Fiat Justitia, Ruat Caelum

      «Гарри Поттер умер в возрасте восьми лет» — именно так звучали заголовки утренних газет и парочки вечерних телевизионных выпусков.       По крайней мере, они звучали бы именно так, если бы кому-то в этом огромном и безразличном мире было дело до маленького, слишком худого и беззащитного ребёнка. До дитя, которое за все восемь лет существования под одной крышей с «роднёй» так и не познало, что такое родительская ласка, тепло объятий или простое слово поддержки. Зато ему выпала иная «честь»: он познал многие формы домашнего насилия, холодное пренебрежение, превратившее его в невидимку в глазах посторонних и самого себя, хроническое голодание, от которого живот прилипал к позвоночнику, систематические избиения, ставшие рутиной в их «семейной» жизни, и многое из того, чему не должен подвергаться ни один ребёнок, живущий с двумя взрослыми. С теми, кто по определению обязан был защищать…       Этот мальчик, чей голос давно сел от сдерживаемых криков боли, боялся лишний раз открыть рот или хотя бы заикнуться о помощи. Потому что горький опыт, вбитый вместе с синяками под кожу, чётко дал понять: за любой вопрос или просьбу ждёт наказание. Его лишат еды, превратив голод в постоянного спутника, запрут в чулане, чтобы он подыхал там в темноте и сырости, или вербально втопчут в грязь, используя весь богатый арсенал ругательств и изощрённых обзывательств, на которые способен только начитанный, но озлобленный человек. Никто никогда не считал его значимым. Ни «семья», для которой он был лишь обузой и паразитом; ни учителя, равнодушно отводящие взгляд от синяков на видных местах; ни соседи, которые, несомненно, догадывались о творящемся за стенами дома №4 по Тисовой улице кошмаре, но так и не решались вмешиваться и спасти мальчика от насилия, сколько бы лиловых кровоподтёков на его тонких руках ни появилось.       И прямо сейчас это дитя, распластанное у подножия лестницы, истекало кровью. Красная жидкость толчками вытекала из глубокой раны на голове, заливая глаза и смешиваясь с пылью на полу. Его толкнул Дадли, дорогой кузен, посчитавший, что забавно лицезреть, как твой личный «груша для битья» кубарем летит вниз по ступенькам. Забавно ровно до того момента, пока маленькое тельце с глухим, тошнотворным треском не встретилось с бетонным основанием. Вместо звонка в скорую, вместо панических криков и попыток оказать помощь, мальчик, чье сознание медленно затягивалось агонизирующей тьмой, услышал лишь истеричное требование тёти Петунии: «Убери за собой всю грязь, которую ты тут развёл! Как закончишь — марш обратно в чулан! Чтобы до вечера я тебя не видела!»       Если кто-то думает, что к такому обращению можно привыкнуть, адаптироваться или принять как данность, тот глубоко ошибается. Потому что ребёнок вопреки всему до последнего сохранял в истерзанном сердце огонёк надежды. Веры в то, что когда-нибудь, в один прекрасный день, за ним придут. Пусть даже самый дальний родственник, о существовании которого он и не подозревал, но который вдруг узнает о его страданиях и вырвет из этого ада. Годы шли, календарь за окном сменял листы, а вместе с ними таяла и та единственная, эфемерная субстанция, что позволяла бороться и делать следующий вдох. Та, что позволяла жить дальше.       Гарри искренне не понимал, в чём именно он провинился перед миром, если родился таким. Со всем происходящим ему пришлось смириться ещё с детства. Смириться под градом ударов и удушливой волной ненависти, когда любое проявление его странности воспринималось как злонамеренное вредительство. Но в чём именно его вина? Почему он виноват, что рядом с ним происходят иногда удивительные вещи, которые никто не мог объяснить: ни учителя, ни родственники, ни врачи? Чем он заслужил это? Что рядом с ним даже в самый знойный день у некоторых вдруг возникает неприятная дрожь, словно от лютого озноба, и они жалуются на холод, пронизывающий до костей. Что иногда он чувствует чьё-то незримое присутствие рядом, и оно не кажется опасным или чуждым, а наоборот — успокаивающим, почти родным и приятным. Что его глаза имеют неестественно яркий цвет первой весенней зелени, а внешность с годами расцветает, становясь всё более привлекательной. Что он понимает, о чём говорят животные и птички, а со змеями иногда даже ведёт беседы. Что раны и синяки, которые должны были бы заживать неделями, на нём заживают необычайно быстро, не оставляя и следа. Где здесь была его вина, если он для этого ровным счётом ничего не делал?       Он не знал, что должен чувствовать по отношению к так называемым родственникам. С каждым прожитым годом внутри него всё ярче разгорался ядовитый коктейль из жгучей обиды, хронической боли, липкого страха и призрения, настолько чистого и едкого, что оно разъедало его изнутри. Оно было направлено на всех: на Дурслей, истязающих тело и душу, и на тех, кто бездействовал, игнорируя его страдания. Гарри считал происходящее чудовищной несправедливостью и от собственного бессилия часто плакал по ночам. Плакал беззвучно, закусив край ветхой футболки, дабы никто не услышал и не обвинил его в слабости. Ведь за проявление любых чувств его били ещё сильнее, вколачивая в голову истёртое клише о том, что «настоящие мужчины не плачут».       Сознание медленно, но верно угасало, словно свеча на сквозняке. Такая рана не могла излечиться, как все остальные: слишком глубокая трещина прошлась по черепу, слишком оглушительной болью отдавалось в груди, где, кажется, лопнуло что-то важное. Дышать было почти невозможно. Он мог только предполагать, но где-то в книжке он читал про «перелом рёбер». Это звучало так же страшно и болезненно, как и ощущалось. Дядя с тётей уехали в город за продуктами, кричать Дадли было бесполезно — он бы лишь пнул его для верности, — а сам он не доползет до телефона. Сил не было совсем.       Так Гарри Поттер, Мальчик, который выжил вопреки всему, умер от внутреннего кровотечения и обширного повреждения головного мозга в мае 1989 года. Умер в полном одиночестве, на грязном полу, под аккомпанемент работающего наверху телевизора.       То, что он когда-то читал в книжке про некий «свет в конце туннеля», оказалось вымыслом, ложью для утешения живых. Он, словно в тот миг, как свет в глазах погас, оказался в странном и неописуемом пространстве. Здесь не было привычных стен, потолка и пола. Всё было соткано из плотной, осязаемой тьмы, переливающейся в глубине мириадами проблесков: изумрудно-зелёного, расплавленного золотого и лунного серебра. Сам ребёнок стоял на чём-то, что не мог разглядеть, но что уверенно держало. Вокруг, будто гонимые ветром сухие листья, летало бесформенное серое нечто, не приближающиеся слишком близко. Они напоминали смятые пакеты из супермаркета или полупрозрачный тонкий материал, как у платка.       «Красиво тут» — пронеслась в детском сознании спокойная мысль. «И совсем не больно»       Звуков здесь почти не было, лишь легкий шелест «ткани». Он мог дышать — или ему казалось, что дышит, — мог видеть в этой тьме и чувствовать собственную кожу, которая на ощупь была пугающе холодной.       Первоначальный восторг от отсутствия боли и чудесного, но неизвестного места стремительно сменился сковывающим страхом. Осознание ударило под дых, заставив призрачное сердце сжаться в точку:       — Я что… правда умер? — голос прозвучал глухо и потерянно, тут же канув в безмолвие.       Ответа не последовало. Здесь вообще никого не было. Он был совершенно один, в незнакомом месте, и… мёртвый. Осознать это детским разумом было невозможно. Сдержать слёз он не смог. Они хлынули из глаз, обжигая холодные впалые щёки, будто водопад. Он плакал, стоя посреди вечности, не зная, что делать дальше и как вообще быть.       — И что теперь? — прошептал он в пустоту. Голос дрогнул, срываясь в отчаяние. — Я просто буду тут как призрак? Навсегда? Мне же… мне страшно! Что мне делать? Где я?! — последние слова он почти выкрикнул. Они утонули в бесконечности без единого эха.       — Для начала, — раздался вдруг мягкий голос позади ребёнка, — мы можем присесть и поговорить. Времени у нас предостаточно, маленький.       Он вздрогнул всем телом и резко повернулся на звук. Увиденное заставило забыть о слезах, застыв как изваяние. Перед ним стояла самая красивая женщина — или девушка? — возраст которой определить было сложно. Её красота находилась за гранью реальности. Чёрные, блестящие, словно жидкий агат, локоны обрамляли лицо без единой морщинки или недостатка. Двумя самыми яркими акцентами на безупречном лице были глаза цвета глубокого насыщенного изумруда, обрамлённые пушистыми тёмными ресницами, и полные, очерченные алые губы. Незнакомка была одета в роскошное кружевное чёрное платье в пол, расшитое узорами, и такую же искусно вышитую фату, струящуюся позади шлейфом из самого мрака.       — Не бойся, Гарри, — она сделала разделяющие их пару шагов и погладила его по голове. От звука её голоса в груди мальчика что-то зашевелилось, словно узнавая давно забытый звук. — Я здесь, чтобы помочь тебе. Пойдёшь со мной? Я обещаю, что отвечу на все твои вопросы.       Девушка медленно, боясь спугнуть, протянула руку в изящной тонкой перчатке, оставляя выбор за мальчиком. Это был приглашающий жест, полный терпения и теплоты.       Он, не долго раздумывая, вложил свою ладошку в её. Мальчик был по-настоящему заворожён такой пленительной красотой, мягкостью голоса и улыбкой незнакомки. В маленькой голове даже не возникло мысли, что «просто так» здесь не мог появится человек, что, если его теория о смерти верна, эта женщина — явно не человек. Но это было абсолютно не важно. Девушка не ощущалась как опасность. Скорее, как что-то потерянное, забытое и родное, что он так давно искал и наконец нашел. Любопытство взяло верх над разумом.       Они прошли всего ничего, но пространство вокруг изменилось. Перед ними возник сервированный на две персоны столик. Фарфор, серебро, чайник, от которого поднимался ароматный пар с запахом летних трав и чего-то сладкого.       — Вот, я тебе помогу, — она аккуратно приподняла его и усадила на мягкий стул. На ее совершенном лице на мгновение промелькнула тень грусти. — Ты такой лёгкий… Они тебя совсем не кормят, да?       Гарри не смог понять, показалось ему или нет, что новой знакомой стало больно от этого факта. Что в моменте она помрачнела, но секунда прошла, и улыбка вернулась на её губы.       — Что бы тебе хотелось узнать в первую очередь? — спросила она, беря в руки заварочный чайник и наливая в чашки дымящийся чай. — Спрашивай что угодно, не стесняйся. Пока ты здесь, тебе никто не навредит и не узнает о том, о чём мы говорили.       — Кто вы? — несдержанный вопрос сорвался с губ прежде, чем он осознал. — Почему я здесь? Я ведь… ведь… умер, да?       — Не торопись с выводами, мой хороший, — изумрудные глаза блеснули в полумраке. — У меня много имён. Все зовут меня по-разному, в зависимости от того, во что верят и кому поклоняются. Из самых известных — Хель, Морана, Извечная, Старуха с косой, — на последнем она вдруг заливисто рассмеялась, и смех её был похож на перезвон серебряных колокольчиков. — Вот скажи, я похожа на старуху?       — Нет! — горячо воскликнул Гарри, захваченный врасплох её прямотой. — Вы… вы очень красивая…       — Спасибо, милый, — ласково поблагодарила она, и в голосе послушалась неподдельная теплота. — Так вот… как меня называть, можешь решать сам. Однако только ты один можешь называть меня по-особенному. Подумай хорошенько, приглядись ко мне… ты ещё не догадался?       Мальчика буквально передёрнуло от догадки. Все эти имена были ему не знакомы, но вот прозвище… С косой он знал только одну сущность, которая ассоциировалась у людей с этим предметом. Сердце пропустило удар.       — Вы… — голос сорвался до едва слышного шёпота, а глаза, напротив, заполнили собой всё лицо. — Вы — Смерть?       — Ты прав, — кивнула она, и пространство вокруг словно замерло. — Я одна из тех, кто управляет и следит за порядком в мире смертных. Само воплощение конца и начала, смерти и жизни в одном лице. Та, что помогает душам обрести покой, переродиться или уйти навечно, раствориться в ткани мироздания, — она обвела рукой пространство, и Гарри наконец понял, что это за серые, кружащиеся вдали. Это были души тех, кто уже покинул мир живых. — Однако, — продолжила Смерть, наклоняясь ближе и заглядывая прямо в глаза ребёнку, — я ждала от тебя немного другого вывода. Тебе не кажется, что нас кое-что… связывает? Присмотрись хорошенько.       Гарри послушно начал изучать свою новую знакомую, стараясь не упустить ни одной детали. Прекрасное платье, завораживающая внешность, и эти глаза… Его собственные глаза, которые он каждый день видел в отражении стекол или зеркал.       — У нас с вами глаза одного цвета! — выкрикнул он, озарённый догадкой. — И вообще мы очень похожи…       Девушка звонко и заразительно рассмеялась, и в смехе слышалось ликование, а Гарри, наоборот, сильно смутился от своей несдержанности.       — Верно подмечено, мой умный мальчик, — кивнула она, и взгляд стал пронзительным и нежным одновременно. — А знаешь почему? Когда у людей есть что-то общее: цвет кожи, форма носа или… цвет глаз? — она лукаво сощурилась, выжидающе глядя на ребёнка и терпеливо ожидая, когда до него дойдет суть.       Гарри лихорадочно соображал. Тепло, пронзившее его, когда он коснулся её руки в кружевной перчатке. Странное спокойствие, окутавшее с момента их встречи. Разительное внешнее сходство. Нет, не просто сходство. Гарри был почти идентичен девушке, словно отражение в кривом зеркале времени. Это могло означать только одно — то, от чего сердце снова пропустило удар, а дыхание перехватило. То, во что было почти невозможно поверить.       — Мама… — пробормотал себе под нос мальчик, не смея поверить. — Мамочка… вы… ты — моя мама?       — Да, мой родной, — выдохнула она, и в её глазах заблестели слезы. Она встала со своего места и оказалась перед Гарри на коленях. — Я — твоя мама.       Гарри бросился к ней, утопая в чёрном кружеве и тёплых объятиях, которые, казалось, ждали его целую вечность. Смерть прижала ребёнка к себе с такой силой, словно боялась, что он снова исчезнет, растворится, растает как сон. Но мальчик никуда не собирался. Наконец-то! Он впервые почувствовал тепло чьих-то прикосновений. Таких ласковых и тёплых. Впервые кто-то так хотел подарить ему свою безграничную любовь.       — Мама… мама… — повторял он, захлёбываясь слезами и дрожа всем телом. — Ты настоящая… ты здесь… ты меня не бросила…       Он дождался! Он не один! Не смотря на слова тёти, у него есть мама. Настоящая. Живая. Здесь, рядом с ним. Которая обнимает его как настоящее сокровище.       — Не плачь, мой маленький, — прошептала она в его волосы, и голос дрогнул от переполнявших её чувств. — Если бы ты только знал, как долго я хотела тебя увидеть. Как неистово желала прижать к себе, как мечтала просто поговорить с тобой хотя бы минуту. Все эти мучительные годы, Гарри, я следила за тобой: тенью в углу чулана, случайным образом, простым дуновение прохлады. Ты даже не представляешь, как мне жаль, что я не могла вмешаться и ничем помочь. Мы с сёстрами не можем возникать в материальном мире без должного на то повода. Прости меня за всё, что не смогла быть рядом, — она взяла его заплаканное лицо в свои ладони. Гарри увидел, что в её изумрудных, точь-в-точь как у него, глазах тоже блестят слёзы. — Я никогда, слышишь, никогда бы тебя не оставила по своей воле. Я всегда любила и буду любить тебя. Ты мое первое и единственное дитя. Моя главная награда за долгие тысячелетия существования.       — Так ты меня не бросала? — всхлипнул он, вцепившись в ткань платья. — Тогда почему дядя с тётей говорили, что мои родители умерли в автокатастрофе?       — Гарри, послушай меня, — её голос стал твёрже. В нем зазвенел металл. — Эти люди тебе никто. Петуния Дурсль — сестра Лили Поттер, но ты не сын Лили. Единственные, кто может считаться твоей семьёй — это я и мои сёстры. Ты только мой сын и ничей больше. Да, ты рождён смертной женщиной, но создан моей волей. Твое происхождение выше, чем ты можешь представить. Ты — нечто гораздо большее.       — А кто они? — спросил Гарри. В его глазах боролись облегчение и замешательство. — Прости, но я не понимаю, как я мог появиться, если ты… Смерть? Разве… разве ты можешь иметь детей?       — Мы три Высшие, что сотворили этот мир и поддерживаем в нем баланс с начала времен, — начала она, выпуская его лицо из ладоней и возвращаясь на место. Все сделали по глотку чая, отмечая какой он был вкусный. — Я отвечаю за жизнь и смерть всего живого. Судьба — та, что плетёт канву истории каждого живого существа. И Магия, самая младшая и импульсивная из нас, давшая своё благословение определённой группе людей, которые сейчас зовут себя волшебниками и ведьмами. Для равновесия она каждый год одаривает новой искрой группу смертных, чтобы сила не иссякла. К сожалению, её дар всё реже ценят по достоинству… но не будет об этом. Ты ещё слишком маленький для наших проблем.       — А насчёт меня? Как так получилось, что я… появился?       Смерть вздохнула, и в её взгляде мелькнула вековая усталость. Она должна была быть готова к этому разговору, но и представить не могла, что всё будет так сложно.       — Я не хочу обременять тебя слишком большим количеством информации, мой милый, поэтому отвечу в общих чертах. Чета Поттеров, Джеймс и Лили, которые считаются твоими родителями в мире живых, сделали кое-что глупое, но очень полезное для меня. Им требовалось исполнение сокровенного желания, а мне — достаточно сильные магические носители, чтобы дать моей мечте физическую оболочку. Я поступила эгоистично, но не жалею. За мою помощь я попросила от них зачать и выносить дитя, не сказав, что потом заберу его. Так появился ты, моё величайшее сокровище.       — Но тогда почему я не считаюсь их сыном, если они меня родили? — мальчик замялся, подбирая правильные слова. — То есть… они же меня выносили… Лили…       — Потому что в тебе нет ничего от них, кроме физической оболочки, Гарри, — терпеливо объясняла Смерть. — В твоих жилах течёт моя кровь и часть моей силы, что старше самих звёзд. В твоей душе — часть моей божественной сущности. Поэтому мы и похожи, почти как две капли воды. Ты — моё искреннее и самое заветное желание: дать жизнь и быть с ней безотрывно связанной. Ты моё наследие, мой единственный за всю историю Наследник, продолжение моей воли. Тот, кто однажды сможет стоять над миром, решая судьбы смертных и бессмертных. Если захочешь, конечно. Это твоё право от рождения.       — А почему так сложно? — спросил мальчик, нахмурившись. — У… тёть, с детьми было проще, да?       — Несоизмеримо, мой маленький, — кивнула она с лёгкой грустной улыбкой. — Я — это слишком большой объём силы и власти, завязанный на самом мироздании. Нужно идеальное, почти невозможное стечение обстоятельств, чтобы я обрела дитя. Моим сёстрам легче. Например, дети Судьбы могли смотреть на мир и видеть чужие нити, менять развитие их жизни. А дети Магии были невероятно одарены во всем, что касалось применение силы.       — А в чём разница? — Гарри наклонил голову, жадно впитывая каждое объяснение. — Между магией и силой?       — Хороший вопрос, — похвалила Смерть. — Магия — это общее понятие для многого, океан. Бескрайний и бездонный. Люди и растения отличаются друг от друга тем, вложены ли в них нити силы или нет. Волшебники обладают магическим потенциалом, но важную роль играет использование и объём силы. Сила — это сосуд, которым маг черпает воду из этого океана. У волшебников внутри есть ядро — ёмкость, которая растёт вместе с ребёнком и вмещает личную силу. К полному совершеннолетию оно окончательно крепнет, и тогда наступает момент застоя. Это когда силы достигла своего предела, и чтобы увеличить её, надо прикладывать очень большое количество усилий. Обычно объём ядра передается от родителей к ребёнку.       — А у меня? — прошептал Гарри, затаив дыхание. — Какое у меня ядро?       — Ты необыкновенный, — с гордостью сказала Смерть, и глаза её вспыхнули ярче. — У тебя уже сейчас колоссальное ядро, способное вместить силу, о которой взрослые маги могут только мечтать. Но ты инстинктивно сдерживаешь его развитие, боясь, и я не виню тебя. Не-магам трудно понять нас, и твой страх совершенно нормален. Однако кроме меня тебя наградили и мои сёстры. Ты носитель меток всех трёх Высших.       — Что? Когда? — опешил Гарри, думая, что больше удивиться уже не сможет. — Когда они успели?       — Понимаешь… Ты не первый раз попадаешь сюда, мой хороший, — мягко произнесла женщина, но лицо её помрачнело. — В прошлый раз ты был совсем младенцем, крохой на руках Лили. Один боязливый, но амбициозный и могущественный маг, назвавший себя Тёмным Лордом, попытался тебя убить. И у него это получилось — на время твое сердце остановилось, и ты перенёсся ко мне. Мы с Судьбой наказали его чудовищным откатом за твою «смерть».       — И что с ним стало?       — Он лишился тела, но сбежал от моего суда, сотворив ужасающий ритуал, расколов собственную душу на куски. Без души он не сможет перейти, поэтому я злюсь на него вдвойне: за то, что поднял руку на моё дитя, и за то, что посмел нарушить законы жизни и смерти.       — И что было со мной после первого… перехода? — с трепетом спросил Гарри.       — Ничего страшного, мой маленький, — её голос снова стал ласковым. — Я встретила тебя и успокоила. Ты всегда был ужасным плаксой, — она мягко рассмеялась, и мальчик смущённо улыбнулся. Ребёнку было стыдно, но не обидно. — Я показала тебя сёстрам. Они были в восторге и сразу прониклись к тебе теплотой, ведь знали, как тяжело мне добиться своего. Перед тем как вернуть тебя в мир живых, мы все благословили тебя: я — своими глазами, чтобы ты видел больше остальных; Магия — печатью на ядре, чтобы оно развивалось вместе с тобой и не давало непоправимых последствий, но в то же время и защищало в моменты опасности; Судьба помогла сокрыть твою истинную суть от чужих глаз, чтобы никто раньше времени не узнал, кто ты такой. Ты, наверное, не знал, но у тебя во всю спину выжжены знаки нашей триады, клеймо принадлежности к Высшим. После двенадцати лет её влияние окончательно ослабнет, и тебе придётся скрывать их самому. Ты замечал разноцветные рисунки на руках, которые проявляются иногда?       — Пока нет, — Гарри сразу обратил внимание на ладони, словно они прямо сейчас должны были засветиться.       — Не пугайся, когда увидишь их, — предупредила она серьезно. — Это часть твоей истинной силы, и они могут со временем разрастаться, покрывая тело. Маленький мой, ты должен меня внимательно выслушать, потому что это очень важно, — она снова оказалась перед ним, присев, и взяла его за обе ладони. — Ты особенный. Даже больше, чем ты можешь представить. За каждый такой переход следуют свои последствия. Я не могу предугадать всё до мелочи, но знаю основное: за всё надо платить. Я не смогу тебе всего объяснить, но есть одно общее явление. У тебя могут начать белеть волосы, и с каждым новым белым локоном будет уходить доля твоих эмоций, страхов, привязанностей. Ты должен быть сильным и помнить, кто ты есть. Ты понимаешь серьезность происходящего?       — Пытаюсь, — прошептал Гарри, чувствуя, как холодок пробежал по спине. — Чем больше я перехожу, тем меньше остаюсь человеком?       — Ты всегда будешь собой, сынок, — твердо сказала Смерть. — Но твоя человеческая природа будет истончаться, уступая место божественной. Это не плохо и не хорошо — просто данность. Плата за величайший дар. Однако всё-таки постарайся не «умирать» на той стороне.       — Мне придется туда вернуться? — его голос дрогнул от внезапного страха и паники. — Обратно к Дурслям?       — Да, — произнесла она с тяжёлым вздохом, и каждое слово давалось с трудом. — Ты не можешь остаться здесь, как бы я ни хотела этого. Твое тело ещё не исчерпало свой срок, и врёмя ещё не пришло. Я не имею права удерживать тебя.       — Я не хочу! — он вцепился в неё с отчаянием утопающего. — Пожалуйста, мам, не отправляй меня обратно! Я ненавижу их. Презираю. Они же… они… из-за них я…       — Знаю, маленький, — её голос был полон сдерживаемой ярости и боли. — Я тоже очень зла на них, поверь мне на слово. Ты даже не представляешь, каких усилий мне стоит не забрать их души раньше отведённого срока. Но их время ещё не пришло, и я не могу нарушить закон равновесия, который сама же и создала. Я не могу карать смертных за то, что ещё не произошло в их временной линии. Однако я обещаю тебе — их ждёт расплата, когда пробьёт нужный час.       — Я презираю их, мам. Я ненавижу их за всё, что они делают. Всех тех людей, кто делал мне больно или наблюдал. Это так больно и обидно.       — Они всего лишь смертные, которые бояться того, что не могут объяснить. Это касается и не-магов, и волшебников. Тебе следует быть очень аккуратным.       — И я не смогу от них уйти? — плечи его поникли. — Совсем? Я на всю жизнь останусь с ними? В чулане…       — Нет, — отрезала она с такой силой, что воздух вокруг задрожал. — Я уже думаю о том, что можно сделать. Признаюсь: я хочу передать тебя в достойную магическую семью, которая познакомит тебя с миром волшебства, обучит и позаботится о тебе не хуже, чем я сама. Однако мне нужно время, милый. Потерпишь ещё немного?       — Постараюсь, — хоть он и был подавлен, но в голосе затеплилась робкая надежда. — Я буду ждать и… верить. А с тобой мы больше не увидимся?       — Вот с этим я могу тебе помочь, — она взмахнула рукой. Перед ней появилось изящное колечко из серебра с вкраплениями чёрных камушком, похожих на слёзы ночи. — Перед сном сожми его и подумай обо мне, — Смерть надела кольцо на средний палец. Украшение тут же уменьшилось, сев точно по размеру. — Мы будем встречаться в сновидениях, и ты сможешь рассказать мне всё, что у тебя на душе. Только не слишком часто, хорошо? Во врёмя таких встреч ты не будешь по-настоящему отдыхать, а твоему телу нужны силы. Во всём важна мера, мой милый.       — Спасибо, мам… — раздался почти шёпот от ребёнка, заворожённо глядящего на кольцо. — Я… я обещаю не злоупотреблять.       — Вот и славно, — она погладила его по щеке. Её прикосновения было необычно тёплым и нежным. — Тебе пора возвращаться, мой родной. Я была очень рада тебя увидеть и прикоснуться к тебе спустя столько лет. Помни: я всегда рядом, хоть ты можешь меня не видеть. Запиши мои слова где-нибудь, чтобы было легче обдумать, и спрячь хорошенько, чтобы смертные не нашли. И пожалуйста, прошу тебя — не «умирай» на той стороне. Я не хочу видеть тебя здесь слишком часто, как бы сильно не скучала. Я люблю тебя, мой сын. Мой единственный.       — И я тебя люблю, мамочка, — слёзы снова подкрались к глазам, но на этот раз это были слёзы не боли, а счастья и облегчения. — Спасибо тебе за всё. Я буду стараться и ждать.       — Я знаю, мой маленький. Я всегда в тебя верила, — прошептал её голос.       Мир вокруг начал таять.       Гарри почувствовал рывок и открыл глаза на всё том же холодном и грязном полу дома Дурслей. Тело больше не болело, а голова была ясной, как никогда. Встав на нетвёрдых ногах, Гарри в шоке уставился в лужу. Кровь… была не алой, как раньше, а переливающейся жидким золотом. Вокруг редких предметов вились ниточки разного цвета, которых он раньше не замечал, а грудь изнутри согревало ласковое тепло.       «Некоторые чары с тебя спали… Не бойся… Так и должно быть…» — прошелестел далёкий голос, как дуновение ветра.       Если раньше он мог списать всё на агонию и прекрасный сон, то, увидев на пальце холодившее кожу кольцо и заметив, как под кожей предплечий пульсируют золотые рисунки, похожие на некую письменность, он уверился окончательно: всё это — реальность.       «Магия существует. Я — любимый сын Смерти и маг. Меня скоро заберёт волшебная семья, и я больше никогда не увижу Дурслей» — воодушевление вспыхнуло в нём горячим пламенем. Быстро покончив с уборкой, он, как и было сказано, спрятался в чулане, чтобы, забившись в угол, любоваться подаренным кольцом и вязью рун, горящих в самой крови мальчика.