Между строк

      Я не успела найти Окультум до всех плохих событий. Как будто мне мешали, но сначала я думала, что это моя вина, я плутала, я верила в слухи, я отвлекалась на Ника, который уже был не люцифером, и на охоту и это моя вина.       Мы поехали в домик в лесу, потому что Мэри так захотела.       Это был старый охотничий домик в Дакоте — на отшибе, в часе езды от ближайшего городка, с прохудившейся крышей и поленницей, которую никто не складывал с прошлой осени. Раньше там жил старый знакомый Бобби — Уолт, кажется, или Винс, я никогда толком не помнила, — и Бобби, бывало, отправлял туда людей «остыть». Мэри предложила: «Поедем туда. Втроём. С Джеком. Подальше от всего».       Сэм и Дин уехали на дело — что-то про серию убийств в Огайо, нам по дороге звонил Сэм и говорил, что это может быть джинн. Кастиил уехал отдельно, в Денвер — он переживал из-за Анаэль, что-то про благодать. В доме остались я, Мэри, Джек и тишина соснового леса за окном.       Я знала, что Джек теперь почти без души. Я знала, что он опасен. Я знала, что он любит Мэри, как бабушку, но разговор должен быть со мной. Не с Мэри.       Я знаю слишком хорошо, как разговаривают с ребёнком, у которого нет тормозов. У меня в первой жизни была племянница с расстройством — я выросла, общаясь с ней. Я знала первое правило: не загонять. Не показывать страх. Не использовать слова «опасный», «не можешь», «нельзя». Никогда не подходить со спины.       Мэри этого не знала.       Я зашла на кухоньку домика — она пила кофе из кружки, которую нашла в шкафчике. У кружки на боку было «World's Best Grandpa». Мэри держала её обеими руками, как будто грелась.       — Мэри, — сказала я. — Я поговорю с Джеком.       — Я хотела сама.       — Я знаю. Не надо. Пожалуйста.       — Мира…       — Мэри. Послушай меня. Один раз. Сейчас. — Я подошла ближе. Села напротив неё за маленький деревянный стол. — Я знаю, что ты хочешь поговорить с ним как мать. Как бабушка. Это будет неправильно. У него нет половины души. Он сейчас не понимает «как мать». Он сейчас понимает «как взрослый, который мне не доверяет». Он будет считывать твой страх. А ты боишься — я вижу, и это нормально. Дай мне.       Мэри долго смотрела на меня поверх кружки.       — Почему ты?       — Потому что я знаю, как.       — Откуда?       Я улыбнулась. Это была одна из тех улыбок, за которыми я прятала всё.       — У меня был опыт. До этого всего. Пожалуйста, Мэри. Час. Дай мне час. Если ничего не выйдет — пойдёшь ты. Хорошо?       Мэри сжимала кружку. Она была — я видела — измотана. Возвращение из Апокалиптического мира всё ещё сидело на ней, тяжестью на плечах. Дети, выросшие без неё. Джон, которого нет. Внук, который сначала был подростком, а потом — кем-то непонятным, страшным, с золотыми глазами.       — Хорошо, — сказала Мэри. — Час.       — Спасибо.       — Мира.       — Да?       — Если он… — Мэри запнулась. — Если что-то пойдёт не так. Кричи. Я буду на крыльце.       — Хорошо.       Я встала.       — Мира.       — М?       — Будь с ним добра. Он мой внук. Я его всё ещё люблю.       — Я знаю, Мэри. Я тоже его люблю.

***

      Джек сидел на крыльце с задней стороны домика — там, где сосны подходили к самой стене и было тенисто. Он перочинным ножом строгал какую-то палочку. Я узнала движения — Дин его учил, у Дина было такое же движение запястья, когда он строгал колышки для амулетов.       — Можно? — спросила я.       — Можно.       Я села рядом. На две ступеньки выше — не нависая, не подавляя. Просто рядом.       Лес шумел. Где-то далеко стучал дятел.       — Что ты делаешь? — спросила я.       — Не знаю. Палочку.       — Красивая.       — Она кривая.       — Все хорошие палочки кривые.       Джек посмотрел на меня. У него были глаза — я их помнила золотыми, а сейчас они были такие обычные, как у любого подростка, и в этом было что-то очень страшное. Я знала, что под этой обычностью — пропасть. Не злая. Просто без дна.       — Джек, — сказала я. — Поговорим?       — О чём?       — О том, что ты убиваешь людей.       Я выбрала прямоту, потому что обходные не работают с детьми без души. Я знала это по племяннице — обходные раздражают, потому что они пахнут страхом, и любой ребёнок чует страх, а ребёнок без тормозов на страх реагирует плохо.       Джек напрягся, но не сразу. Только челюсть его дёрнулась.       — Я не нарочно.       — Я знаю.       — Я пытаюсь.       — Я знаю.       — Все думают, что я монстр.       — Никто так не думает.       — Мэри — думает.       — Мэри тоже не думает. Мэри боится. Это разные вещи. — Я положила свою руку на его — не быстро, медленно, чтобы он видел движение. — Джек. Послушай меня. Ты сильный. Очень сильный. Сильнее, чем твоё тело умеет контролировать. Это как… как ребёнок, который вырос двухметровым за один год. Ему нужно учиться ходить заново. Ты сейчас учишься. Ты будешь падать. Это нормально. Это…       — Но я не хочу больше падать.       — Я знаю.       — И я хочу, чтобы меня любили.       — Мы тебя любим.       — Мэри меня боится.       — Это не отсутствие любви.       — Это…это… - Джек начал держаться за голову и зажмурился.       Нет. Нет. Не сейчас.       — Джек, дыши глубже, звук уйдет, ты только….       И в этот момент его глаза вспыхнули золотом. Я не успела договорить.       Это длилось полсекунды. Меньше. Какой-то выплеск — неконтролируемый, как чих, как зевок. Просто эмоция, выплеснувшаяся в виде силы.       Меня отшвырнуло с крыльца.       Я пролетела через перила, они треснули, и я упала спиной в кусты, которые росли вдоль стены. У меня хрустнул затылок о корень — старый корень сосны, торчащий из земли, как локоть. Я почувствовала, как трескается череп — затылочная кость, я её слышала. Я ещё успела услышать, как открылась дверь домика, и шаги Мэри по доскам крыльца, быстрые, и её голос — «Джек! Джек, что случилось, Мира?!» — и Джек ответил что-то, чего я не разобрала, потому что мир уже сжимался по краям.       Я моргнула один раз.       И потом меня не было.

***

      (то, что было дальше — я узнала потом, по кусочкам, от Сэма, от Дина, от Кастиила, от Ровены. Я восстанавливаю это в порядке, в котором это происходило, потому что я должна. Потому что я не была там. Потому что меня не было.)       Сэм и Дин съехали с трассы в Огайо после того, как два часа не могли дозвониться. Сначала на Мэри. Потом на меня. Потом на Джека. Джек сказал, что они вместе у домика, отдыхают на природе. Однако в этом было что-то странное.       Дин говорит, что развернул «Импалу» прямо на разделительной полосе.       Они ехали без остановки. Восемь часов до домика. Сэм за рулём первые четыре, потому что Дин не мог рулить. Сэм звонил Кастиилу. Кастиил уже летел туда — он почувствовал что-то, у ангелов есть это, особенно у Каса, у него с Джеком связь, и эта связь стала тревожной.       Они нашли меня в кустах.       Кастиил сначала подумал, что я мертва — он не привык к тому, что я не дышу некоторое время после удара, я вообще-то дышу, обычно, но в тот раз у меня кость затылка ещё пыталась срастись, и тело экономило ресурсы. Он положил руку мне на лоб. Понял — жива, но глубоко.       Джек с Ровеной сидели рядом с телом Мэри. Или это была копия, я так и не поняла, мне не хотелось это анализировать. Джек до этого в панике переместился к Ровене, попросил ее воскресить Мэри, однако нужно было тело, а вместо него остался только пепел. Поэтому из ритуала ничего не вышло, только копия. Я знаю, что Джек сказал до того, как исчезнуть: « Я не смог, — сказал он. — Я пытался. Простите меня»       Ровена тихо сложила свои руки на коленях. Кастиил подошёл — медленно, потому что у него тоже всё внутри сложилось пополам — к Мэри. Постоял над ней. Не дотронулся.       — Я её сожгу, — сказал он. — Если позволите.       — Что? — сказал Дин.       — Это копия. Сэм. Дин. Послушайте Ровену. Это не Мэри. Это форма. Если вы хотите похоронить — мы похороним настоящие останки, тот пепел, что остался на крыльце. Этот слепок надо… надо отпустить. Иначе он будет лежать. Он не разложится. У него нет процессов.       — Кас, — прохрипел Дин. — Не сейчас.       Дин повернулся к Ровене.       — Она здесь, — он указал на тело. — Прямо здесь, целая. Это её лицо. Её волосы. Ты говоришь, что это не она?       — Я говорю, мой дорогой, — Ровена смотрела на него с такой жалостью, какую обычно ведьмы не показывают, — что это её внешность. Без неё. Но это всё равно — внешность. Хорошая фотография не вернёт тебе человека. А это — фотография, только трёхмерная и из правильного состава молекул.       Сэм всё это время сидел на траве и смотрел на меня.       — А она? — сказал он.       — Что, дорогой?       — Мира. Она… она жива?       Ровена встала. Подошла ко мне и опустилась.       — Жива, — сказала она. — Но глубоко. Я не могу её вытащить, потому что моя магия её не берёт. Я могу только… — она положила свою ладонь мне на лоб, — поддержать. Чтобы она не уплыла в ту даль, откуда её придётся ждать долго.       — Сколько? — спросил Дин. — Сколько она будет так?       — Не знаю, дорогой. Сутки. Двое. Не больше — я её знаю немного, она крепкая.

***

      Меня уложили в «Импалу».       Я этого не помню — я лежала, дышала, не приходила в себя. Они уложили меня на заднее сиденье. Кастиил сел рядом со мной, на полу, между сиденьями, потому что иначе я бы упала на поворотах. Сэм сидел впереди справа. Дин рулил.       Тело Мэри превратилось в пепел снова. Кастиил сделал это тихо, простым движением, в то время как Сэм и Дин укладывали меня. Это было милосердие — не оставлять копию лежащей. Пепел Кас собрал в ту же стеклянную банку, которую мы все видели. Банку поставили на пол в машине, между ног Сэма. Он держал её, чтобы не каталась.       И «Импала» поехала.       Я об этом ничего не знала. Я была в темноте.       Я очнулась через тридцать с лишним часов, у себя в комнате в бункере, и Дин сидел на стуле у моей кровати — и по его лицу я поняла всё, ещё до того, как задала вопрос.       И когда он мне рассказал — про крыльцо, про пепел, про Джека, про Ровену, про слепок, который не был Мэри, про «Я не смог» и «Простите меня», и про вспышку золотого над соснами, — я не плакала. Не впервые я приходила в себя вот так — с чужой смертью, уже случившейся, пока меня не было. И каждый раз с одной и той же арифметикой: я знала, что сила Джека может сорваться. Знала про Окультум. Не знала только одного — когда. Мне всё время давали «что» и забывали приложить «когда». Будто кто-то выдаёт мне карту с верными названиями городов и стёртыми дорогами между ними.       В голове билась одна мысль, ясная и холодная: я снова не смогла. Снова. Снова, чёрт возьми.       Я уже не расстраивалась. Я злилась. И злилась не только на себя — на Бога. На Чака. Да какая разница, как его звать.       И встала.       Шатаясь, держась за стену, я пошла в комнату Джека. Я не знала, там ли он — я думала, что нет, но мне нужно было туда зайти, мне нужно было сесть на его ковёр, мне нужно было побыть в том месте, где он сидел до того, как все это случилось.       Джека не было.       Я села на ковёр спиной к его кровати. Дин стоял в дверях.       — Заноза.       — Дин.       — Мы найдём Джека.       — Я знаю.       — И что нам с ним делать?       Я посмотрела на него.       — Не сейчас, Дин. Не сейчас.       Он кивнул. И не двинулся с места.       И я сидела на ковре Джека, в его пустой комнате, и слушала, как в коридоре Сэм тихо говорит с Кастиилом, и как далеко-далеко в библиотеке Ровена что-то перелистывает (она осталась, она не уехала — впервые в её жизни она осталась с горюющими, это была её собственная маленькая революция), и я понимала, что у меня в этом доме теперь две вещи, которые держат меня на ногах: злость на Чака и эти люди, которые тихо ходят по бункеру и не дают друг другу упасть.       Этого было достаточно.

***

      Дин постучался по двери комнаты Джека, где я все еще сидела на полу, чтобы привлечь мое внимание.       — Мира, — сказал он тихо.       — Дин.       — Скажи мне.       Я посмотрела ему в глаза.       И впервые я сказала то, что я знала и обычно скрывала:       — Дальше будет хуже.       Дин кивнул. Просто кивнул.       — Я знаю.       — Дин. Тебе придёт в голову одна идея. С гробом. С Ма'лак боксом. Снова. Только теперь — не для тебя. Для Джека.       — Что?       — Не делай этого. Не вздумай. Это не сработает. Это только…       — Мира.       — Что?       — Я хочу его убить.       Я закрыла глаза.       — Я знаю, — прошептала я. — Я знаю.       — Я. Хочу. Его. Убить. Он. Убил. Мою. Мать.       — Я знаю, Дин.       — И ты будешь меня отговаривать.       — Да, идиот!       Он встал. Подошёл ко мне. Сел на этот же ковер.       — Тогда отговаривай.       Я смотрела на него. И впервые за всю нашу с ним дружбу я не нашла, что сказать.Не потому, что не было слов. Слова были — про то, что Джек не виноват, что он не хотел, что это была случайность, что месть его не вернёт мать. Все правильные, все бесполезные. Я не сказала их, потому что смотрела на него и понимала: на его месте я хотела бы того же. Я бы тоже хотела кого-нибудь убить за это. И отговаривать его, держа это в себе, было бы враньём. А врать ему я больше не умела.