Между строк

      Рожать оказалось не так, как в кино.       В кино рожали красиво, с музыкой. В жизни были голые лампы, чужие коридоры, медбрат по имени Кайл и Дин Винчестер, который за двадцать лет охоты не боялся ничего, а тут — боялся всего и со страху делался невыносим.       Он рычал на регистратуру, что долго. Он рычал на Кайла, что тот «непонятно что делает». Он чуть не вышел из себя, когда у него попросили подождать в коридоре, — и Мире, которой в этот момент было, мягко говоря, не до него, пришлось между схватками наводить порядок.       — Дин.       — Я тут. Я с тобой. Этот придурок Кайл…       — Дин. — Она перехватила его руку, сжала так, что у него хрустнули пальцы, — не от ласки, а чтобы дошло. — Послушай меня. Я переживу медбрата по имени Кайл. А вот тебя я могу и не пережить, если ты не сядешь. Сядь.       — Я не могу просто сидеть!       — Можешь. Это называется «сидеть». Я тебя научу.       Он сел. На две минуты. Потом снова вскочил, потому что прибор запищал не так, и Мира поняла, что классическим способом его не унять, — и сменила тактику.       — У меня, между прочим, есть верёвка, — сказала она сквозь зубы, на излёте схватки. — Я не шучу про верёвку.       Дин фыркнул — коротко, нервно, против воли, — и это его на секунду вернуло. И в эту секунду она увидела то, что пряталось под всей его злостью. Не раздражение. Ужас. Голый, детский ужас человека, который умеет драться, стрелять, спасать руками, — а тут руки бесполезны, тут всё решают чужие люди в халатах, и он может только стоять и смотреть. А Дин Винчестер, когда не может ничего сделать, всегда делал одно: злился.       И боялся он не за ребёнка. Мира видела это так же ясно, как видела когда-то монстров под кожей. Он не думал про ребёнка вообще — ребёнок был абстракцией, неизвестным. Он думал про неё. Про то, что её — вот эту, единственную, которую он вытаскивал из разных передряг, — у него могут отнять прямо сейчас, на этом столе, под этими лампами, и он опять не успеет, не дотянется, не закроет собой.       — Эй, — сказала она тише, между двумя волнами. — Дин. Посмотри на меня.       Он посмотрел.       — Я не умру, — сказала Мира. — Слышишь? Я это уже умею — не умирать. У меня, считай, диплом. Я никуда. Я остаюсь. Скажи это.       — Ты остаёшься, — выдавил он.       — Громче.       — Ты остаёшься. — Уже твёрже. — Чёрт, да, ты остаёшься, иначе я весь этот роддом по кирпичику…       — Вот, — сказала она. — Молодец. Теперь иди ори в коридор, ты мне тут мешаешь сосредоточиться.       Он не ушёл, конечно. Эйлин потом увела его — на десять минут, силой и жестами, дала Мире передышку от его паники. А когда всё случилось — когда после долгого, тяжёлого, совсем не киношного часа в палате раздался тонкий, возмущённый, живой крик, — Дин стоял у стены, белый, и не двигался.       Первое, что он почувствовал, было — не про ребёнка.       Первое было: она дышит. Мира — измотанная, мокрая, серая от усталости — была жива, дышала, открыла глаза, нашла его взглядом. И у Дина внутри разжалось что-то, что было сжато девять месяцев, нет — годы, всю жизнь. Она жива. Она тут. Её не забрали.       А потом ему дали свёрток.       Дин Винчестер взял на руки нечто крошечное, красное, орущее, и приготовился не почувствовать ничего — он же весь был про Миру, на ребёнка у него не осталось места, он честно не ждал, что…       И тут оно открыло глаза.       И на него посмотрела Мира.       Не Мира — конечно, не Мира, это было крошечное мятое личико недельного щенка, а не человека. Но что-то в разрезе глаз, в упрямой складке между бровями, в том, как это существо, едва родившись, уже хмурилось на весь мир с явным неодобрением, — это было её. Её лицо. Её взгляд, который видит насквозь и заранее всё про тебя решил.       И — Дин всмотрелся — нос. Нос был его.       — О боже, — сказал он хрипло. — Бедный ребёнок. Нос мой.       И всё. Вот тут его и накрыло — не тогда, когда сказали «поздравляем», не тогда, когда дали свёрток, а сейчас, когда он узнал в этом красном, орущем, ничейном пока существе — её. Кусочек её. Продолжение той, за которую он только что чуть не разнёс всё это здание. И что-то ещё, новое, своё, чего ни у него, ни у неё по отдельности никогда не было и быть не могло, — их. Не наследие охоты, не кровь, не Чак, не пророчество. Просто их собственное. Ненаписанное.       Дин Винчестер, который весь фокус жизни держал на одном человеке, держал теперь на руках двоих сразу — и не знал, что с этим делать, и поэтому, как всегда, онемел.       — Ну? — прошептала Мира с кровати, без сил, но уже с тенью своей всегдашней иронии. — Чего застыл. Похожа?       — На тебя, — сказал Дин еле слышно. — Вся в тебя. Только нос мой, не повезло.       — Мэри, — сказала Мира.       Дин поднял на неё глаза.       — Если девочка, — сказала Мира. — Я думала. Мэри. В честь твоей мамы. Лицо моё — а имя пусть будет твоё. Чтобы и от тебя что-то, кроме носа.       Дин не ответил. Он не мог. Он стоял посреди палаты, держал дочь, которая была лицом — её, а именем будет — его матери, и у него, у мужика, который полжизни не мог выдавить пять букв, текло по лицу, и он впервые в жизни не отвернулся, чтобы скрыть.       — Мэри, — сказал он наконец, пробуя на вес. — Привет, Мэри. Я твой папа. Прости за нос.

***

      Прошло то ли две недели, то ли две жизни — Дин перестал считать.       Он проснулся от крика — мгновенно, как привык просыпаться от любого шороха, готовый к беде. Только беды не было. Была Мэри, которая орала в люльке у их кровати с упорством, унаследованным явно по материнской линии, и была Мира, которая рядом спала так крепко и так заслуженно, что Дин решил: эту он не разбудит. Эту он отвоевал — пусть спит.       Он встал сам. Подхватил вопящий свёрток, привычно, одной рукой — научился, — и понёс на кухню, бормоча по дороге:       — Так, мелочь. Тихо. У нас с тобой мужской разговор. Мать спит, мать заслужила. Будем решать вопрос сами.       На кухне он сунул бутылочку греться, сел, устроил Мэри на сгибе локтя. Свет не включал — хватало лампочки над плитой. Мэри, сообразив, что дело движется к еде, поорала ещё немного для порядка и затихла, уставившись на отца своими — её — глазами.       — Вот так, — сказал Дин тихо. — Видишь. Не больно-то и страшно.       Он не услышал, как пришла Мира. Он вообще, кажется, впервые за всю жизнь чего-то не услышал — потому что весь был тут, в этом круге света, с этим крохотным свёртком, который сопел и причмокивал.       А Мира стояла в дверях.       Она проснулась от того, что рука нашла его половину кровати — пустую. И пошла, сонная, искать, по старой привычке проверять, тут ли всё, на месте ли. И застыла.       В жёлтом круге света над плитой сидел Дин Винчестер — заспанный, в растянутой футболке, небритый, страшный, как смертный грех, — и кормил из бутылочки их дочь, и что-то ей бубнил, и лицо у него было такое, какого Мира за десять лет, за обе свои жизни, не видела ни разу. Незащищённое. Без брони. Совсем.       И её накрыло — то самое, давнее, от которого перехватывало горло на свадьбе и потом каждое их утро: мне правда можно. Это правда моё. Я не подсматриваю в чужое окно — я внутри.       И чтобы не утонуть в этом, чтобы хоть как-то выдохнуть, она сделала единственное, что умела в такие минуты, — как и он. Спряталась за шутку.       — Дин Винчестер с бутылочкой в три ночи, — сказала она, и голос со сна сел. — Жаль, телефон далеко.       Дин вздрогнул, обернулся — застуканный, как всегда, за добротой, как когда-то за буквой «М» на двери.       — Тихо ты, — буркнул он, не глядя, качнув свёрток. — Только уснула почти. — И, помолчав: — И телефон свой держи подальше. Увижу камеру — оставлю без кофе на неделю.       — Без твоего кофе? — Мира фыркнула, привалилась к косяку. — Боже упаси, какое горе. Это не наказание, это помилование. Вы, Винчестеры, варить так и не научились — фамильное проклятие. Двух поколений хватило.       — Полегче. — Дин качнул Мэри чуть крепче, будто прикрывая ей уши. — Я при ребёнке. Не при ней про семейные проклятия.       Мира засмеялась — тихо, чтобы не спугнуть, — оттолкнулась от косяка и подошла. Села рядом. Прислонилась к его плечу. Положила палец в крошечную ладонь Мэри — и та, не просыпаясь, ухватилась.       И они сидели втроём на тёмной кухне, в жёлтом круге света, в три часа ночи — двое уставших людей и один совсем новый, ради которого больше не надо было воевать ни с Богом, ни с судьбой, ни даже с собой.       — Кривая она у нас, — сказал Дин, разглядывая дочь. — Лицо мятое. Нос вон мой.       — Кривая и красивая, — сказала Мира. — Одно другому не мешает.       Дин промолчал. Только нашёл свободной рукой её руку и сжал.       За окном начинало сереть. Где-то в коридоре завозились, вздохнули во сне два пса. За стеной спали Сэм с Эйлин и их дочь — та, с которой Мэри предстояло расти стаей.       Когда-то Мира входила в любую комнату боком, на полшага позади, всегда готовая отойти, чтобы не мешать. Теперь она сидела в самой середине тёмной кухни, в три часа ночи, с пальцем, зажатым в крошечном кулаке Мэри, и ей вдруг стало ясно: отходить больше некуда и незачем. Всё, ради чего стоило остаться, было здесь, в одном жёлтом круге света. Она и осталась.