Между строк

      Сэм подкарауливал её три дня.       Это было видно невооружённым глазом — и Мира видела, и забавлялась про себя, но не торопила. Сэм Винчестер, который мог часами говорить о Канте, о деле, о чём угодно, теперь ходил вокруг неё кругами, как подросток, собирающийся пригласить кого-то на танцы. То заглянет в мастерскую с чашкой кофе и зависнет. То начнёт фразу и свернёт. То спросит что-нибудь дурацкое — «а ты не знаешь, где у нас изолента» — притом что изолента лежала там же, где сто лет.       На третий день она сжалилась.       — Сэм. — Мира отложила паяльник. — Ты либо говори, либо помоги мне с этим разъёмом, потому что ты топчешься у меня над душой с понедельника, и я уже паять не могу.       Сэм сел. Большой, нескладный в маленькой мастерской, сложил руки, расцепил, снова сложил.       — Я хочу сделать Эйлин предложение, — сказал он на одном выдохе, будто боялся, что не решится, если растянет.       Мира медленно отложила всё, что держала. Посмотрела на него.       — Сэм.       — Я понимаю, это, наверное, глупо, в нашей-то жизни, охотники, всё такое, мы и до пенсии-то вряд ли, и вообще…       — Сэм.       — …и я не знаю, как это делается, я ни разу, у меня была Джесс, но я не успел, и я подумал…       — Сэм! — Она засмеялась, перебила — резче, чем хотела, чтобы голос её не выдал. — Это чудесно. Это самое лучшее, что я слышала за очень долгое время. Перестань оправдываться. Ты хочешь жениться на женщине, которую любишь. Это не глупо. Это, может, единственное умное, что вообще в нашей жизни можно сделать.       Сэм выдохнул так, будто с него сняли наковальню.       — Я пришёл к тебе, — сказал он, — потому что… ну. К Дину с таким не пойдёшь. Он либо отшутится, либо начнёт ёрничать, а у меня сейчас не то состояние, чтобы выслушивать «ну наконец-то, Сэмми, я думал, ты помрёшь холостым». — Он криво улыбнулся. — А ты выслушаешь. Ты всегда выслушиваешь. И ты… — Он замялся. — Ты теперь вроде как… ну. Семья. Сестра, что ли. Единственная, между прочим, к кому с таким можно прийти.       И вот это — «сестра, единственная» — ударило Миру под рёбра сильнее, чем она ожидала. Она отвернулась, сделала вид, что ищет что-то на столе, чтобы он не увидел лица.       — Ладно, — сказала она севшим голосом. — Раз сестра. Тогда садись как следует. Будем думать. Что любит Эйлин? Не вообще, а по мелочам. С мелочей и начнём.       И они стали думать.       Думали долго. Мира расспрашивала, Сэм отвечал — сначала скованно, потом всё свободнее, потому что говорить о любимом человеке оказалось легче, чем он боялся.       Эйлин любила старые детективы — бумажные, потрёпанные, обязательно с загнутыми уголками. Любила виски, но хороший, и презирала тот, что Дин держал «для дела». Не выносила пафос. Смеялась над всем торжественным. Носила кольцо матери на цепочке, потому что на палец оно не налезало, а снять она его не могла.       — Кольцо матери, — повторила Мира тихо. — Сэм. А оно у тебя… ты не думал…       — Я думал. — Он достал из кармана крошечную коробочку — носил с собой, оказывается, уже неделю, не решаясь. Открыл. Внутри было простое кольцо, без камня, с узкой гравировкой по ободку. — Я заказал по образцу её материнского. Тот же узор. Чтобы… ну. Чтобы у неё снова было кольцо от семьи. От новой.       Мира посмотрела на кольцо. Потом на Сэма. И впервые за разговор у неё перехватило горло — она махнула рукой, отвернулась на миг.       — Дурак, — сказала она с нежностью. — Ты всё уже придумал. Зачем тебе мой совет, у тебя и так всё правильно. — И на одну некрасивую секунду позавидовала. Не Эйлин. А тому, как просто Сэм сказал «я хочу жениться»: захотел — и решил, и заказал кольцо, и не считал при этом, положено ли ему счастье. Мира так не умела. Мира всё ещё считала.       — Затем, — сказал Сэм серьёзно, — что я боюсь. И мне надо было сказать это вслух хоть кому-то, кто не будет ржать. Чтобы оно стало настоящим.       Мира кивнула. Она знала это лучше, чем он думал, — про то, как непроизнесённое не считается, пока не вытащишь его наружу и не отдашь кому-то в руки.       — Тогда слушай практическое, — сказала она, переходя на деловой тон, потому что так ей было легче. — Без пафоса, раз она пафос не выносит. Не ресторан, не кольцо в бокале, она тебя на смех поднимет. Что-нибудь ваше. Где вы были счастливы. А насчёт «куда потом»… — Она помолчала. — Сэм. Пусть переезжает в бункер. К нам. Тут крепость, тут безопасно, тут… дом. Не мотаться же вам по съёмным. И мне, — добавила она, и в голосе мелькнуло что-то застенчивое, — мне будет хорошо, если нас, женщин, тут станет двое. А то я одна на двух мужиков и двух кобелей. Перевес неприличный.       Сэм засмеялся — впервые за весь разговор по-настоящему, с облегчением.       — Я ей передам, что ты так сказала.       — Передай. И, Сэм. — Мира поймала его за рукав, когда он уже вставал. — Я очень за тебя рада. Правда. Очень.       Был ещё один разговор — короткий, но Мира потом вспоминала его чаще остальных.       Она спросила, между делом, перебирая варианты:       — А как ты ей это скажешь? Эйлин же… ну. По губам читает, и жесты. Ты на жестах будешь делать предложение или?..       Сэм остановился.       — На жестах, — сказал он. — Конечно на жестах. Это её язык. Я не буду говорить ей самое важное в жизни так, чтобы ей пришлось напрягаться и догадываться. Я скажу на её языке.       И Мира, сама не зная ещё зачем, в тот вечер открыла на ноутбуке первый урок американского языка жестов.