Fiat Justitia, Ruat Caelum

      Гарри, как и обещал маме, терпеливо ждал того заветного мига, когда сможет навсегда расстаться с «родственниками». Ждал, закусив губу, стиснув зубы, сжав в кармане худенький кулачок.       После знаменательного дня, озарившего его однообразные серые будни, всё вернулось на круги своя, будто никакого чуда и не случилось вовсе. Ему по-прежнему день за днём приходилось терпеть унизительные издевательства, грубость, вымораживающее душу безразличие и жестокие игры, которые то и дело затевал Дадли под одобрительные выкрики своей банды. Мальчик верил — не просто надеялся, а именно верил, глубоко, той самой нерастраченной детской верой, — что уже совсем скоро всё разрешится.       Отвлекающим, а вернее, спасительным фактором стала магия. Пробудившаяся после перехода сила теперь не дремала, не таилась робкой искрой где-то в глубине. Она яростно рвалась наружу, бурлила под кожей горячей лавой, готовая обрушиться на обидчиков хозяина, испепелить, отшвырнуть, заставить их наконец замолчать. Однако Гарри помнил о строгом предупреждении Смерти, помнил о возможных последствиях — не столько для себя, сколько для хрупкой будущей спокойной жизни, которую он, сам того не желая, мог отсрочить. Пока что ему с невероятным трудом удавалось контролировать бушующий в груди океан, но где-то глубоко внутри, в самом потаённом уголке души, он с некой обречённостью понимал: вечно бороться с искушением он не сможет. Рано или поздно плотина рухнет.       Прошёл день с момента памятного знакомства, потом — три, неделя, месяц, полгода, и, наконец, целый бесконечный год. Через пять месяцев должно было пробить два года с первого разговора с мамой о его опекунстве другой семьёй. Два года надежды, горящей в груди, как уголёк в камине.       За эти неполные растянувшиеся два года мальчик навещал мать не больше нескольких десятков раз, помня о предупреждении. Там, в странном, не имеющем ни запаха, ни привычной земли под ногами пространстве, они разговаривали и обсуждали самые разные, порой до смешного обыденные вещи. Точнее, говорил в основном Гарри — взахлёб, торопливо, словно боясь не успеть высказать всё, что накопилось. Рассказывал, что ему нравится, а что вызывает отторжение, как прошёл его день, полный новых способов сделать ему больно, как успели унизить и обидеть его Дурсли или одноклассники, глядящие на него с презрением или равнодушием. Каждый раз во время этих разговоров мальчик сидел, прижавшись к маме, касаясь её, но, к сожалению, не чувствовал того самого исцеляющего душу тепла. Смерть, с мягкой тоской во взгляде, терпеливо объяснила сыну, что они создают лишь ментальный коридор — неосязаемый эфемерный мост, соединяющий их сознания, но не способный передать такого желанного физического касания. Гарри из-за этого сильно расстроился, его худенькие плечи поникли, а в горле застыл колючий ком. Ему нестерпимо не хватало той ласки и всеобъемлющей любви, которыми окутывали его объятия мамы там, в промежутке между жизнью и смертью. Ему снились эти объятия почти каждую ночь — как напоминание о скорых переменах и обещании.       Бывало, Смерть, прерывая долгие паузы, делилась с ним полезной информацией. Так он узнал, что мерцающие в его изменённом зрении ниточки — это связи: магические, эмоциональные — всё, что принадлежит живому существу. Этими связями, как объяснила мать, можно было манипулировать, плести из них новую ткань реальности: обрывать старые, перевязывать ослабшие, объединять в причудливые узлы и многое, многое другое. Именно поэтому он видел бледно-золотистые ниточки от тянущихся к солнцу растений и густо-багровые — от некоторых вещей. Разобраться до конца, почему одни предметы отдают нити, а другие остаются мёртвыми и пустыми, мальчик пока так и не смог, но загадку на заметку оставил.       Насчёт же проблемы с магией, её необузданным желанием вырваться и ранить, мать дала поистине хороший совет. Медитация и дыхательная гимнастика. Старые практики, которыми стали пренебрегать, но способные обуздать хаос. Пока он в доме Дурслей — этом рассаднике серости и злобы, — он мог сбрасывать излишек накопившейся внутри силы, просто «выдыхая» её в окружающую среду, представляя, как с воздухом из лёгких уходит и раскалённое напряжение. Гарри после этого разговора сильно воодушевился, впервые за долгое время ощутив нечто похожее на надежду, и с энтузиазмом решил попробовать.       Неделю всё шло относительно хорошо — магия, словно усмирённый дикий зверь, тихо дремала. А потом он стал с нарастающим ужасом замечать, что растения вокруг их дома, ещё недавно крепкие и зелёные, начали увядать, чахнуть и чернеть сами по себе, без видимой на то причины. А такие мрачные живые существа, как вороны и змеи, начали всё чаще заполнять их задний двор, собираясь в неестественном молчании. Мальчик тогда испугался до дрожи в коленях, до ледяного пота на лбу. Единственное разумное для «родственников», тупых и ограниченных в своём мировоззрении, объяснение Гарри придумал в панике, но вышло до отвращения убедительно.       «Кто-то, наверное, жутко завидует тёте Петунье и хочет нарочно испортить её драгоценный сад. Ещё и этих гадких животных подбрасывают, чтобы окончательно очернить все её старания перед соседями» — примерно так, слегка заикаясь, звучало объяснение, и старшие Дурсли, обменявшись многозначительными взглядами, были им удовлетворены. Славно, что никто, поглощённый собственными догадками о вредители, так и не вспомнил о воронах. По их поводу что-то придумать было затруднительно.       Так, в череде серых и холодных дней, полных скрытой боли и редких моментов горькой радости от встреч с матерью, и длились трудные деньки мальчика до середины промозглого декабря 1990 года.       Это был ничем непримечательный пасмурный день. После школы Гарри, как обычно, пошёл домой в одиночестве, намеренно отстав от галдящей компании Дадли, которая в полном составе собралась куда-то идти, бесцельно тратить карманные деньги и веселиться. Честно говоря, мальчику было совершенно неинтересно, куда они направятся. Все его мысли занимало лишь одно: он жутко мёрз в старой, потрёпанной, не по размеру большой куртке младшего Дурсля, а покупать новую никто из опекунов, разумеется, не собирался. Поэтому его единственной целью было как можно скорее, почти бегом, добраться до спасительного, пусть и наполненного врагами дома на Тисовой улице.       Добравшись, он успел лишь на мгновение обрадоваться обманчивой теплоте прихожей, но не успел и опомниться, как его заметила тётя и, не дав даже перевести дух, немедленно отправила в магазин с длиннющим для ребёнка списком покупок. Причём послала не в ближайший, что был в паре кварталов, а почти что у его школы, на другом конце района. Спорить с ней было бесполезно — себе дороже, — поэтому мальчик молча кивнул, стиснул зубы и поплёлся обратно на мороз исполнять очередное бессмысленное поручение.       Покупки, вопреки ожиданиям, не заняли так много времени, и вот он уже, пошатываясь, брёл обратно с битком набитым, почти неподъёмным пакетом, который еле мог уволочь за собой, надрывая худые руки. Поручать такие масштабные покупки хрупкому десятилетнему ребёнку выглядело как откровенное издевательство, но всем вокруг, как и всегда, было всё равно.       Стоит сказать сразу: до дома он в тот день так и не дошёл.       Примерно на половине пути, в засыпанном грязным снегом переулке, он услышал до боли знакомый, вызывающий мгновенную дрожь голос. Дадли. Тот стоял в кругу своих вечных дружков — гогочущей, сбившейся в стаю сворой, обступившей невидимую жертву, — и над чем-то громко смеялся. Стоит заметить, что из всех пятерых ребят младший Дурсль был самым крупным, заплывшим жиром, а это в их примитивной иерархии автоматически приравнивалось к тому, что он и самый сильный, и самый главный. Гарри инстинктивно попытался быстро и незаметно прошмыгнуть мимо, буквально врасти в холодную стену, но предательское шуршание тяжёлого пакета тут же привлекло внимание всей банды. Неподъёмная тяжесть покупок просто не позволила сделать спасительный манёвр быстрым; пакет тянул к земле, делая его уязвимым и беспомощным.       — Та-а-к, так-так, кто это у нас тут шуршит? Крыса? — протянул Дадли, щуря маленькие заплывшие глазки, в которых загорелся предвкушающий огонёк. — Мама отправила тебя за покупками, мусор?       — Да, — едва слышно, одними побелевшими губами ответил Гарри, не поднимая глаз, мечтая лишь об одном: поскорее оказаться в тепле, подальше от этого леденящего душу холода.       — Говори громче, урод! — рявкнул тот, и компания одобрительно, заливисто заржала, подхватывая его тон. — Или мне лучше называть тебя крысой? — мальчика всего передёрнуло от этого унизительного сравнения, от которого внутренности скрутило болезненным узлом. — Неужели ты и впрямь думал, тупица, что я не замечу, как по ночам пропадает еда из холодильника? Ты — самая настоящая, вонючая крыса! Подвальная тварь, ворующая крошки!       Дадли стал медленно, с явным смакованием, приближаться. Каждый его тяжёлый шаг гулко отдавался в промёрзшей земле, а дыхание вырывалось в морозный воздух клубами густого пара. Ноги Гарри, налитые ледяным свинцом, словно примёрзли к предательски блестящему асфальту. Сердце колотилось где-то в горле, а пальцы судорожно вцепились в ручки пакета.       — А знаешь, что делают с крысами? — Дадли опасно наклонился над ним, обдавая отвратительным запахом жвачки и дешёвых сладостей. — Их вылавливают, травят и безжалостно убивают. Думаю, родители не будут против, если я прямо сейчас преподам тебе небольшой, но очень, очень запоминающийся урок послушания. Урок того, как вести себя с теми, кто выше.       Не успел Гарри даже вздохнуть, как Дадли грубо, всей своей массой, с наслаждением толкнул его в грудь. Стоптанная до основания обувь, доставшаяся после кузена, сыграла с ним злую шутку — Гарри с отвратительным хрустом поскользнулся на обледеневшей корке, потерял равновесие и рухнул навзничь, выпуская из рук пакет. Продукты с глухим стуком и жалобным звоном покатились в разные стороны, прямо в грязный, перемешанный с солью и копотью снег, а сам мальчик, сильно ударившись затылком об асфальт, ощутил резкую, ослепляющую боль, горячей волной разлившуюся по позвоночнику.       — Давайте, парни, научим крысу, как надо правильно себя вести! — восторженно взревел Дадли, и его голос стал спусковым крючком.       После этих слов всё и началось — то, чего Гарри боялся каждый день, но чему никогда не мог найти оправдания. Тяжёлые и безжалостные удары ногами посыпались со всех сторон. Каждый удар отдавался взрывной болью в теле. Друзья Дадли, войдя в раж, не сдерживали ни силу, ни грязную фантазию. Они били со всем энтузиазмом и садистским азартом, стараясь попасть повсюду, куда только могли дотянуться. Гарри рефлекторно свернулся в клубок, закрывая голову худыми, совсем детскими руками, но это помогало мало. Ему с хрустом отдавили кисть руки, втоптав её тяжёлым ботинком прямо в колючий лёд; острая, простреливающая боль заставила вскрикнуть, но крик потонул в новом граде ударов. Затем кто-то с особой, расчётливой жестокостью схватил его за волосы и хорошо приложил головой об асфальт, так что из глаз брызнули искры, а мир на мгновение потерял чёткость, погрузившись в звенящую кашу звуков. А потом, в какофонии улюлюканья и свиста, послышался отчётливый, жуткий, ни с чем не сравнимый влажный хруст ломающейся кости, на который, конечно же, никто не обратил ни малейшего внимания. Для них это был просто ещё один звук веселья. Такой же, как и крик Гарри, вырвавшийся от возрастающей боли в сломанной конечности.       Странная мысль, холодная и ясная прорезалась сквозь пелену боли и ужаса: никому из них в этой озверевшей своре, даже в самую долю секунды, не пришло в голову, что они могут всерьёз, непоправимо навредить ему, сделать инвалидом, а то и попросту, нелепо и грязно, убить. Они не видели в нём человека. Он был для них просто грушей для битья, живой игрушкой, о которую можно разбить кулаки. Они просто искали того, на ком можно безопасно и безнаказанно выплеснуть свою грязную, клокочущую агрессию, выпустить пар и утолить животное желание почувствовать себя сильнее, значимее, чем есть на самом деле. Такого поведения, такой чудовищной и беспричинной злобы Гарри не мог понять, сколько бы ни старался, сколько бы ни искал в себе хоть крупицу логики, способной оправдать их поступки. Разве не правильнее, не благороднее защищать слабых, а не искать извращённый способ сделать им ещё больнее? Этот вопрос набатом звучал в голове, пока удары всё сыпались.       Гарри не знал, сколько прошло времени — минута, час или целая вечность. Время растянулось и превратилось в бесконечный, полный боли миг. Когда Дадли, запыхавшись, наконец остановил разгорячённых друзей, его голос прозвучал будто сквозь толстый слой ваты. Младший Дурсль смачно, с каким-то особым чувством превосходства, плюнул в сторону скорчившегося на снегу Гарри и, победно смеясь, повёл свою свору прочь. Было больно. Невыразимо, чудовищно, нечеловечески больно. Каждый вдох отдавался острой резью в сломанных рёбрах. Сил пошевелиться не было вовсе, а руки и ноги, избитые и растоптанные, одеревенели, превратившись в непослушные ледяные протезы. Он продолжал просто лежать в небольшом, пропитанном уличной грязью сугробе, ощущая, как медленно и неумолимо уходит тепло. Ему остались лишь пронизывающий до костей холод и всепоглощающая, звенящая пустота внутри, которая была даже страшнее физической боли. «Почему они настолько жестоки? Что я им сделал? Чем заслужил всё это? Мама… пожалуйста…»       Мысли текли всё медленнее и медленнее, застывая, как вода на лютом морозе. Кровь из рассечённой головы тонкой струйкой бежала по виску и тут же застывала ледяной коркой на коже. Температура тела опускалась до критических значений, но истерзанный никому не нужный ребёнок уже почти не чувствовал ни холода, ни боли. Лишь странное, почти приятное оцепенение и безразличие накрывали его, словно тяжёлое одеяло. До тех пор, пока он целиком, без страха и сожаления, не погрузился в ласковую, манящую, обещающую покой темноту, и пронзительный холод окончательно не исчез, растворившись в абсолютном небытии.       Так в возрасте десяти лет умер Гарри Поттер. Снова. На этот раз — в грязной подворотне, как и предсказывал когда-то Вернон Дурсль.       Смерть встретила сына в тот же миг, как только его истерзанная душа переступила тонкую и невидимую грань, попав в её тёмные владения. Гарри выглядел… абсолютно безжизненно. Не просто мёртвым. Опустошённым. Неестественно бледная, почти прозрачная кожа, застывшее, отсутствующее выражение лица и полное опустошение в прекрасных зелёных глазах. На такого сломленного сына было невыносимо больно смотреть. Даже для той, что видела исход всего сущего. Она, отбросив осанку, тут же присела рядом с ним и мягко, но требовательно заключила в свои крепкие защищающие от всего мира объятия. Стоило мальчику почувствовать долгожданное живое тепло, исходящее от неё, как его словно резким рывком вырвало из ледяного вакуума отчуждения, и он, больше не сдерживаясь ни на секунду, в голос, навзрыд, надрывно зарыдал на плече у матери. Он не чувствовал больше боли физической — та осталась там, в мёртвом теле, — но душевная боль, все те годы унижений, разрывала сердце ребёнка на мелкие кровоточащие осколки.       — За что они так со мной? Что я им сделал, мам?! — раздавались глухие, полные невыносимой муки завывания Гарри сквозь непрекращающиеся слёзы.       — Ничего, мой маленький, — Смерть мягко, нежно вытирала большими пальцами мокрые дорожки со впалых щёк сына. — Слышишь? Ты ни в чем не виноват. Это всё они — их чернота, их гнилая душа. Ты, мой дорогой, драгоценный мальчик, самое чистое и светлое создание во всем этом прогнившем мире. Я рядом. Я здесь. С тобой.       — Ты обещала… обещала, что найдешь выход. Что меня заберут от них. Мама… ты меня обманула? — прошептал он с таким отчаянием, что это могло бы расколоть даже камень.       — Ни за что на свете. Я бы никогда не стала тебе лгать. Ты — самое ценное, что у меня есть. Я пошла на такие риски, на такие сделки с законом мироздания, чтобы ты… — она говорила это так горячо, так убедительно и пронзительно искренне, что Гарри не смог не поверить. Всё его существо потянулось к этой правде. — Прости меня. Мне потребовалось слишком много времени. Это моя вина, мое упущение, что ты снова тут.       — Мам, не плачь, — вдруг тихо, дрогнувшим и осипшим голосом попросил ребёнок, поднимая заплаканные глаза. — Я сам… я не смог сдержать обещание. Я попал сюда, потому что не хотел вредить им и не смог убежать. Это не твоя вина. Не вини себя.       — Мой хороший… — она долго, с бесконечной любовью гладила сына по голове. — У меня есть для тебя хорошие новости. Очень хорошие. Всё готово. Ты можешь выбрать себе опекунов.       Гарри резко вскинулся, с недоверием и затаённой надеждой посмотрел на маму.       — Не смотри так. Я правда закончила подготовку. Остался только твой выбор.       Смерть медленно взмахнула рукой, и вокруг них, мерцая в темноте, возникли десятки полупрозрачных сфер. В каждой их них было живое, движущееся изображение с людьми — парами, семьями. В ближайшей к ним застыла чопорная семья с не очень симпатичной, надменной девочкой. В следующей нагло ухмылялся высокомерный мальчик с игрушечным мечом в руках. В другой — большая суетливая семья рыжеволосых, конопатых детей, от вида которых у Гарри лишь промелькнуло лёгкое любопытство.       Так Гарри прошёл мимо всех светящихся сфер, вглядываясь в лица, вслушиваясь в свои ощущения, и лишь у самой последней, стоящей чуть в отдалении, он замер, как вкопанный, и больше не мог отвести глаз. Всего три человека, но, увидев их, в груди что-то неожиданно сильно ёкнуло. Мальчик из сферы обворожительно улыбался и был похож на прекрасного принца из старых, зачитанных Гарри до дыр сказок, а его статные родители смотрели на сына с такой незамутнённой теплотой и гордостью…       — Кажется, они тебе приглянулись, — с мягкой улыбкой прошелестела Смерть, застыв безмолвной тенью за спиной ребёнка.       — Да… думаю, да, — прошептал Гарри, заворожённо касаясь пальцами прохладной поверхности сферы. В тот же миг он почувствовал отголоски чего-то невероятно тёплого, щемящего, родного. — Мам, почему она… тёплая?       Мать хитро, понимающе ухмыльнулась.       — Это хороший знак, маленький. Они больше остальных предрасположены к тебе, а значит, лучше подходят как опекуны. Выбираем их?       Гарри глубоко задумался, кусая губу. А вдруг он ошибается? А вдруг всё опять будет плохо, и эти прекрасные люди не примут его, такого странного и сломленного? Будут презирать и издеваться, ведь он им по сути чужой, ненужный приёмыш?       — Не думай о правильности выбора, милый. Ты должен сделать выбор не разумом, а душой. Доверься своим ощущениям. Тому самому теплу в груди.       — Тогда… да. Я выбираю их, — выдохнул он, наконец опуская все страхи.       — Замечательно. А теперь, может, по чашечку чая?       — И всё? А что будут дальше? Когда они меня заберут?       — Сейчас по ту сторону декабрь. Самое подходящее время. Не переживай, мой дорогой. Пара дней — и всё закончится. Пойдем?       — Да, давай.       Они пили горячий пряный чай и не торопясь спокойно говорили обо всём на свете. Время, как всегда в этом месте, текло неуловимо, и Смерти вновь, с тяжёлым сердцем, пришлось отпускать сына в жестокий и опасный мир живых.       — Всё будет хорошо, мой маленький. Возьми вот это, — она протянула небольшую изящную чёрную коробочку, перевязанную серебряной лентой. — Не могу с уверенностью утверждать, что понадобится, но пускай они будут у тебя. Только… не открывай сейчас, — она мягко остановила ребёнка, когда тот с детским любопытством уже был готов развязать ленту. — Откроешь, когда окажешься на другой стороне.       — Спасибо, матушка, — почти незаметный румянец окрасил бледные щёки мальчика, и тот сильнее, трепетно прижал к груди драгоценную коробочку.       — Какой же ты у меня милый, Гарри. Я бы вообще тебя не отпускала, ни на секунду не выпускала из объятий. Ты прекрасный и невообразимый ребёнок. Помни об этом всегда и ни в чём не сомневайся. Когда попадёшь к новой семье, можешь больше не сдерживать магию. В том доме есть древняя мощная защита, и твоё ядро наконец сможет циркулировать силу свободно, как и должно. Я люблю тебя, сынок. Больше всего на свете.       — И я тебя. Ты самая лучшая, — Гарри в последнее мгновение, привстав на цыпочки, оставил невесомый поцелуй на бледной щеке Смерти и, всё ещё улыбаясь, истаял, растворяясь и возвращаясь в мир смертных и волшебства.       Открыл глаза Гарри, полузанесённый снегом. Как и в самый первый раз, боли он больше не чувствовал — ни сломанные кости, ни ушибы, ни холод. Совсем. Отряхнувшись от снега, он заметил странную плату за переход. По крайней мере, так он решил. Его ладони были глубокого, непроницаемо чёрного цвета, словно промёрзли насквозь и в них начался некротический процесс. Конечно, десятилетний ребёнок не мог знать, что именно происходит с конечностями от длительного обморожения, поэтому проще было списать это на магические последствия возвращения. Постаравшись исцелиться, как он это обычно делал — просто закрывая глаза и ярко представляя желаемый результат, — он абсолютно ничего не добился. Исцеление не помогало; пальцы и ладони целиком оставались неестественно чёрными, хотя других неприятных изменений, кроме самого цвета, он не ощущал. Кожа прекрасно чувствовала, как тает снег от прикосновений, ощущала каждую шероховатость.       Тут Гарри вспомнил о мамином подарке. Коробочка лежала тут же, нетронутая, в снегу. Развязав ленту и осторожно приоткрыв крышку, он замер, ошарашенно глядя на лежащее в ней.       «Но… как она могла догадаться? Откуда?..»       Там, на атласной подушечке, лежала пара тончайших, искусно выделанных чёрных перчаток. Они были из материала, напоминающего шёлк, но явно прочнее любого другого материала. Тонкие, но абсолютно непроницаемые для взгляда, они казались настоящим произведением искусства — словно сотканные из тьмы и тончайших серебряных нитей, создающих на поверхности непередаваемый, завораживающий рисунок. Не удержавшись, Гарри, затаив дыхание, надел их и не смог сдержать изумлённого вздоха восторга. Перчатки, как и кольцо когда-то, сели идеально по размеру, став практически второй кожей, и совершенно не чувствовались на руках, если специально не обращать на них внимания.       Внутри лежала аккуратно сложенная записка, написанная красивым витиеватым почерком: «Я подумала, что ты будешь смущаться от такой открытой демонстрации своих особенностей. Можешь носить их не снимая. Они не испортятся, не порвутся и не пропадут без твоего ведома. Надев, только ты сам и сможешь их снять, больше никто. Люблю. Мама.       P.S. племянничек, я тоже помогала ей с узорами! С любовью, тётя Магия».       Мальчик был невероятно, до слёз тронут такой нежной заботой матушки и тетушки. Записку он решил сохранить навсегда, спрятав в надёжное место, чтобы иногда перечитывать эти красиво выписанные строчки и вспоминать. Коробочка же, исполнив своё предназначение, сама по себе растворилась в воздухе, не оставив и следа.       Оглянувшись по сторонам, он заметил злосчастный пакет с продуктами: он был цел, невредим и даже не запачкан. Более того, он стоял у стены дома, аккуратный и даже не припорошенный снегом. Подхватив пакет, Гарри решил проверить кое-что и из чистого озорства представил, что пакет становится невесомым, как пушинка. Через несколько мгновений он и правда почувствовал, как пакет перестал оттягивать руки, и нести его стало гораздо удобнее. Счастливо улыбнувшись и снова ощутив в груди ту самую тёплую пульсирующую искру предвкушения, он, окрылённый, сорвался с места и рванул в сторону ненавистной Тисовой улицы, уже зная — это его последние дни там. Воодушевлённый встречей с мамой, чудесным подарком и абсолютной уверенностью в своём скором и долгожданном отбытии от Дурслей.             

***

      С того окрашенного холодом и смертью дня прошло трое суток, наполненных звенящим напряжением и необъяснимым беспокойством для всех тех, кто обитал вблизи дома номер четыре по Тисовой улице. Для всех, кроме одного. Впрочем, о его существовании здесь предпочитали не вспоминать, словно о постыдной мебели, которую некуда выбросить.       После последнего похода за покупками тётя Петуния пребывала в почти истерической степени недовольства. Её лошадиное лицо вытянулось ещё сильнее, а тонкие губы напоминали нить. Женщину бесило всё: и то, что мальчишка явился домой за полночь, и то, с какой непривычной, почти жуткой улыбкой он поставил пакет на кухонный стол. Всё это она сочла верхом нерасторопности и наглости, и, посовещавшись с Верноном, вынесла вердикт: Гарри запрещается покидать чулан, за исключением походов в туалет, пока он как следует не обдумает своё отвратительное и неблагодарное поведение. Чулан в её сознании был местом забвения, а голод — отличным воспитательным инструментом.       Разумеется, в этом заточении были свои, весьма ощутимые плюсы. Его не запрягали выматывающей работой по дому, не заставляли драить до скрипа полы, не трогали и не орали до хрипоты, срывая на нём злость за любой косой взгляд Вернона или очередную капризу Дадли. Тишина, нарушаемая лишь приглушёнными голосами за дверью и тяжёлой поступью дяди с кузеном, была ему почти наградой. Но был и один огромный, перекрывающий всё, минус: за три дня о его существовании словно забыли. Никто не удосуживался кормить ребёнка. Вообще ничем. Ни единой крошкой, ни глотком воды. Единственное, что жажду он мог утолить в ванной, попив из-под крана. Припрятанная на чёрный день засохшая корочка хлеба, бережно спрятанная под простыню, была с жадностью съедена в первый же вечер, и теперь мальчику приходилось бороться с тупой, ноющей болью в сжавшемся желудке и терпеливо дожидаться хоть чего-то. Либо за ним, как обещала мама, придут маги, либо, смилостивившись, просто выпустят из чулана. Он всей душой надеялся на первый, самый благоприятный вариант.       На третий день дядя Вернон, вопреки своей обычной пунктуальности, чудовищно проспал на работу. То ли сломался будильник, то ли Петуния забыла его завести, но факт оставался фактом: глава семейства Дурсль, багровый от злости, теперь тяжело топал по первому этажу, громогласно ворча и жалуясь на то, что в этом проклятом доме никто никогда не думает о нём и его важной работе. Вообще, Вернон очень любил жаловаться — его тело, казалось, вырабатывало недовольство, как другие вырабатывают энергию. В основном он делал это по двум излюбленным темам: его дурацкая фирма «Граннингс», производящая дрели, и мальчишка — вечный корень всех бед.       Тётя Петуния, нервная и дёрганая, гонялась по кухне, судорожно и быстро готовя запоздалый завтрак для своего разъярённого мужа.       Гарри слышал каждый звук, каждое дребезжание сковороды и злое бормотание за стеной, и это лишь сильнее подчёркивало его собственную изоляцию. Мальчик лежал в своём тёмном и пыльном чулане, уставившись на неестественно чёрного цвета руки, и размеренно дышал, пытаясь заглушить голод.       Чтобы хоть как-то отвлечься от сосания под ложечкой и гнетущей тоски, он занимался странной, но успокаивающей игрой: манипулировал теплом, бегущим под кожей. Он научился перегонять его, словно жидкий золотистый огонь, только в одну руку, а затем задерживать, концентрируя лишь на самых кончиках пальцев, отчего те начинали чуть заметно светиться в темноте чулана. Всё равно заняться было абсолютно нечем, а радость от ощущения текущей по сосудам тёплой живой магии, этой невидимой, но пульсирующей силы, хоть ненадолго вытесняла из головы печальные мысли о голоде, одиночестве и полном отсутствии свободы.       Внезапно тишину дома разорвал громкий, нетерпеливый, даже какой-то властный стук в дверь. Это был не робкое постукивание почтальона и не наглый перестук кого-то из соседей. От этого звука, казалось, вздрогнули даже стены. Гостей Дурсли точно не звали и, тем более, совершенно не ожидали. Стук повторился — резче и требовательнее. Вернон, кряхтя и проклиная всё на свете, нехотя поднял свою грузную тушу с продавленного дивана, где он только-только расположился с утренней газетой и чашкой остывающего кофе, и, тяжело дыша, направился ко входу. Шаги его отдавались гулкой, вибрирующей поступью по старому деревянному полу, сотрясая хлипкие стены.       Внезапно тишину дома разорвал громкий, нетерпеливый, даже какой-то властный стук в дверь. Это был не робкое постукивание от почтальона и не наглый перестук кого-то из соседей. От этого звука, казалось, вздрогнули даже стены. Гостей Дурсли точно не звали и, тем более, совершенно не ожидали. Стук повторился — резче и требовательнее. Вернон, кряхтя и проклиная всё на свете, нехотя поднял свою грузную тушу с продавленного дивана, где он только-только расположился с утренней газетой и чашкой остывающего кофе, и, тяжело дыша, направился ко входу. Шаги его отдавались гулкой, вибрирующей поступью по старому деревянному полу, сотрясая хлипкие стены.       Открыв дверь, он замер, мгновенно растеряв весь свой боевой запал. Перед ним предстал высокий статный мужчина в идеально сидящем дорогом тёмном костюме. Сказать, сколько ему лет, было задачей почти невыполнимой. Белоснежные, словно только что выпавший горный снег, длинные волосы были аккуратно убраны в низкий хвост, перевязанный чёрной лентой. Тяжёлая трость с блестящим серебряным набалдашником в виде змеиной головы лениво располагалась в левой руке, затянутой в дорогую лайковую перчатку. Сам незнакомец выглядел холодно, презрительно-высокомерно, будто перед ним было не жилище уважаемой семьи, а грязная придорожная канава. Его пронзительные, как грозовое небо, глаза смотрели словно сквозь массивную фигуру старшего Дурсля, куда-то в тёмную глубину дома, явно ища кого-то другого за его широкой спиной. По одному этому взгляду сразу становилось понятно: он не рад здесь находиться, но железная выдержка и врождённая аристократическая сдержанность заставляли его терпеть этот плебейский дискомфорт.       — Мистер Дурсль, полагаю? — спросил гость без тени приветствия, слегка растягивая слова с холодной интонацией.       — Верно. А вы, собственно, кто такой? По какому делу явились? — прогудел Вернон, приходя в себя и пытаясь надавить своим обычным хамством, пристально разглядывая незваного гостя. Незнакомец ему сразу не понравился, выглядел слишком… ненормально.       — Я не отниму много вашего драгоценного времени, — произнес мужчина с долей сарказма и тоном, не терпящим возражений. — Я здесь, чтобы забрать Гарри Поттера.       — Что?! Да кто вы такой, черт вас дери?! Петуния! Немедленно иди сюда! — взревел Вернон, едва не брызжа слюной на дорогой костюм собеседника. Его багровая шея пошла уродливыми складками. — Этот… этот тип хочет забрать мальчишку!       Из кухни тут же выскочила испуганная, но полная решимости защищать свои владения Петуния — высокая, длинношеяя и худющая женщина с зажатым в руках кухонным полотенцем. Она быстро осмотрела гостя, оценила его дорогую, явно не из обычного магазина одежду, его аристократичную бледность, и её лошадиное лицо искривилось в гримасе глубокого сомнения и узнавания.       — Кто вы такой? — проскрипела она, нервно теребя край полотенца. — И с чего это вы, позвольте спросить, решили забрать «этого»? — на последнем слове ее физиономия скривилось в отвращении, словно она произносила что-то нецензурно грязное. — Вы один из… них? Как моя ненормальная сестра?       Мужчина не удостоил её вопрос ни единым словом. Его лицо осталось неподвижным, словно мраморное изваяние. Он лишь с нажимом, с большей ледяной твёрдостью в голосе, констатировал факт, будто забивал невидимые гвозди:       — Я забираю мистера Поттера. Где он?       — Да кто ты такой, чтобы указывать мне в моём собственном доме… — Вернон, перешедший на агрессивный и неформальный рык, вдруг осекся на полуслове. Его налитые кровью глаза, готовые вылезти из орбит, оказались прикованы к холодным серым очам напротив. Гнев мгновенно угас, сменившись безвольной поволокой; лицо обмякло, а челюсть слегка отвисла. — Он… под лестницей. В чулане, — пробормотал он лишённым эмоций голосом.       Брезгливо разорвав зрительный контакт, мужчина элегантным шагом направился в указанном направлении. Дойдя до низкой, убогой дверцы под лестницей, он с силой, но без видимого усилия дёрнул за ручку. Дверь, разумеется, не поддалась — заперта снаружи на засов. Обнаружив это досадное препятствие, Люциус едва заметно поморщился и провёл раскрытой ладонью по шершавой деревянной поверхности. Раздался тихий щелчок, а следом — долгий, протестующий скрип отодвигаемой задвижки и открывающихся петель. Дверь полностью распахнулась, явив миру маленького, пугающе худого и явно истощённого ребёнка, свернувшегося на жалкой продавленной кушетке. На мальчике была старая висящая мешком одежда, а его слишком большие для измождённого лица зелёные глаза смотрели на гостя со смесью страха и затаённой, отчаянной надежды. Брови гостя на миг сурово нахмурились, выражая крайнюю степень недовольства открывшейся картиной.       — Гарри? Ты же Гарри Поттер? — его голос, обращенный к ребенку, разительно переменился: он стал не громким, но мягким, спокойным и удивительно ровным, словно он пытался успокоить перепуганного зверька.       Мальчик поднялся с кровати и вышел за пределы чулана.       — Д-д-да, сэр, — выдохнул Гарри и сам от себя не ожидал, что начнёт запинаться. Вид этого невероятного мужчины поражал воображение до дрожи. «Неужели все волшебники настолько красивые и величественные?»       — Приятно наконец-то познакомиться с тобой лично, — на холеном лице гостя заиграла мягкая улыбка, которая удивительно преобразила его черты. Мужчина, совершенно не боясь испачкать свой дорогой костюм, плавно и почтительно присел на одно колено, чтобы оказаться вровень с ребёнком. — Меня зовут Люциус Малфой. Мы с семьёй были бы несказанно рады предложить тебе отобедать и стать дорогим гостем в нашем доме. Согласишься ли ты принять это скромное приглашение?       Гарри не нужно было ни секунды на размышления. Внутри него, вытесняя голод и боль, яркой вспышкой взорвалась мысль: «Это же он! За мной всё-таки пришли! Мама не обманула!». Она звенела в голове ребёнка радостным колоколом. Горло перехватило от нахлынувших эмоций, и он не смог выдавить ни слова, лишь усиленно и отчаянно закивал головой, боясь, что гость передумает.       — Хорошо. Вот и славно, — голос Люциуса стал ещё теплее. — Тогда давай быстренько соберём твои вещи и немедленно отправимся в путь. Где здесь твоя комната?       Энтузиазм Гарри, только что бивший через край, мгновенно поугас, сменившись липким страхом. Он бросил быстрый панический взгляд в темноту своего чулана. «А если они не захотят оставлять меня, когда увидят… как я жил всё это время? А если он решит, что раз Дурсли так со мной обращались, значит, я и правда заслужил? Что со мной что-то не так?» — пугающая мысль будоражила его разум, скручивая внутренности новым, уже душевным спазмом. Мальчик инстинктивно, пряча свою тайну, скрыл руки за спину, повернулся спиной к свету из коридора, в своё тёмное обиталище, и торопливо собрал в потрёпанный рюкзак только самое сокровенное: свои записи, некоторые рисунки и пару ценных вещей по мелочи, найденных на улице.       — Мне… больше нечего брать с собой, сэр, — едва слышно, одними губами пробормотал Гарри, видя, как растерянность и мрачное понимание мелькнули на лице собеседника. — Мы можем идти прямо сейчас.       — Так и поступим, — в голосе Малфоя послышалась сталь. Он не стал задавать лишних, унизительных вопросов. Вместо этого Люциус вдруг легко, но в то же время бережно подхватил Гарри на руки, словно тот был не десятилетним ребёнком, а невесомым пёрышком. От неожиданности мальчик вскрикнул, но тут же замер, ощутив сильные надёжные руки и исходящее от мужчины сухое, чуть пряное тепло. — Надеюсь, ты не возражаешь против такого способа передвижения?       — Всё… всё в порядке, — вразрез со своими словами, предательский розовый цвет расцвёл на впалых скулах Гарри, и он, чуть помедлив, неловко обхватил мужчину за шею, боясь упасть.       Люциус, не сказав больше ни слова Дурслям, застывшим безмолвными истуканами, понёс ребёнка к чёрному, словно ожившая тьма, автомобилю с шофёром, припаркованному прямо напротив дома. Выйдя за порог, в холодный, но невероятно свежий после затхлости чулана воздух, Люциус перехватил мальчика поудобнее, снова, уже не в первый раз, с мрачным неодобрением отмечая, насколько тот болезненно лёгкий и невесомый, хотя по возрасту ровесник его собственному сыну.       Гарри, устраиваясь поудобнее в тёплом пальто мужчины, заметил, как Люциус, не замедляя шага, свободной рукой ловко достал из внутреннего кармана деревянный, лакированный сучок — волшебную палочку как он мог предположить, — и направил её в сторону безвольных «родственников». Только сейчас ребёнок отметил, что те перестали кричать и ругаться сразу после того, как поговорили с этим человеком, и теперь просто стояли у двери, словно восковые куклы, с подёрнутыми мутной плёнкой глазами. Мужчина что-то тихо и повелительно прошептал, и из кончика палочки вырвался серебристый полупрозрачный луч, который, разделившись натрое, угодил прямо в тела старших Дурслей и мгновенно устремился вверх по лестнице, туда, где наверху наверняка прятался Дадли. После этого Люциус произнёс ещё какие-то сложные певучие слова, и дом целиком накрыл мерцающий, невесомый купол, который через мгновение стал бледнеть и медленно впитываться в стены, окна и всё окружающее их пространство, стирая любые следы.       — Это… это была… — прошептал потрясённый Гарри, во все глаза глядя на исчезающее свечение.       — Магия, мистер Поттер. Всего лишь малая часть от всего, на что мы способны, — спокойно пояснил Люциус, не сбиваясь с шага. — Не переживай, с твоими родственниками всё будет в полном порядке. Физически. Я просто аккуратно подчистил воспоминания и стёр любые следы нашего прибывания в этом… месте. А теперь пойдём, нас уже скорее всего заждались.       Гарри не нужно было делать ничего — только держаться. Люциус нёс его на руках, словно самую ценную ношу, и заботливо усадил на мягкое кожаное сиденье автомобиля, устроившись рядом. Мальчик, прильнув к холодному стеклу, в последний раз посмотрел на дом номер четыре по Тисовой улице — на эту тюрьму, на этот чулан, на этот бесконечный кошмар — и позволил себе робкую, но полную торжества победную улыбку. «Наконец-то. Наконец-то всё закончилось. Я свободен».