Между строк

      В гараже бункера по ночам тихо. Капает где-то вода, гудит на минимальных оборотах старый холодильник с пивом, и стоят рядом, крыло к крылу, две машины.       Одна — чёрная, длинная, лаковая даже в темноте, с хромом, который ловит любой случайный свет. Сразу видно — особа.       Вторая — приземистая, рыжая там, где ещё краска, и ржавая там, где уже нет. Кашлянёт иногда во сне сама по себе, по старой привычке.       Им есть о чём поговорить. У них на двоих — две жизни, один конец света (ну, несколько), один бункер и одна семья. И, если уж совсем честно, одна заноза с белыми когда-то волосами, которая обе эти машины свела под одну крышу.       — Ты опять начнёшь с конца, — говорит чёрная. — Ты всегда начинаешь с конца. Так не рассказывают.       — Я начну с того, с чего хочу, — отвечает рыжий. — Это, между прочим, и моя история тоже. Меня купили первым.       — Тебя не купили. Тебя пожалели.       — Меня, — с достоинством говорит Бычок, — выбрали.

Бычок

      Так вот. Меня выбрали.       Она зашла на стоянку подержанных тачек в каком-то городишке, прошла мимо всех блестящих, мимо тех, что помоложе, — и встала передо мной. А я, скажу честно, был не в форме. Левое крыло цвета совсем не того, что правое. Сцепление с характером. И вообще меня уже мысленно записали на запчасти.       Она положила ладонь мне на капот. Постояла. И сказала продавцу: «Беру этого».       Продавец пытался ей впарить, что я не доеду до конца квартала. Она усмехнулась — у неё была такая усмешка, будто она знает чуть больше, чем говорит, я потом узнал, что так оно и было, — и сказала: «Доедет. Мы с ним поладим».       И мы поладили.       Назвала она меня Бычком. Без всякой причины — просто, говорит, похож. Я не возражал. Имя как имя, могло быть хуже.       Она меня чинила сама. Вот этими руками. По книжкам, по какому-то своему чутью, которое, я теперь думаю, было вовсе не чутьё, а память, только она тогда сама ещё в этом путалась. Лежала подо мной на картонке в каком-нибудь мотельном дворе, ругалась тихо, в масле по локоть, — и я заводился. Каждый раз заводился. Для неё — заводился, хоть ты тресни.       — Это называется «текла прокладка», а не «характер», — вставляет Импала.       — Это называется «нас не спрашивали», — отвечает Бычок. — Можно я доскажу?       А ещё она со мной разговаривала.       Вот это, наверное, главное, чего вы, заносчивые лимузины, никогда не поймёте. Она была одна. Совсем одна, понимаете? Ни одной живой души на свете, которая бы её помнила дольше пары недель, — её так устроили, её забывали. А я не забывал. Мне нечем забывать, я машина. И вот она садилась в меня вечером, после смены в какой-нибудь забегаловке, клала руки на руль и говорила. Со мной. Вслух.       Про сны свои говорила. Про каких-то людей, которых ещё не встретила, но уже знала. «Сегодня опять они снились, Бычок». Я молчал, понятно. Но слушал. Думаю, ей и надо было — чтоб кто-то просто слушал и не забывал к утру.       Один раз — я это запомнил, потому что она засмеялась, а смеялась она тогда редко — посмотрела в окно и говорит: «Знаешь, Бычок, есть один ангел. Глупый. Вечно лезет куда не надо, всё портит, врёт даже из лучших побуждений». Помолчала. И добавила, уже мягко: «Но хороший. Глупый — а хороший. Самый хороший, может быть».       Я тогда, ясное дело, ни черта не понял. Какой ангел. Я думал, она про птицу.       — Это был Кастиэль, — торжественно говорит Импала.       — Я уже догадался, спасибо. Через пару лет, когда он сел на твоё переднее сиденье и всю дорогу молчал, как пень.       — Он не молчал как пень. Он думал.       — Он молчал. Я рядом стоял. То есть — я ещё не стоял. Это потом. Не сбивай.

Встреча

      В общем, ездили мы с ней так, вдвоём, прилично долго. А потом был тот мотель.       Она оставила меня на стоянке — обычное дело, пошла куда-то по своим, велела ждать. Я и ждал. Только в тот раз она не вернулась ни через час, ни к ночи, ни наутро.       Вот про это люди ваши любят рассказывать страшно и длинно. А я расскажу, как было у меня. У меня было просто: пустая стоянка, дождь по крыше, и никого. День. Два. Три. Я стоял и думал то единственное, что машина вообще может думать в такой ситуации: всё. Бросили. Хозяйка не пришла. Так оно обычно и кончается для таких, как я, — рано или поздно тебя оставляют где-нибудь под фонарём и не возвращаются.       — Драматично, — замечает Импала.       — Тебя там не было. Помолчи. Это моя часть.       Три дня, я считал. А на четвёртый — шаги. Её шаги, я бы их из тысячи узнал. Подошла, в чужой какой-то одежде, бледная, на виске — белая прядь, которой раньше была меньше. Положила ладонь мне на капот, как тогда, на стоянке у продавца. И сказала: «Прости, что бросила. Больше не буду».       И — не поверите — у меня завелось с первого раза. Хотя три дня мокнул. Назло всему завёлся. Для неё.       Вот тогда я и узнал, что её, оказывается, утащили какие-то твари, прямо от мотеля, и что вытащили её двое. И что эти двое теперь — при ней. И что мы едем к ним. К старику какому-то, в дом, заваленный машинами.       Туда я её и привёз. Сам. На своих колёсах, никто меня не тащил на тросе, прошу заметить.       — И вот там, во дворе у старика, — говорит Импала, — мы и встретились.       — Там, — соглашается Бычок. — Закатили меня во двор, а посреди двора стоишь ты. Чёрная, длинная, ни пятнышка, урчишь так, что у меня где-то в глушителе зашлось. Старше меня, и сразу видно — из тех, кто повидал. Я рядом с тобой почувствовал себя… ну, тележкой из супермаркета.       И она на меня посмотрела. Сверху вниз. И ничего не сказала. Что было обиднее всего.       — Я сказала, — поправляет Импала.       — Ты фыркнула.       — Я поздоровалась. По-своему.       — Ты фыркнула, дорогая. Я отлично помню. «Хм». Вот так. Целое «хм» в мою сторону.       — Ну хорошо. — Импала, кажется, чуть смущается, если железо вообще умеет смущаться. — Дай теперь я. Расскажу, как она ко мне попала. Этого ты не видел — ты в это время мок под дождём на своей стоянке.

Импала

      Её привезли ко мне раньше, чем ты её хватился, ржавый.       Села она на моё заднее сиденье — и не заплакала, не затряслась, как обычно делают те, кого вытаскивают из подвалов. Она огляделась. Провела ладонью по моей обивке. И спросила вслух, ни к кому: «Шестьдесят седьмой?»       Я вожу Винчестеров полжизни. Меня угоняли, топили, взрывали, разбирали по винтику и собирали обратно. Но никто из спасённых ещё ни разу не угадывал мой год выпуска. Признаюсь — мне это польстило.       Мальчики мои, конечно, ей не поверили. Они вообще никому сразу не верят, я их такими не делала, такими их сделала жизнь. Старший держал руку поближе к оружию и поглядывал на неё в зеркало — в моё зеркало, я всё вижу. Младший хмурил брови и думал, он всегда думает.       А она сидела тихо. И в какой-то момент попросила — едва слышно — заехать сначала за её машиной. За тобой. Сказала: «Я её бросила у мотеля. Несколько дней уже. Она там одна». Мальчики переглянулись — мол, нашла о чём в такую минуту. А она повторила, упрямо: «Заедем. Я без неё к вам жить не поеду».       Вот тогда я про тебя и услышала впервые. Раньше, чем увидела. «Она там одна». Надо же. У человека за спиной подвал, твари, чужая кровь — а она волнуется за ржавое ведро на стоянке.       — Я не ведро, — говорит Бычок. — Я был брошен и верен.       — Ты был мокрый и обиженный.       — Одно другому не мешает.       — …Не мешает, — соглашается Импала. — Знаешь, что я тогда подумала? Что эта маленькая, в чужой засохшей крови, уже кого-то к себе привязала намертво. Тебя. И что, наверное, и нас так же привяжет, дай срок. Я не ошиблась. Я редко ошибаюсь, у меня пробег.       Я ведь её не сразу приняла, если уж честно. Я мальчиков своих ревную — мало ли кто к ним лезет, я навидалась. Но эта однажды залезла ко мне под капот сама. Без старшего. Масло мне поменяла — аккуратно, по уму, руки знающие. И ворчала на меня ласково, точь-в-точь как на своего рыжего. Вот тогда я и записала её к своим. Не только мальчиков — и её. Потому что кто за тобой ухаживает руками, тот тебе уже не чужой. Это и старший так считает. У них это семейное — любить руками, а не словами.

Вдвоём, через годы

      Дальше — а дальше пошли годы, и мы их теперь рассказываем вдвоём, потому что поодиночке ни один из нас всего не видел. Она моталась между нами. То в нём — по своим тихим делам, то во мне — с мальчиками, на большое.       — Ты возила её на громкое, — говорит Бычок. — Я возил на настоящее.       — Это одно и то же.       — Не скажи. Громкое — это когда конец света и все орут. Настоящее — это когда она ночью одна едет в поле, ставит меня носом к звёздам, садится на крышу и поёт. Вот это видел только я.       — Не только ты, — негромко роняет Импала.       — Что значит — не только?       — Один раз. — Импала, кажется, наслаждается. — Один-единственный раз старший за ней увязался. Поехал следом, тихо, фары потушил. Я его и везла — крался за тобой по тёмному шоссе, как мальчишка. И стоял потом в темноте, слушал, как она поёт тебе на крышу. И я слушала. Через него.       — …Это была моя территория, — ворчит Бычок. — Один раз — не считается.       — Один раз — считается. Особенно этот. После него он на неё и начал смотреть… ну, ты понимаешь как. Так что, то твоё поле, ржавый, — оно ещё и моих колёс дело.       — Хвастунья.       — У меня есть чем.       Были годы, скажу я вам, тяжёлые. Я не буду как они, люди, — они любят расписать каждую рану. Я по-простому. Я мерю по тому, в каком виде она ко мне возвращалась.       Возвращалась всякая. Один раз — вся в чужой гари, пропахла дымом так, что я потом неделю проветривался через щель в двери. Один раз — с разбитым носом и седая на висок больше, чем уезжала; села, посидела, уронила лоб на мой руль на минуту, не больше, потом выдохнула и завела. Я тогда впервые пожалел, что у меня нет рук. Хоть бы плечо ей подставить. А у меня — только руль.       — А самые страшные её разы доставались мне, — говорит Импала. И голос у неё (если у моторов бывает голос) делается ровнее, тише. — Она вообще часто у меня спала. Свернётся на заднем сиденье и спит — мне так доверяла, что отрубалась намертво, чего при ней мало кто себе позволял. Я этим, чего скрывать, гордилась.       — А один раз, — продолжает Импала, — её уложили на моё заднее сиденье не спать. В отключке. Был день, когда мать старшего стала пеплом, а её саму тем же ударом отшвырнуло, и она почти не дышала — тело само себя чинило. Они везли её ко мне восемь часов через полстраны. Один сидел на полу между сиденьями, придерживал её, чтоб не скатилась на поворотах. Старший рулил и каждые две минуты косился в зеркало — в моё зеркало, я всё вижу: дышит ли. А я везла их и думала одно — ну довезите уже до утра, все. Я-то довезу. От меня зависит мало, но дорогу я держу ровно. Это всё, что машина вообще может для своих, — держать дорогу.       — Вот это, — серьёзно говорит Бычок, — ты хорошо сказала. Про дорогу.       — Я иногда умею.       — Иногда.       — А помнишь, что она про нас наговорила? — Бычок мнётся, явно подбираясь к чему-то щекотливому. — На том видео. Которое старший потом у тебя смотрел, на обочине, когда чуть её совсем не забыл.       — Помню, — говорит Импала. И, кажется, если бы железо умело, она бы сейчас отвела фары. — Дословно помню. Я при этом присутствовала.       — Она сказала, — Бычок явно смакует, — что я по тебе сохну. Вслух. «Молчит, гордый, но я-то вижу». И чтоб старший не ревновал, если застукает свою красавицу рядом с моей развалюхой. Потому что у нас, цитирую, «это серьёзно».       — Она пошутила.       — Она сказала, что сказала.       — Дитя. — Импала выдерживает паузу очень старой и очень довольной собой машины. — Если бы она шутила, ты бы сейчас не пересказывал это мне в сотый раз с такой решёткой радиатора.       — …Я просто люблю это видео, — ворчит Бычок.       — Я знаю. — И, мягче: — Я тоже.

Сейчас

      А «сейчас» вот какое.       Кончились большие дороги. Кончились те, на которых она возвращалась седая и в крови. Теперь у неё волосы каштановые, все до одного, и она больше не уезжает в поле петь под звёзды — она поёт прямо тут, наверху, на кухне, и слышно через перекрытие. Поёт иногда плохо. Я рад.       Старший больше не гоняет меня — Импалу то есть — на край света. Он теперь по выходным меня моет. Подолгу. И ворчит, что я, мол, единственная женщина в его жизни, которая ни разу не ушла. А сам косится на лестницу — не идёт ли та, что наверху.       — Он и тебя моет, — замечает Импала.       — Меня он чинит, — с гордостью поправляет Бычок. — Это другое. Мыть можно красивых. А чинить — только своих.       — …Неплохо, — признаёт Импала. — Для ржавого.       — Я учусь у лучших, дорогая.       — Нас теперь и ставят рядом, — говорит Бычок чуть погодя, будто между прочим. — Крыло к крылу. Заметила?       — Заметила. Старший так ставит. Думает, я не понимаю зачем.       — А зачем?       — Чтоб семья была в сборе, ржавый. Чего тут не понять. Они наверху — семья. И мы тут, внизу, — тоже. Просто железная.       И ещё одно есть теперь, новое. Маленькое.       Оно бегает по бункеру на коротких ногах, у него мамино лицо и папин характер, и зовут его, как ту, первую, которую старший потерял дважды, — но это уже другая, своя, живая. Мэри.       И — вы не поверите — она лазает в нас обоих.       — В тебя она лазает, — уточняет Бычок. — В меня она пока не достаёт до ручки.       — В меня, — соглашается Импала, и в её урчании что-то теплеет. — Она меня выбрала под штаб. Лазает на заднее сиденье, шепчется сама с собой — точь-в-точь как мать, та тоже со мной шепталась, и с тобой, и вообще со всем, что не отвечает. Гены, видимо. Сидит, караулит каких-то монстров. Их нет давно. Но она караулит. Серьёзная.       — В мать, — нежно говорит Бычок.       — В мать, — соглашается Импала.       И вот как раз сегодня — слышите? — наверху отодвинули стулья. Ужин кончился. Сейчас старший сцепится с младшим из-за какого-то соуса, мать понесёт тарелки, а маленькая…       — А маленькая, — тихо говорит Импала, и если бы машина могла улыбаться, она бы сейчас улыбнулась всем своим хромом, — маленькая уже крадётся сюда. По стеночке. Думает, её не видно.       Дверь в гараж приоткрылась. В щель протиснулась небольшая тень с фонариком и пакетиком соли, утянутым с кухни, и очень серьёзным маминым лицом.       Она прошла мимо Бычка — он ей пока высоковат.       И полезла, кряхтя, на заднее сиденье Импалы.       — Моя смена, — шепнула Импала. — Не шуми. У неё засада.       — Удачи, — шепнул Бычок. — Гляди, солью не просыпь на сиденье, заворчишь потом на весь гараж.       — Помолчи. Она уже сыплет.       И в чёрной машине, серьёзно нахмурившись точь-в-точь как когда-то её мать в этом же салоне, маленькая Мэри Винчестер насыпала вокруг себя соляное кольцо, включила фонарик и приготовилась караулить монстра, которого не было.       А две машины в тёмном гараже замолчали наконец — впервые за всю ночь, — чтобы ей не мешать.