Между строк

      Перед Михаилом был Джек.       Это случилось у нас, в бункере. Из апокалиптического мира пришёл Михаил, гонял нас по всему дому, и Сэм в отчаянии позвал Джека — и Джек явился, и сцепился с Михаилом. А следом за Джеком пришёл Люцифер. Отец.       Джек поверил Люциферу. Своему отцу. Все ему говорили — не верь; я тоже говорила, по-своему, и с меня, как со всех, скатилось, потому что мальчик, у которого никогда не было отца, слишком хочет отца, чтобы слушать. А потом Джек узнал правду: что Люцифер убил ту девочку, свидетельницу, и сторговался с Михаилом. И отвернулся от него. И Люцифер, разоблачённый, в ярости решил забрать обратно то, что дал, — благодать. Силу. Всё, что делало Джека Джеком.       Сказал, что Джек ему и не нужен — нужна только его сила. И достал клинок.       Я сделала единственное, что умею в такие минуты, — то, что не помогает. Кинулась к его руке. Не потому, что думала остановить архангела — какое там. Потому что это был Джек. Потому что ему сунули в руки конец света раньше, чем детство, и я была единственная, кто его не боялся, и нельзя стоять и смотреть, как твоему ребёнку режут горло. Сжечь меня Люцифер не мог — он это давно про меня понял, ещё когда щёлкнул пальцами при первой встрече и ничего не вышло. Так что он сделал руками: перехватил, дёрнул и отшвырнул меня, как сбрасывают со стола кошку, которая туда залезла. Я влетела во что-то спиной. Он даже не глянул. И полоснул Джека по горлу, и вытянул благодать — почти всю, до дна. Джек погас, как лампочка.       А дальше всё поехало куда должно. Люцифер исчез — с Джеком, с Сэмом. Я ещё тянулась к ним рукой, с пола, — поздно, пусто, воздух схлопнулся там, где они только что были. Я не достала. Конечно, не достала.       И вот тут, на полу, в опустевшем бункере, у меня внутри что-то очень спокойно и очень зло сказало: опять. Опять всё легло ровно так, как я помнила с дивана. Слово в слово. Я кинулась — меня отшвырнули. Я потянулась — не достала. Как с Бобби. Как с Чарли. Как со всеми. Сколько раз ещё, в скольких комнатах ещё мне вот так лежать на полу и смотреть, как сбывается то, что я и так знала наизусть? Зачем меня вообще сюда вписали — если единственное, ради чего стоило бы тут быть, мне как раз и не дают: чтобы им было хоть на каплю меньше больно. Я даже этого не могу. Только смотреть. Только знать заранее, чем кончится, — и всё равно не успеть.       Я не дала себе додумать. Я это умею — обрубать такие мысли на середине, пока они не доползли туда, откуда не возвращаются. Встала. Поехала. Потому что Дин к тому времени уже сказал то единственное «да», которое клялся не говорить никогда. Михаилу. Чтобы спасти Сэма и Джека.       А дальше — я не буду подробно рассказывать про Михаила. Не потому, что нечего рассказать. А потому, что это были самые тёмные восемь недель моей жизни — обеих жизней — и я плохо их помню. Цельно. Они идут в моей памяти как длинный сон, в котором я ехала за Михаилом по штатам, и Михаил знал, что я еду, и подсылал мне монстров — моих знакомых, существ, которых он «улучшил». Я не убивала их. Я уворачивалась и отбивалась. Я умирала по три раза в неделю и оживала.       К концу второго месяца моя голова была почти седой. Из-за этого я выглядела на пятьдесят. Мне было тридцать четыре.       Дин-Михаил один раз поговорил со мной.       Он остановил меня у заправки в Огайо. Я не успела увернуться — он телепортировался прямо мне за спину и положил руку на моё плечо. Меня обожгло. Я зашипела.       — Мира, — сказал Михаил голосом Дина. — Я устал.       — Что?       — Я устал от того, что ты за мной гоняешься. Это утомительно. Я тебя уже несколько раз убивал. Ты не умираешь.       — Да, это моя фишка.       — На что ты надеешься?       Я не сразу ответила. Я знала, что он мог меня сейчас сжечь в пепел; я знала, что вернулась бы, а он потом сжёг меня ещё раз.       — Я надеюсь, — сказала я тихо, — что Дин Винчестер где-то внутри. И слышит мой голос. И когда-нибудь, в какой-то момент, мой голос будет тем якорем, за который он зацепится.       Михаил долго молчал.       — Любопытно, — сказал он. — Какая преданность.       И ушёл.

***

      Михаил держался в Дине почти восемь недель. А потом Дин его запер — у себя в голове, в металлическом ящике, придавил всем, что в нём ещё держалось. Я не знаю точно, что дало ему силу это сделать. Хочу думать, что мой голос — что он всё-таки зацепился за него, как я просила. Но запер он Михаила сам. Это была его воля, не моя.       Я приехала в бункер. Я обнимала Дина минуту, может быть, две. Я говорила ему: «Прости, что я тебя не догнала».       — Это я должен извиняться, — сказал Дин. — Я о тебе слышал. От него. Это он мне рассказывал, что ты делаешь. Каждый раз. Я слышал, и не мог ответить.       — Ты слышал?       — Слышал.       — И что ты думал?       — Я думал, — сказал Дин очень тихо, — что мне очень повезло, что ты на свете есть.       Я не могла говорить с минуту.       Потому что мне всю эту жизнь объясняли обратное. Что меня не должно было быть. Что я лишняя и прилипшая к чужой истории. Я к этому почти привыкла — как привыкают к погоде. А тут человек, которому слова даются тяжелее, чем удары, вот так просто сказал, что рад, что я есть. И не «спасибо», не «ты нам полезна» — а именно есть. Сам факт. Я не знала, что с этим делать. У меня не было заготовленной шутки на этот случай. Впервые за долгое время — ни одной.

***

      А потом пришла Билли — новая Смерть. И сказала Дину, что все её книги про его смерть теперь говорят одно: Михаил вырвется и сожжёт мир. Кроме одной. Эту одну она ему и оставила — не раскрыв, что в ней.       Дин прочёл. И придумал гроб. Ма'лак — ящик, в котором можно запаять архангела вместе с собой и утопить на дне океана. Сам придумал. Сам себе и приговор.       Я отговаривала.       — Дин, это не выход. Это никогда не выход. Запереть себя на дне океана — это не план. Это самоубийство в красивой упаковке.       — А что план, Мира?       — Жить. Бороться. Мы что-то придумаем. Я что-то придумаю.       — Ты уже всё придумала.       — Я придумаю больше.       — Мира.       — Дин.       — Я не хочу, чтобы вы все из-за меня…       — Это не тебе решать, что из-за тебя!       Он не послушал. Я знала, что не послушает. Я знала, что он поедет к Мэри (потому что Мэри уже вернулась к этому моменту — они её достали из Апокалиптического мира с лагерем беженцев). Я знала, что он попытается уехать тайком.       Я ехала за ним.       Я нашла его на маленькой ферме Донны в Миннесоте. Мы с Сэмом ввалились в дом, и Сэм сказал: «Идиот, никто никуда не едет», а я сказала: «Ты ещё не закопался в гроб, чтобы быть таким декоративным мучеником», а Дин сказал нам обоим то, что лучше не повторять на семейном ужине.       Мы вытащили его обратно в бункер.       Это была одна из моих маленьких побед.