Между строк

      Дело нашёл Сэм.       — Озеро Тенкиллер, Оклахома, — сказал он, разворачивая ноутбук за завтраком. — Точнее, городок рядом, Драйфолз. Бывший курорт, водопад, минеральные источники. Закрылся в восьмидесятых. Три месяца — три пропавших мужчины. Все приезжие, все молодые, все… — он поморщился, — в полицейском отчёте написано «привлекательной наружности». Последнего видели у старого водопада. Машина на стоянке, телефон в машине, человека нет.       Дин хмыкнул в кофе.       — Красивые мужики пропадают у водопада. — Он покосился на Миру. — Ну, я в группе риска, очевидно.       — Очевидно, — согласилась Мира, не поднимая глаз от тарелки. Но что-то в её голосе было не то.       Сэм заметил. И Дин заметил.       — Мира, — сказал Дин. — Ты ж у нас радар. Что это? Что за тварь у водопада людей таскает?       И вот тут оно и случилось — то, чего он не ждал.       Мира подняла глаза. И в них было не знание, которое он привык в них видеть, — не «а, это вот что, и убивается вот так». В них была пустота. Обычная человеческая пустота человека, который не знает ответа.       — Я не знаю, — сказала она.       Дин с Сэмом переглянулись.       — В смысле не знаешь?       — В прямом. — Она положила вилку. — Дин. Со мной что-то происходит. Я не хотела говорить, пока не разберусь. — Она сжала руки. — Сны и взгляд вперёд ушли ещё тогда, когда меня вписали в Книгу, ты помнишь. Я думала — всё, что у меня осталось, это голые глаза: я хотя бы вижу тварей. Перевёртышей, когда они шевелятся. Левиафанов под кожей. — Она сглотнула. — Так вот это тоже уходит. Последние месяцы. Сначала думала — устала. Потом — что показалось. А на той неделе на заправке стоял оборотень, прямо передо мной, в трёх метрах, и я… ничего. Никакого тумана, никакой морды. Обычный мужик. Поняла, только когда он на луну посмотрел и у него сверкнули глаза.       В кухне стало тихо. Даже псы перестали возиться.       — Я как вы теперь, — сказала она тише. — Слепая. Совсем. Последнее зрение и то садится.       Сэм наклонился:       — Мира, это плохо? Тебе плохо?       — Не плохо. — Она криво улыбнулась. — В этом-то и странность. Мне даже спокойнее. Просто… — Она поискала слова, как Дин обычно искал. — Я всё это видела заранее, потому что смотрела со стороны. Чак держал перо — и пока держал, я была снаружи строки, на полях, и оттого видела всю страницу разом. А его не стало. Меня затянуло внутрь, в саму строку, к вам, насовсем. — Она пожала плечами, и в этом жесте было и облегчение, и горе. — Но изнутри строки страницу уже не прочесть. Кто живёт в тексте — не видит текста. Я перестала смотреть на вас сверху и стала просто жить рядом. И зрение ушло вместе со взглядом сверху. — Она посмотрела на свои руки. — По-моему, честный обмен. Я бы и второй раз так сторговалась.       Дин под столом нашёл её руку и сжал.       — И вот ещё что, — сказала Мира, и в голосе у неё проскользнул прежний азарт, охотничий. — Раз я ослепла — значит, и наперёд больше не знаю. А эта тварь у водопада… я её не узнаю. И, может, не потому что ослепла. А потому что её не было ни в одной серии. После Чака сценарий кончился. Теперь сюда может прийти что угодно — из любой легенды, любого угла мира.       Дин медленно улыбнулся в ответ.       — Знаешь, — сказал он, — а мне даже нравится. Соскучился по нормальной охоте, где ты не спойлеришь концовку.

***

      Драйфолз оказался городком из тех, что умерли, но забыли лечь.       Заколоченный мотель с выцветшей вывеской «РАЙ У ВОДЫ». Бывший санаторий с провалившейся крышей. Старый курзал, где когда-то играл оркестр, а теперь сквозь паркет рос бурьян. И за всем этим — водопад. Невысокий, метров пятнадцать, но полноводный, обрушивающийся в тёмную чашу озера между замшелых скал. Красиво. Слишком красиво для места, где пропадают люди.       Они сняли две комнаты в единственном работающем мотеле на трассе — Сэму отдельную, себе одну. Хозяйка, сухая старуха, посмотрела на Миру, на Дина и почему-то перекрестилась.       — К водопаду не ходите, — сказала она вместо «приятного отдыха». — Особенно он. — Она ткнула в Дина. — Красивым там не место.       — Слыхала? — сказал Дин в комнате, бросая сумку. — Красивым не место. Это она про меня.       — Это она про труп, — отозвалась Мира, раскладывая на столе соль, железо, нож, святую воду — весь набор, бесполезный, пока не знаешь, против чего. — Дин. Я серьёзно. Я тебя больше не вижу наперёд. Раньше я бы уже знала, чем кончится. Теперь нет. Так что давай без геройства. Ходим вместе. Договорились?       — Договорились, — сказал Дин. И, конечно, соврал, как всегда врал, когда речь шла о том, чтобы кого-то прикрыть собой.       Сэм закопался в местный архив и сеть. Дин с Мирой пошли смотреть водопад при свете дня — осмотреться, пока тварь, если она ночная, спит.       И вот тут Мира первый раз её почувствовала.       Не увидела — почувствовала. У воды, на мокром камне, сидела женщина.       Она была красива неправильной, слишком ровной красотой — будто кто-то собрал лицо по описанию «что такое красивое лицо», ничего не упустил, и оттого вышло чуть-чуть как маска. Длинные чёрные волосы. Белое платье, мокрое по подолу. И — Мира пригляделась — на коленях у неё лежало что-то вроде лютни. Старой, странной, с длинной шеей. Женщина перебирала струны, и звук шёл по воде — тихий, тягучий, и от него почему-то хотелось подойти ближе.       Дин подошёл ближе.       — Дин. — Мира схватила его за рукав. — Стой.       — Да я только спрошу, не видела ли она… — Голос у Дина был странный. Ровный. Чуть поплывший.       И Мира поняла, что музыка тянет именно его. Что красивого молодого мужчину эта тварь чует, как акула кровь. А её, Миру, — нет. Женщина её в упор не замечала. Только Дина.       Раньше Мира бы уже знала, кто это. Сейчас она только видела: красивая женщина, странная лютня, мокрый подол — и Дин, который делает к ней шаг, как лунатик.       Она встала между ними.       — Извините, — сказала Мира женщине вежливо, твёрдо, заслоняя Дина спиной. — Мы уже уходим.       Женщина перестала играть. Подняла глаза. И посмотрела на Миру — впервые посмотрела, — и в этом взгляде было раздражение хищника, у которого встали поперёк добычи.       — Он мне нравится, — сказала женщина. Голос у неё был как мёд по стеклу.       — Он занят, — сказала Мира. — Дин. Идём. Сейчас.       И увела его — упирающегося, оборачивающегося — вверх по тропе, подальше от воды, пока музыка не перестала доставать.       На полпути Дин помотал головой, как пёс, стряхивающий воду, и вдруг встал.       — Какого… — Он огляделся. — Что это было? У меня в башке как ваты напихали.       — Музыка, — сказала Мира. — Она тебя тянула музыкой. Меня — нет. Только тебя. — Она вытащила телефон. — Сэм. Бросай архив. Я знаю, что искать. Красивая женщина у воды, лютня, тянет мужчин музыкой, держит у водопада. Ищи легенды. Не американские. Япония, Китай, что угодно. Что-то старое и завозное.       Сэм нашёл к ночи.       — Дзёрогумо, — сказал он по громкой связи, спотыкаясь о незнакомое слово. — Японский ёкай. «Опутывающая невеста». Паучиха. Если паук доживает до четырёхсот лет, он получает силу и учится принимать облик прекрасной женщины. Заманивает мужчин — молодых, красивых — музыкой, играет на биве, это лютня такая. Потом опутывает шёлком и держит живыми в коконе. Кормится медленно. Селится у воды — водопады, озёра. — Пауза. — Дин. Ты прям её типаж. Учебник.       — Спасибо, Сэмми, я польщён, — буркнул Дин.       — Как убить? — спросила Мира.       — Вот тут плохо. — Сэм зашуршал. — Яд не берёт — это в легендах прямо сказано, никакой отравой её не возьмёшь. Про серебро ничего. Самое надёжное в историях — огонь. И ещё одно. — Он понизил голос. — Её настоящий облик видно только в отражении. В зеркале, в воде. Глазами смотришь — красивая женщина. В зеркало — паук.       Мира застыла.       В отражении. Раньше ей не нужны были зеркала — она видела сквозь любую маску голыми глазами. А теперь, чтобы увидеть правду, ей нужно зеркало, как любому смертному. Вот оно, последнее зрение, которое садится: ещё месяц назад она увидела бы паука и так.       — Поняла, — сказала она тихо. — Сэм. Тащи канистру и зеркало. Большое. И не суйся к воде сам — ты тоже в её вкусе, городской красавчик.       — Я… — начал Сэм польщённо.       — Не время, — сказала Мира и отключилась.

***

      Они пошли ночью. Конечно, ночью — когда же ещё.       План был простой и потому дурацкий: Дин — приманка. Он спускается к воде, тянет тварь на себя, играет лунатика. Мира и Сэм заходят с боков, с зеркалом и канистрой. Увидели в отражении паука — подтвердили, что это она, а не несчастная утопленница, — и жгут.       Простой план. Как всегда.       Дин спустился к воде. Музыка началась сразу — тягучая, медовая, ползущая под кожу, — и Мира, прятавшаяся за скалой с зеркалом в руках, видела, как у него обмякли плечи, как он пошёл к белому пятну на камне ровно, послушно.       «Не по-настоящему, — сказала она себе. — Он притворяется. Он сильный, его так просто не возьмёшь».       Но он шёл слишком ровно. И не оборачивался на условный знак. И когда женщина протянула к нему руку — белую, тонкую, — Дин эту руку взял.       И тогда Мира поняла, что музыка достала его по-настоящему.       Она выскочила из-за скалы. Подняла зеркало — поймала в нём лунный свет, отражение воды, белое платье — и увидела.       Там, где глазами была прекрасная женщина в белом, в зеркале сидело это. Раздутое чёрно-жёлтое тело размером с человека. Восемь поджатых лап. Над ними — обломок женского торса, как кость в горле, как маска, прилепленная к туше. И из брюха уже тянулась нить — серебристая, мокро блестящая в луне, — обвивая Дину запястье, локоть, плечо.       — ДИН! — заорала Мира. — Это она! Жги!       Сэм рванул с канистрой — и в этот момент из темноты, со скал, посыпались они. Мелкие. Пауки размером с кулак, потом с кошку, шипящие, и у каждого — Мира не поверила глазам — изо рта срывался крошечный язычок пламени. Паучата. Выводок. Дзёрогумо швырнула их между собой и Сэмом живой горящей стеной, и Сэм с канистрой отлетел назад, отбиваясь, и канистра покатилась в темноту, к воде.       А Дин был уже в шёлке по грудь.       Тварь работала быстро — нить шла из брюха толстой струёй, обматывая его кольцо за кольцом, и тащила к воде, в чёрную чашу под водопадом, туда, где на дне, Мира знала теперь, лежали трое до него. Дин ещё дёргался — музыка спадала от боли, он начинал соображать, — но руки уже были притянуты к телу, он не мог достать нож, не мог ничего.       — МИРА! — Это уже был его голос, настоящий, не лунатика. — Канистра у Сэма! Бери канистру!       Канистра была в темноте. У воды. За горящими пауками. Далеко.       И Мира приняла решение. Раньше за неё это решало знание. Теперь знания не было — был только Дин в шёлке по грудь, чёрная вода в трёх шагах и зажигалка в кармане.       Она не побежала за канистрой. Она бросилась прямо на тварь.       С ножом — бесполезным, яд её не берёт, серебро неизвестно, — но в другой руке у неё была зажигалка Дина, та самая, старая, потёртая, которую он сунул ей в карман ещё на стоянке со словами «на всякий». И рядом, по мокрому камню, тянулась серебристая нить, шёлк, паутина — сухая там, где отошла от воды, тонкая, как бензин по фитилю.       Мира упала на колени у кокона, у Дина, нашла его лицо в шёлке — он смотрел на неё, в глазах ужас, не за себя, за неё, «уйди, беги» одними губами, — и сказала:       — Я тебя сто раз должна. Сиди.       И подожгла паутину.       Шёлк вспыхнул как порох — по нити, по всей серебристой струе, ведущей прямо в раздутое брюхо твари. Дзёрогумо завизжала — звук был не человеческий и не паучий, что-то поверх, разрывающее уши, — и огонь побежал по ней самой, по жёлто-чёрной туше, по обломку женского торса, по восьми лапам. Паучата с визгом посыпались в воду. А Мира уже резала ножом шёлк на Дине — горящий с одного конца, она резала с другого, обжигая руки, не чувствуя, выпутывая его кольцо за кольцом, оттаскивая от воды, от горящей твари, по камню, на себя.       Они откатились в траву, оба в копоти, в обрывках паутины, и смотрели, как горит дзёрогумо — как корчится, как складывается в воду, как с шипением гаснет в чёрной чаше, оставляя на воде масляное пятно и вонь палёной хитины.       Тишина. Только водопад. Только потрескивание догорающего шёлка.       — Сэм! — крикнула Мира.       — Живой! — отозвалось из темноты, хрипло, зло. — Обжёгся, но живой. Эти твари… мелкие… все в воду ушли. Кажется, без неё они дохнут.       Дин лежал в траве. Дышал. Смотрел в небо. Потом повернул голову к Мире — чёрной от копоти, с обожжёнными ладонями, дрожащей от схлынувшего адреналина.       — Ты, — сказал он хрипло, — побежала на четырёхсотлетнего паука. С зажигалкой.       — У тебя зажигалка хорошая, — сказала Мира. И отключилась бы, наверное, если бы он не подхватил.