Часть 4. Глава 39. Хлопья
27 июня 2026 г., 16:07
Джек не выходил из комнаты несколько дней.
Не ел. Не отзывался. Сэм пробовал — тихо, по-сэмовски, через дверь. Дин пробовал — громче, потом перестал, потому что бить кулаком в дверь мальчика, который только что вспомнил, что убил его мать, оказалось выше даже дининых сил. Кас сидел под дверью часами и молчал, потому что не знал слов.
А я взяла тарелку с хлопьями — его любимыми — и пошла стучаться.
— Джек. Это я. — Тишина. — Я с твоими хлопьями. С теми самыми. Если не откроешь, съем сама, и совесть меня не замучает.
Тишина. Потом — щелчок замка. Дверь приоткрылась.
Он сидел на полу у кровати, обняв колени. Глаза красные. Душа вернулась — это было видно по тому, как он меня обнял там, в Гранд-Тетоне. Передо мной снова было лицо настоящего Джека. И на этом лице была боль. Без души ему было легче. В этом весь ужас.
Я вошла, села рядом на пол. Поставила тарелку между нами. Не лезла обниматься. Просто села плечом к плечу — как когда-то сидела с Реном в детдоме, когда у кого-то из малышей была плохая ночь.
Мы долго молчали.
— Я её убил, — сказал Джек наконец. Тихо, ровно — самым страшным голосом, какой бывает. — Мэри. Я не хотел. Я просто разозлился, и не смог удержать это в себе, и испугался, и улетел. Я пытался исправить и не смог. И врал вам. — Он сжал колени сильнее. — А теперь я это чувствую. Раньше не чувствовал. Теперь — да. И оно не проходит, Мира. Я думал, душа — это хорошо. А она просто болит.
— Болит, — согласилась я. — Да. В этом её работа, отчасти.
Он посмотрел на меня удивлённо — будто ждал, что я начну спорить, утешать, говорить «ты не виноват».
— Я не буду врать, что ты не виноват, — сказала я. — Ты был виноват. Без души — но это был ты. Это правда, и притворяться, что её нет, — значит не уважать ни тебя, ни Мэри. — Я смотрела на хлопья: они начинали размокать. — Но вина и приговор — это разные вещи, Джек. Вина говорит: «я сделал плохо». Приговор говорит: «я и есть плохо, и мне нет места». Ты сейчас сидишь в приговоре. А надо — в вине.
— В чём разница, — глухо сказал он.
— В том, что из вины есть выход. — Я повернулась к нему. — Из вины можно встать и пойти делать лучше. Каждый день — чуть лучше. А из приговора выход один: сидеть на полу и не есть хлопья. — Я подвинула тарелку. — Что, согласись, бездарная трата хороших хлопушек с молоком.
Он не улыбнулся. Но воздух дрогнул — самую малость.
— Сэм и Дин меня ненавидят, — сказал он.
— Нет.
— Должны.
— Должны и хотят — разные вещи, мы это уже выяснили. — Я вздохнула. — Слушай. Скажу тебе кое-что, и ты поверь, потому что я редко говорю наверняка, а тут — наверняка. Они тебя простят. Не сегодня. Может, не через месяц. Но простят. Потому что любить кого-то — это не «пока он не оступится». Это «несмотря на». Мэри бы первая тебе это сказала. Она бы влепила тебе подзатыльник за враньё — и обняла. Именно в таком порядке.
Джек наконец заплакал — тихо, без всхлипов, просто потекло. Вот теперь я обняла его. Он уткнулся мне в плечо — большой, нелепый, в свитере не по размеру, — и я гладила его по голове, как гладила бы собаку, которой страшно.
— А ты? — сказал он мне в плечо. — Из-за меня…
Он не договорил.
Я замерла на секунду. Потом продолжила гладить его по голове.
— Слушай. — Голос вышел твёрдым. — На тот момент я не могла умереть, и всё обошлось. А остальное… остальное точно не твоя вина. Ты тут ни при чём. — Я чуть отстранила его, чтобы он видел мои глаза. — И я ни о чём не жалею. Я бы снова села рядом с тобой на том крыльце. И снова. И снова. Понял? А ты вырастешь во что-то такое, чем я буду страшно гордиться. Я уже горжусь, если честно. Просто авансом.
Он смотрел на меня, и в его вернувшейся, болящей душе что-то медленно выпрямлялось — как трава после дождя.
— Ешь хлопья, а то размокнут и будет невкусно, — сказала я. — Серьёзно. Нельзя нести вину на пустой желудок, это научный факт. Голодная вина в три раза тяжелее.
И Джек засмеялся — мокро, сквозь слёзы, коротко, но засмеялся. И взял ложку.
— Холодные, — сказал он.
— Ага. Хрустящее и холодное, — согласилась я. — Деликатес. Ешь давай.
