорпиусу отнести новые подарки в его комнату после того, как все гости разошлись, Скорпиус говорит: — Наверное, ты был прав. — М? — Я не помню, как выглядел торт. Он был большой. Шоколадный, кажется. Может быть. Но это всё, что я помню. — А. Они продолжают убирать обёрточную бумагу и ленты, звёзды светятся на потолке, дом тихий, и Драко доволен.

***

Он обнимает Скорпиуса на платформе, ожидая, что тот скорчит гримасу, отстранится и скажет: ’’не суетись, ты меня смущаешь’’. Но Скорпиус крепко в него вцепляется и тихо говорит. — Я буду скучать. — Я тоже буду скучать. — Буду писать каждую неделю. — Жду с нетерпением. Скорпиус неохотно отступает. — На Рождество, — добавляет он. — Я вернусь на Рождество. На зимние каникулы. — На Рождество, — эхом повторяет Драко. Зимний ребёнок. Всегда хотела… ...не могу придумать ни одного для сына. Он смотрит, как Скорпиус садится в поезд и исчезает из виду.

***

Драко трансгрессирует в студию, снимает со стены ’’Страх неудачи’’ и устанавливает мольберт. Он заносит кисть.