Requiem

Прохладный сентябрьский ветер проскальзывает сквозь насколько это только возможно тихо открывающуюся дверь принимаясь исследовать просторные комнаты утонувшие во тьме ночи. Хосок тихо вздыхает, увидев, что нигде по дому свет уже не горит. На лице расцветает улыбка, искренняя донельзя. Он пытается снять обувь не издав ни звука, чтобы не разбудить мужа, и по его личному мнению у него это прекрасно получается. Но, к сожалению, в этом деле пьяный рассудок — не лучший оценщик. Он еле держится на ногах от приятно ноющей где-то в районе груди усталости и алкоголя, которого сегодня было более чем достаточно. Его заносит из стороны в сторону, пока он прилагает все усилия, чтобы дойти до дивана в полупустой гостиной. Сна ни в одном глазу, его бы воля — гулял бы до утра. Поехал бы еще в караоке или на пляж, а мог бы и вовсе оказаться где-то в другом городе. Но у него все только впереди. Его вторая жизнь только начинается.

***

Юнги долго не замечал изменений, не появляясь дома и не проявляя никакого интереса к быту это было совсем не сложно. Его жизнь за пределами этих ненавистных четырех стен полностью поглощала его внимание, делая из когда-то ранее ценных вещей безмолвных призраков. Успех, сотни новых людей вокруг, огромные деньги и доступ ко всему, что его глаза еще не видали. Уважение в обществе, которого ему никогда до этого не приходилось ощутить. Странная штука эта жизнь, не правда ли? Ведь рано или поздно все же настает момент, когда идеальная картинка трещит по швам, заставляя оглянуться назад и вернуться в те самые давящие стены. В дом, где можно наполниться новыми силами. Спокойно лечь на кровать, вдыхать прохладный воздух смешавшийся с запахом свежей постели, зная, что завтра непременно настанет, а любящий муж разбудит его с необъятной нежностью, которую дарит уже как второе десятилетие ничего не требуя взамен. Стоя поздним вечером посреди гостиной, освещаемой лишь лунными лучами, отбрасывающими кривые лунные дорожки на темный паркет; ощущая как холод, проникающий из открытых окон, колышущий шторы, пробегает по коже оставляя за собой толпы мерзких мурашек, он увидел как опустел его собственный дом. Только сейчас, когда вторая его личность потерпела поражение, отношения на стороне оборвались, обнажив правду на весь его маленький мирок, где, как ему казалось, само солнце вращалось вокруг него, он понял, что именно он игнорировал. Хосок пропадал непонятно где, приходил уже под утро счастливый, иногда в таком состоянии, в котором Юнги его никогда не видел, хотя они и были знакомы еще со школьных времен. Под этой крышей, вместо прежнего уюта и тепла, давно ютилась только пыль и тишина. Разговоры утихли, сократились до пары невзначай брошенных предложений, сказанных даже не глядя. То что Мин так возненавидел, дорвавшись к тому, о чем всегда мечтал, давно покинуло его, а он и не заметил. Позади послышался щелчок дверного замка, спустя секунду глухой звук падающей о пол обуви, раздавшийся гулким эхо. Нарядный Хосок прошел мимо него не сказав ни слова, сразу двинувшись на кухню. Юнги не возразил, просто наблюдал, как его муж, уже больше похожий на незнакомца, в легком хаосе пытался найти что-то на полках, будто это не он прожил тут столько лет, словно не он тут все обустраивал, лично выбирая каждый предмет. — Ало, Лили, прости, что так поздно, куда ты стаканы переставила? Найти не могу. — говорит Хосок после пары гудков, положив телефон на столешницу. Мин нахмурился, в попытке понять, кто такая эта Лили и почему она переставляла что-либо в их доме. Как Хосок это позволил? — Ах да, они вовсе запылились, я решила их помыть, — звучит молодой женский голос по громкой связи. — Посмотрите в посудомойке, господин Чон. — Спасибо, Лили, как я не додумался. — поведение Хосока кажется Юнги странным, но похоже для самого мужчины и той незнакомки все весьма обыденно. — Пока не забыл, я собираюсь в командировку, на недельку где-то, так что смело можешь считать это небольшим отпуском. — Хорошо, тогда наберете перед приездом, чтобы я успела привести все в порядок. Хосок наливает себе воды прямо из-под крана, хотя всегда был противником подобного. Покупал бутилированную, вовсе не воспринимая все доводы Юнги о том, что фильтра вполне достаточно. — Еще раз спасибо и прости, что помешал. Спокойной ночи. — И вам спокойной ночи, господин Чон. Звонок прерывается, а Хосок все так же спокойно включает небольшую лампу на кухне. Тусклый теплый свет разливается по помещению, открывая Юнги еще одну истину. Главное и наверное самое глобальное изменение в Хосоке — фамилия. После свадьбы Юнги больше никогда не слышал, чтобы к его мужу обращались по прежней, отцовской, фамилии. Мин оглядывается замечая еще больше деталей, все мелочи, создающие уют, куда-то пропали, оставшиеся рамки с совместными фотографиями лежали перевернутые лицом вниз, стирая след Юнги из истории их жизни. От одного только взгляда на то, во что превратилось его пристанище, его любовь, тело будто прошибало током. Дыхание сбилось, взгляд, будто у обезумевшего, метался от одного угла к другому, в поисках ответов, на вопросы, которые произнести вслух было бы просто невыносимо. Сердце колотилось, отдавая гулким стуком в ушах. Казалось будто барабанные перепонки вот вот не выдержат такого напряжения. Хосок, все так же ничего вокруг себя не замечая, снимает черное пальто, небрежно бросая его на диван. От него ощущается шлейф парфюма и запах этот тоже до боли непривычный, вовсе ему не принадлежащий. Резкий, властный, очень подходящий ему нынешнему. В этой идеально выглаженной рубашке, до половины расстегнутой, брюках, подчеркивающих длинные ноги и худую талию. Он вовсе не похож на того до глупости простого и скромного парня, которого знал Юнги. — Ты сегодня поздно. — единственное что смог выдавить из себя Юнги, переборов вязкий ком в горле. Слова врезались в спину, уже собиравшемуся подняться наверх, в свою спальню, Хосоку. Его губы исказились в ухмылке отвращения. Он понял сразу — с Юнги что-то не так, но все же надеялся, что изменение его настроя не повлечет за собой желание поболтать. На это у Чона вовсе не было настроя. Все, чего он хотел — полежать в ванной после очень продуктивного вечера. В до невозможного приятной компании. — Разве? И ни слова больше. Лампа на кухне потухла, Юнги опять остался в темноте ночи наедине со своими мыслями. Самым страшным было осознание — в поведении своего благоверного, Юнги видел самого себя. Точную копию его отношения. Грубость, резкость и отвращение под маской расслабленности. Ирония. Не иначе.

***

Юнги знал, что натворил слишком много и путь исправления простым не будет. Шаг за шагом преодолевая лестницу, которая разделяла его с мужем, готовился к грандиозному скандалу, крикам, возможно даже к драке, но первый удар настиг откуда он вовсе не ожидал, тупым ножом резанув по беспокойному сердцу. Тусклый свет из приоткрытой двери раннее гостевой спальни. Изнутри доносился едва различимый шелест ткани. Хосок, стоял спиной к нему, неторопливо расстегивая пуговицы рубашки. На потолке отображался небольшой блик от часов, аккуратно сложенных в бархатную коробочку, телефон оставленный на кровати, то и дело оповещал о новых сообщениях. Юнги не решился войти, остался стоять на пороге. Хосок и не думал приглашать его, хоть и видел его в отображении зеркала. Он сбрасывает рубашку, открывая вид на спину, укрытую красными полосами. Только сейчас Юнги понимает, насколько жалко выглядел, когда на вопросы мужа о таких же полосах на своей спине нес бред про чьего-то кота, укусы насекомых или, о боже, алергии. Изящные пальцы спускаются к застежке брюк. Мужчина не пытается прикрыться или оправдаться, для него это обычный вечер не отличающийся от десятков предыдущих, пролетевших в пустом доме, давно ставшим логовом двух холостяков, по непонятной причине живущих на одной территории. Брюки оказываются на полу, где-то рядом со всем достоинством и гордостью Юнги, которые он выгрызал годами за пределами этих стен. Годами строил свой лучший мир, даже не подозревая, что когда-то безразличие человека, ценности которого он уже давно в упор не замечал, в битое мгновение сведет его наработки к нулю. Мин не может отвести взгляда от раскрасневшейся спины, заставляет себя смотреть на последствия своих поступков. Как оказалось быть на месте Хосока, который смотрел на это месяцами, сдерживая эмоции предлагая мазь от царапин или таблетки от аллергии, невыносимо больно. — Ты хотел что-то сказать? — оборачиваясь спрашивает Хосок. Они встречаются взглядами и комната в мгновение утопает в оглушающей тишине. Все мысли и тревоги пропадают, не оставляя за собой ни следа. Чон смотрит на него пустым холодным взглядом. Ни злости, ни ненависти. Только то самое безразличие, которого Юнги, сам того не зная, всегда боялся. Оказывается, безразличие может быть страшнее ненависти. — Ты переехал? — Давно уже. — впервые за долгое время Юнги видит на лице мужа улыбку, но даже она казалась ему чужой. — Не заметил? Тон насмешнивый, резкий, но обиды в нем вовсе нет. Юнги неловко кивает, ответить ему нечего, он реально ничего не замечал. А уж по правде говоря и вовсе игнорировал. — "Господин Чон"? Фамилию сменил? — Документы не менял, если ты об этом. — Почему не сказал? Хосок молчит, холодная уверенность сменяется удушьем от накрывающего с головой разочарования. Хочется сказать сколько раз говорил, сколько плакал и бился в истериках, сколько времени потерял на то, чтобы собрать потерянную жизнь из тех обугленных щепок, заботливо оставленных Юнги после стольких лет вместе. — Почему не слушал? — на что хватило сил. — Почему не ушел? По комнате разносится звонкий смех, граничащий с истерикой. Будучи уверенным, что Юнги больше уже не сможет сделать ему больно, он был даже искренне удивлен, что у того еще припрятаны козыри в рукаве. — Может спросишь почему остался? Ты ведь наверняка думаешь, что я тебе тут спектакль разыгрываю? — А ты не этим занимаешься? Мужчина пожалел о сказаном сразу. Он отчетливо увидел, как с лица Хосока исчезло то вымученное спокойствие, за которое тот так долго цеплялся. Как в темных глазах все же мелькнуло что-то живое. Прекрасно осознавал, что во всем виноват только он сам. Что вместо того эгоизма, которым он сейчас плюется во все стороны, выводя мужа на эмоции, должен умолять о прощении, но продолжает добивать своим же поганым языком. — Ты самая последняя мразь, Мин Юнги. — Я знаю. — Врешь. — нервы уже на пределе. — Тебе себя жаль. Быстрым шагом подойдя к шкафу, мужчина пытается дрожащими руками найти какую-то одежду, хватается за любую возможность сохранить контроль над ситуацией. Кое как натягивает первые попавшиеся пижамные штаны и последний раз взглянув на Юнги направляется к ванной, намереваясь на этом закончить разговор. — Хосок, остановись. Никакой реакции. — Хосок, я с тобой разговариваю. — Я уже все сказал. Юнги не выдерживает, переступает порог, служивший между ними безмолвной границей, хватает за локоть, чтобы развернуть на себя, сказать все, что должен был уже давно, услышать то, что игнорировал годами. Но вместо того получает только звонкую пощечину. — Перестань вести себя как животное. Ты годами унижал и игнорировал, а тут когда твоя идеальная жизнь дала трещину приперся сюда, как хозяин и требуешь от меня разговора? — Да, я требую чертового разговора, потому что ты все еще мой муж, Чон Хосок, как бы тебе не хотелось обратного. Хосок вырывает свою руку и не давая Юнги и секунды на раздумия обхватывает ладонью за шею, прижимая его спиной к ближайшей стене. — Как удобно ты вспомнил, что я твой муж. — голос срывается от напряжения. — Был ли я твоим мужем, когда ты трахал хуй пойми кого? — пальцы сжимаюся сильнее, давят на горло, перекрывая дыхание. —  Когда ночами сидел один в этом ебанном доме, был ли я твоим мужем? Так почему, блядь, ты вспомнил об этом только сейчас? Старательно поддерживаемое спокойствие рассыпалось в клочья. Он готов придушить собственного мужа, которого любил и ждал столько лет. Лишь бы больше никогда не слышать этот голос, годами шептавший слова любви. Не видеть эти глаза, в которых сейчас одна лишь тихая мольба. Но о чем? О прощении? Вряд ли. Но все же убирает руку, позволяет скатиться по стене и отдышаться. Медленно отходит сдерживая подступающие слезы, ищет способ успокоиться и не разнести эту комнату к чертям. В тумбочке припрятаны сигареты, остались с тех времен, когда уже ничего не помогало собраться с мыслями. Открытое окно, сигарета зажатая между зубов и... — Я не дам развод. — совсем хриплое и обессиленное. — Развод? — тихо посмеивается, даже не удосужившись обернуться. — Для меня ты давно умер, Юнги.