Между строк

      Машина шла ровно по пустой трассе. Ни встречных, ни попутных — только разметка, убегающая под капот, да брошенные кое-где у обочины автомобили с распахнутыми дверями.       На сорок второй минуте я поймала себя на том, что разговариваю вслух сама с собой. Бросила. Взяла телефон с пассажирского сиденья, набрала одной рукой, не глядя:       «Жива, еду, никто меня не съел. 14:10»       Ответ прилетел почти сразу:       «Скорость. Смотри на дорогу. Не пиши за рулём.»       Я фыркнула.       «Ты сам велел писать каждые 10 мин»       «Писать. Не разбиться. Это разные задачи.»       Через десять минут:       «Съезд на Акрон. Всё спокойно. Скукотища смертная. 14:20»       «Хорошо. Дальше.»       Ещё через десять — я уже сворачивала с асфальта на грунтовку, и телефон подпрыгивал у меня на колене:       «Почти на месте. Тут поле и амбар, прям как в кино про маньяков. Если перестану писать — ищи меня в сценарии ужастика. 14:30»       «Не смешно. Отпиши, как зайдёшь.»       «Слушаюсь, мамочка»       Я заглушила двигатель.       Амбар стоял посреди голого поля — старый, серый, с провисшей крышей и воротами, приоткрытыми ровно настолько, чтобы внутрь сочилась полоса дневного света. Вокруг — ни звука. Даже ветра не было. Пшеница стояла неподвижно, как нарисованная.       Я вышла. Хлопнула дверцей — и звук этот в мёртвой тишине показался слишком громким. Будто я постучалась куда-то, куда стучаться не стоило.       Зайду, дёрну железку, выйду. Пять минут.       Я толкнула ворота. Петли застонали.       Внутри было сумрачно и пыльно. Косые столбы света падали сверху, сквозь щели в крыше, и в них медленно крутилась поднятая мной пыль. Пахло сеном, гнилым деревом и чем-то железным. В центре — он. Деревянный столб, толстый, в трещинах. И из него, на высоте груди, торчал он: металлический прут. Ржавый. Острый. Тот самый.       Я выдохнула. Почти с облегчением.       Вот ты где.       Я шагнула к нему — и тут от дальней стены, из тени, где свет не доставал, отделилась фигура.       Он вышел неторопливо. Руки в карманах. Пиджак, мягкая улыбка, добрые морщинки у глаз. Тёплый, тихий, домашний — фасад, который я узнала бы из тысячи. Я тысячу раз видела его таким во снах.       — Привет, — сказал Чак.       Я остановилась как вкопанная.       — …Вот чёрт.       — И тебе рад, — сказал он. — Знаешь, ты доставила мне столько хлопот, что я даже зауважал. Немножко.       Я лихорадочно соображала.       Бежать? Куда. До ворот метров десять, он Бог, он будет там раньше, чем я повернусь. Говорить? Тянуть время?       Рука сама поползла к заднему карману, к телефону — Дин, мне надо написать Дину, одно слово, всего одно — и пальцы уже легли на экран.       И тут краем глаза, справа и сзади, что-то резко двинулось.       Я успела повернуть голову. Успела увидеть: джинсы, белая футболка, бежевая рубашка поверх. Лицо — знакомое, слишком знакомое. Ник? Люцифер?       Я не успела даже удивиться.       Удар.       Сухой, тяжёлый стук — будто доской, и пришёлся он чуть выше виска. Свет в глазах разлетелся белыми осколками. Боль ударила секундой позже — глубокая, тошнотворная, она прокатилась от затылка вниз по позвоночнику. Телефон выскользнул из пальцев. Я слышала, как он стукнулся о доски. Где-то очень далеко.       Я осела. Не упала — осела, колени подломились сами, и пол поднялся мне навстречу медленно, как во сне.       Помоги. Я думала это, тянулась к этому слову, как тянутся в темноте к выключателю. Дин. Напиши. Одно слово. Помоги. Но рука не слушалась, экран был где-то в стороне, в пыли, недостижимо далеко, и буквы рассыпались в голове, не складываясь.       — Аккуратнее, — сказал Чак — кому-то над моей головой. — Она мне нужна целой. Ну, относительно.       Он присел рядом на корточки. Я видела его как сквозь воду — глаза не держали фокус.       — Знаешь, в чём твоя беда? — сказал он почти ласково. — Ты решила, что, если я тебя не вижу — значит, и не достану. Логично. Только вот его, — он кивнул куда-то за меня, и я поняла: Дин. Он услышал через Дина. Через мою переписку с Дином, — его я вижу прекрасно. А он знал, где ты. — Чак вздохнул. — Ты слишком много болтаешь, девочка. Все вы, мои герои, слишком много болтаете.       Я попыталась что-то сказать. Вышел только хрип.       — Не надо, — мягко сказал Чак. — Побереги силы. Они тебе не пригодятся, но всё же.       Он сунул руку во внутренний карман — и достал его.       Флакон.       Маленький, стеклянный, с прозрачной жидкостью. Совсем обычный — как пузырёк духов, как тюбик лекарства. Я узнала его мгновенно, и где-то в той части меня, что ещё работала, плеснуло холодным ужасом.       Нет. Только не это. Только не опять.       — Ты ведь помнишь, — сказал Чак, откручивая пробку пальцами. — В прошлый раз ты выпила сама. Так красиво, с речью. «Ты проиграешь. Ты будешь один». — Он покачал головой, словно умилившись. — И ушла куда-то сама, на своих ножках. Уж не знаю, в какой угол ты там забилась, — туда мне ходу нет, единственное место во всём мироздании, куда нет. Бесит, если честно. Столько лет пишу — и одна-единственная комнатка заперта изнутри, и ключа мне не выдали.       Он повертел флакон, разглядывая жидкость на свет.       — Ну да ничего. Раз в твою норку меня не пускают — обойдёмся. Я тут на досуге набросал тебе другую. По мотивам, так сказать. — Лёгкий, почти смущённый жест, как у автора, которому неловко хвалить свою же главу. — Подвал. Огонь. Та записочка. Помнишь? Хорошая деталь, грех было не использовать. Длинно вышло. Мне нравится. — Он кивнул куда-то мне за спину. — Речи в этот раз не жду. И сама ты не пойдёшь, это понятно. Так что — извини. Чисто технический момент.       Чьи-то руки — сильные, не человеческие — взяли меня сзади за голову. Зажали. Пальцы надавили на скулы, разводя челюсти. Я мотнулась, попыталась стиснуть зубы — но сил не было совсем, голова гудела, тело меня предало.       Мне приоткрыли рот.       — Вот так, — сказал Чак.       И влил.       Сладкая. Как сахарный сироп. Слабый привкус мяты. Та же. Точно та же, до последней капли — и от этого узнавания внутри всё оборвалось.       Я попыталась выплюнуть. Поздно. Горло само сделало глоток — рефлекс, предательский, человеческий рефлекс.       Сначала — кружение.       Потом — холодок за ушами, тонкий, будто за воротник плеснули прохладной воды.       Потом притупились звуки. Голос Чака доходил как сквозь подушку:       — …отнеси её. Ты знаешь куда. И, Люцифер, — флакон не разбей, он мне ещё…       Остального я не услышала.       Пол был тёплый от косого света. Щека легла на доски. Пыль — у самого глаза, целая вселенная пылинок, медленно крутящихся в луче. Я смотрела на них и думала почему-то не о Чаке, не о флаконе, а о том, что не отписалась. Что не написала «зашла». Что Дин ждёт сообщение в 14:40, а его не будет.       Дин сейчас будет волноваться, — подумала я отстранённо, уже откуда-то издалека. Дин будет злиться.       А потом свет погас.