Между строк

      Они вернулись в мотель под утро.       Сэм, обожжённый, но целый, ушёл к себе отсыпаться, бросив через плечо что-то про «обработайте руки» и «я в отрубе, не будите». Псы остались дома, в бункере, под присмотром Каса, — и слава богу, потому что то, что началось между Дином и Мирой в комнате, было не для собачьих глаз.       Началось как забота. Дин усадил её на кровать, притащил аптечку, взял её обожжённые ладони в свои — сам в копоти, сам ободранный, но руки у неё были хуже, — и начал обрабатывать ожоги. Молча. Слишком молча.       И Мира, отходя от адреналина, начала чувствовать, как из него поднимается это. Не нежность. Злость.       — Дин.       — Молчи. — Он не поднимал глаз, мазал ей ладони, и руки у него подрагивали. — Сиди, молчи. Я тебя бинтую.       — Ты злишься.       — Я не злюсь.       — Ты бинтуешь так, будто хочешь меня придушить бинтом.       Он бросил бинт. Встал. Прошёл к стене, упёрся в неё ладонями, постоял, опустив голову, — и потом развернулся, и вот тут оно и прорвалось, всё, что он держал с самого водопада:       — Зачем ты полезла? — Тихо сначала. Потом громче. — Ты мне сказала «без геройства». Ты! Мне! Сказала! «Ходим вместе, договорились». А сама — на паука. С зажигалкой.       — За канистрой было поздно, — сказала Мира ровно. — Пока я добегу, тебя бы утащило в воду. Я выбрала.       — Ты выбрала сдохнуть!       — Я выбрала тебя!       — Это другое, потому что теперь ты можешь умереть! — заорал он. — По-настоящему! Раньше тебя было не убить. И я привык, чёрт возьми! Привык, что тебя не отнять! А теперь ты смертная. Тенкиллер мог стать твоим последним озером, понимаешь это? Утопил бы тебя паук — и всё. Никаких седых волос, никакого «встала и пошла». Насовсем. А ты бежишь на него с зажигалкой, будто всё ещё бессмертная, будто забыла, что вчера сама мне это сказала!       — Не забыла, — сказала Мира, и голос у неё дрогнул, но она не отступила.       И — она сама удивилась — она не сделала «на попятную». Не сказала, как обычно, «прости, ты прав, давай не будем». Что-то в ней, ободранное, выжженное адреналином, не уступило. Впервые.       Она встала с кровати. Подошла к нему вплотную.       — Ты десять лет меня таскал, — сказала она, и голос дрожал, но не от слабости. — Через кладбище. Из горящего коридора. Ты в меня выстрелил и потом неделю не спал у моей кровати. Ты дважды лазил ко мне в голову. Ты за мной — куда угодно, всегда, не спрашивая. — Она ткнула его в грудь забинтованной рукой. — А мне нельзя? Один раз? За всё? Тебе можно умирать за меня по расписанию, а мне за тебя — нельзя?!       — Мне нельзя тебя потерять, потому что это я тебя сюда вписал! — вырвалось у Дина, и он сам не ждал этих слов, но они уже шли. — Я не дал тебе уйти, к тишине, которую ты заслужила. Я. Ради себя. Чтоб ты осталась рядом. А теперь из-за этого «останься» ты можешь сдохнуть на каком-то озере в Оклахоме. Так что если тебя не станет — это буду я. Опять я. Сначала пуля, теперь это. Понимаешь, почему мне нельзя?! Я не переживу!       Они стояли нос к носу, оба тяжело дыша, оба в копоти, и между ними дрожал весь невысказанный ужас этой ночи — её ужас, что его утащат в воду; его ужас, что он сам же подписал ей смертный приговор, попросив остаться.       И Мира не отвела глаз и не сделала себя меньше.       — Тогда мы квиты, — сказала она тихо, страшно. — Потому что я тоже не переживу. Я тебя любила, когда ты был для меня картинкой на экране, идиот. Я прожила целую вторую жизнь, чтобы попасть к тебе. И если выбирать между «жить вечно и смотреть, как тебя жрёт паук» и «быть смертной и успеть тебя спасти» — я выбираю второе. Каждый раз. Так что не смей — слышишь — не смей мне говорить, что мне за тебя нельзя, если ты себе это можешь.       Дин смотрел на неё.       А потом перестал говорить — потому что слова кончились, у них обоих кончились, — и сделал то, что умел вместо слов с самого детства: пошёл напролом.       Он поцеловал её — не как в первый раз, не бережно. Жёстко, отчаянно, вцепившись в неё всю, будто проверял, тут ли она ещё, живая ли, тёплая под руками. И она ответила так же — не уступая, не отдавая, а беря в ответ, цепляясь, кусая, притягивая, потому что её тоже всю ночь колотило от того, что чуть не потеряла его в чёрной воде.       Это была не та ночь, что первая. Та была медленная, бережная, заклеивающая. А эта — рваная, злая, с привкусом копоти и крови на разбитой губе. Они не раздевали друг друга — почти срывали. Дин стащил с неё рубашку через голову одним движением, не считаясь с забинтованными руками, и она зашипела, и он на секунду замер — «больно?» — но она мотнула головой, и сама рванула на нём рубашку, и пуговицы посыпались на ковёр, и стало не до осторожности. Бинты цеплялись, мешали, она дёргала их зубами с одной руки, он помог со второй, не отрываясь от её рта, и так они и раздевали друг друга — грубо, второпях, оставляя на коже серые следы копоти, как метки.       Дин притиснул её к стене — к той самой, в которую только что бил кулаком. Поднял её бёдра, она обхватила его ногами, и он держал её на весу всем телом, и целовал шею так, что наутро будут следы. А потом она сделала то, чего он не ждал.       Она не «лежала и брала», как он велел в первый раз. Она толкнула его — в грудь, обеими забинтованными ладонями, резко, — оттолкнулась, развернула его и впечатала спиной туда, где секунду назад была сама. Он опешил. Дин Винчестер, который всегда вёл, на секунду застыл, прижатый женщиной вдвое мельче, — а потом захлебнулся коротким низким смехом ей в шею, потому что она наконец перестала ему уступать, наконец перестала отходить в сторонку, наконец дралась за себя, как дралась за всех.       — Вот, — выдохнул он ей в кожу, и в голосе было что-то новое, тёмное и довольное. — Вот так. Бери. Дерись.       — И заткнись, — сказала она и поцеловала его так, чтобы он замолчал.       Она прошлась губами по его шее, по ключице, ниже — по той самой карте шрамов, что трогала в первый раз, но теперь не бережно, а жадно, метя его собой, как он метил её. Её рука легла ему на живот, спустилась, обхватила, и Дин коротко выдохнул сквозь зубы и ударился затылком о стену, и впервые за всю ночь, за все десять лет, что она держала, она вела, она диктовала ритм. Он позволил. Стоял, вжавшись в стену, с закрытыми глазами, отдавшись её рукам, тяжело, рвано дышал, шептал её имя — и это было признание не слабее того, что он выдавил у воды, потому что Дин Винчестер не отдавался никому никогда.       Но он был Дин, и долго отдаваться он не умел.       В какой-то момент терпение у него кончилось. Он перехватил её запястья — осторожно, помня про ожоги, но твёрдо, — развернул их снова, и снова она оказалась у стены, и в этот раз он уже не отпустил инициативу. Подхватил её под бёдра, поднял, она опять обвила его ногами, и он вошёл в неё прямо так, у стены, на весу, одним движением, и оба задохнулись и замерли на секунду, лоб ко лбу.       — Смотри на меня, — сказал он, как в первый раз, только теперь хрипло, сорванно. — Не отворачивайся. Я хочу видеть, что ты тут. Что ты живая.       — Живая, — выдохнула она. — Тут. Не отвернусь.       И он задвигался — резко, глубоко, без всякой осторожности первого раза, и она встречала его так же, толчком на толчок, цепляясь забинтованными руками за его плечи, за стену, за что попало. Каждое движение было тем самым спором, который они вели весь вечер: ты не смеешь умирать за меня — нет, смею, потому что и ты смеешь. Он вбивал это в неё, она отвечала тем же. Стена за её спиной вздрагивала, что-то с полки упало, ни один не заметил. Она кусала его в плечо, чтобы не закричать на весь мотель, — а потом он сменил угол, толкнулся глубже, и она не удержала, застонала ему в шею, длинно, в голос.       И этот стон сделал с ним то же, что в первую ночь, — только теперь резче, грубее. Он будто прошёл сквозь него разрядом. Дин зарычал, и вся его и без того сорванная сдержанность лопнула окончательно: он перехватил её крепче, вжал в стену сильнее, задвигался так, чтобы добиться этого звука ещё, и ещё, как одержимый. Она снова застонала — и он откликнулся на это всем телом, ускоряясь, глуша её рот своим, чтобы стоны шли в него, а не в стену. «Ещё, — выдохнул он ей в губы, отчаянно, — давай, не молчи, я хочу слышать». И когда она застонала снова, ему стало мало стены — он подхватил её крепче, понёс, три шага до кровати, не разъединяясь, и они рухнули на неё вместе, и он навалился сверху, придавил всем весом, как будто хотел вдавить её в матрас, в реальность.       Здесь, на кровати, его наконец прорвало совсем. Он двигался жёстко, отчаянно, уткнувшись лицом ей в шею, и бормотал в кожу обрывки — «не смей больше», «слышишь меня», «моя», «не отдам», — слова, которые при свете дня застряли бы намертво, а сейчас лились, потому что под яростью у обоих был один и тот же голый ужас, и они выжигали его друг об друга, как выжгли паука у воды. Мира держала его голову, запустив пальцы в волосы, и отвечала ему таким же шёпотом — «тут я», «никуда», «я тоже», — и не делала себя меньше, не освобождала место, не уступала ни в чём, занимала его собой целиком и брала его всего.       Она дошла первой — выгнулась под ним, сжалась, вскрикнула его имя ему в плечо, забинтованными руками вцепившись в его спину так, что он зашипел. И от того, как её повело, как она стиснула его, как назвала, Дин не продержался и трёх движений — ткнулся лбом ей в висок, прижал к себе так, что стало не вздохнуть обоим, и сорвался следом, глухо, длинно, с её именем, выдохнутым куда-то ей в волосы.       Когда всё схлынуло, они сползли с кровати на пол — прямо на грязный мотельный ковёр, потому что до подушек было далеко, а двигаться не хотелось, — переплетённые, дрожащие, мокрые, в копоти и сбившихся бинтах. Мира уткнулась Дину в плечо. Он держал её — теперь уже как в первый раз, бережно, обеими руками, всю.       Долго молчали.       — Я всё равно злюсь, — сказал наконец Дин в её волосы. Но злости в голосе уже не было — одна усталость и что-то под ней, отчего он держал её крепче, а не отпускал.       — Я знаю.       — Не делай так больше.       — Ты тоже.       — Я Дин Винчестер. Я буду делать так всегда.       — Тогда и я буду. — Она подняла голову, посмотрела на него — чумазая, с разбитой губой, упрямая. — Привыкай. Я больше не отхожу в сторонку. Ты сам сказал — «бери, дерись». Вот я и взяла. Тебя. Целиком. И теперь не отдам. Никакой воде, никакому пауку, никому. — Она помолчала. — Столько лет уступала. Хватит.       Дин смотрел на неё. Он уже говорил ей это слово — на кухне, неделю назад, и Сэму в гараже, и оно далось ему легче, чем он сам ждал. Но то были слова сказанные, обдуманные. А это вырывалось — из самого нутра, ещё в копоти, ещё со страхом этой ночи в горле, — не как признание, которое надо выдавить, а как то, что уже не помещается внутри.       — Люблю тебя, — сказал он. Просто. Вслух. Без шутки наготове, без того, чтобы спрятать лицо. — Слышишь? По-настоящему — люблю. Тебя. Так, что у меня в груди тесно с того дня в подвале у Евы, только я тогда ещё не знал, как это называется.       Мира открыла рот. Закрыла. В кои-то веки у неё не нашлось ни шутки, ни подколки.       — И я, — сказала она просто. — Я это, кажется, уже выкрикнула тебе час назад. Просто была слишком зла, чтобы заметить. С дивана, Дин. С самого дивана.       Они так и уснули на полу, у стены, не дойдя до кровати, — переплетённые, грязные, забинтованные, целые. А за окном вставало солнце над мёртвым курортом Драйфолз, над чёрной чашей водопада, в которой больше никого не держали в шёлке, и над двумя людьми, которые всю ночь жгли друг об друга один и тот же страх — и под утро впервые проснулись, ничего не оставив про запас: ни злости, ни нежности, ни себя.