Без сценария. Глава 88. По рукам
30 июня 2026 г., 20:58
Эйлин переехала в бункер через две недели — тихо, без церемоний, с двумя сумками и коробкой бумажных детективов с загнутыми уголками. Сэм носил коробки и сиял так, что Дин не выдержал и сказал «ты как лампочка, перегоришь», на что Сэм показал ему знак, которого Дин не знал, но по контексту понял.
А Мира к тому времени уже учила язык.
Она училась тайком — сначала. По вечерам, в мастерской, с ноутбуком, повторяя движения за видео, путаясь, злясь на свои пальцы, которые умели держать паяльник и собирать оружие, но никак не складывались в нужные формы. Алфавит дался легко. Слова — хуже. Грамматика ASL, оказалось, совсем не такая, как у английского, и Мира, привыкшая всё схватывать, тут впервые за долгое время была неуклюжей ученицей, и это её и бесило, и почему-то радовало.
Эйлин застукала её случайно.
Зашла в мастерскую за Сэмом, а Мира сидела спиной к двери и сосредоточенно, медленно, коряво складывала перед собой что-то руками, повторяя за экраном. Эйлин узнала знаки — корявые, но узнаваемые: «привет», «меня зовут», «рада», «сестра».
Эйлин стояла в дверях и смотрела. А потом тихо подошла, села рядом, и когда Мира обернулась и вспыхнула — попалась, — Эйлин не дала ей смутиться. Она взяла руки Миры в свои, мягко, и поправила пальцы — вот так, не так, большой палец сюда. Показала знак «сестра» правильно. Медленно. Потом показала на Миру, потом на себя, потом сложила «сестра» ещё раз — и улыбнулась.
У Миры задрожали губы. Она кое-как, неловко, сложила в ответ: «учу. для тебя. медленно. прости».
Эйлин помотала головой. Достала телефон, набрала и показала экран: «Никто никогда не учил мой язык ради меня. Сэм учил для дела. Ты — для меня. Не извиняйся. Это лучшее, что мне делали».
И вот тогда они обнялись — две женщины, пришедшие в этот мир со стороны, обе когда-то боявшиеся оказаться лишними, а теперь нашедшие дом. И ревели обе. И обе тут же свалили это на канифоль и опилки — мол, мастерская, не продохнуть, вот глаза и слезятся.
***
С платьем вышла отдельная история. У Эйлин не было никого, кто помог бы. Ни матери — мать погибла, когда Эйлин была младенцем. Ни сестёр, ни тёток. Та родня, что у неё была, давно лежала в земле, как у всех в их ремесле. И когда зашёл разговор про платье, Эйлин сначала отмахнулась — мол, надену что есть, не в платье счастье. Но Мира видела, как она отмахнулась. Слишком быстро — так отмахиваются от того, чего очень хочется. Это движение Мира знала наизусть. Сама так делала две жизни. — Так, — сказала она. — Едем за платьем. Ты и я. Без мужиков. — У меня нет… — начала Эйлин голосом и руками одновременно. — У тебя есть я, — перебила Мира. — Я тебе кто? Сестра. Сёстры ездят за платьем. Это закон. Я где-то читала. Поехали они не в свадебный салон — обе при одной мысли о салоне с шампанским и консультантками скривились одинаково. Поехали в город побольше, в обычные магазины, потому что обе всю жизнь покупали одежду в придорожных лавках и на распродажах, и салон был не для них. И это оказалось правильно. Они ходили по рядам, Мира снимала с вешалок что попало, Эйлин закатывала глаза на самые жуткие варианты, они хохотали над платьем в блёстках, в котором Эйлин стала похожа, по её собственному знаку, на «дискотечный шар», примеряли совершенно не то нарочно, чтобы поржать, фотографировались в дурацком. А потом Эйлин вышла из примерочной в простом. Не белом даже — цвета слоновой кости, без блёсток, без шлейфа, прямое, по фигуре, с длинным рукавом, скрывавшим старый шрам на предплечье, который Эйлин стеснялась. Простое и идеальное. И Эйлин посмотрела на себя в зеркало, и перестала улыбаться, и Мира увидела на её лице то самое — неверие человека, которому всю жизнь казалось, что красивое и нормальное не для него. Мира подошла сзади. Встретилась с ней глазами в зеркале. И — медленно, старательно, теми самыми руками, что две недели путались, — сложила: «красивая. сестра. дом». Эйлин не заплакала. Она очень долго смотрела на себя в зеркале — так, будто впервые разрешила себе там кого-то увидеть, — а потом коротко, по-деловому кивнула своему отражению, как кивают решённому вопросу. И только руку Миры, лежавшую у неё на плече, сжала так, что побелели костяшки. Из всего, что обе могли бы сказать вслух или руками, это было самое точное. Платье завернули. На кассе Мира расплатилась первой, не дав Эйлин достать карту, — «подарок, не спорь, сёстры так делают, я и это где-то читала».
