Белый ферзь

      Три дня спустя. Поместье Малфоев, Уилтшир.       Драко Малфой стоял перед зеркалом в гардеробной и в третий раз перевязывал галстук. Пальцы не слушались его, а мысли разбегались, словно испуганные фестралы, и он никак не мог понять, что именно пошло не так. Не с галстуком, с галстуком всё было в порядке. Что-то пошло не так со всей его жизнью, которая ещё полгода назад казалась выстроенной до последнего кирпичика, а теперь трещала по швам, и трещины эти становились всё заметнее с каждым днём.       Он смотрел на своё отражение: безупречный костюм, безупречная причёска, безупречное лицо наследника рода Малфоев. И не узнавал себя. Что-то изменилось. Что-то неуловимое, что он не мог назвать словами, но что ощущал каждой клеткой кожи, когда Вайнона смотрела на него. Вернее, когда она смотрела сквозь него, потому что её взгляд теперь всегда был направлен куда-то вдаль, за его плечо, за окно, за пределы их общей жизни.       — Драко, мы опаздываем, — раздался из гостиной голос Нарциссы, и в нём звучали те самые стальные нотки, которые всегда заставляли его выпрямлять спину и поправлять манжеты.       — Иду, мама, — отозвался он и в последний раз дёрнул галстук, который наконец-то лёг как надо.       Сегодняшний обед в поместье был внеочередным. Люциус настоял, чтобы будущие супруги провели выходные с семьёй, и Вайнона, к удивлению Драко, согласилась сразу, без обычных отговорок про усталость и мигрень. Это должно было его обрадовать, но вместо этого насторожило. Он уже научился распознавать закономерность: когда Вайнона соглашается слишком легко, значит, у неё есть какой-то свой, скрытый интерес, который она не собирается с ним обсуждать.       Он спустился в гостиную, где его уже ждали: Люциус в своём неизменном чёрном сюртуке, Нарцисса в бледно-лиловом, и Вайнона в тёмно-синем платье, которое подчёркивало её фарфоровую кожу и рыжеватый отлив волос, собранных в низкий, строгий пучок. Она выглядела безупречно, как всегда, но Драко вдруг поймал себя на мысли, что не может вспомнить, когда в последний раз видел, как она смеётся по-настоящему, а не разыгрывает вежливую улыбку для его родителей.       — Ты прекрасно выглядишь, — сказал он, подходя и целуя её в щёку.       — Ты тоже, дорогой, — ответила она с той самой улыбкой, которая ничего не значила.       Обед проходил в малой столовой, которую Нарцисса украсила живыми цветами и фамильным серебром. Разговор тёк по привычному руслу: Люциус рассуждал о политике, о том, что Кингсли Бруствер теряет позиции, что этот выскочка Реддл набирает силу и что Малфоям нужно держать нос по ветру. Нарцисса вставляла реплики о предстоящей свадьбе, о том, что нужно утвердить меню и рассадить гостей так, чтобы не оскорбить ни одну из чистокровных семей. Драко поддерживал разговор вяло, то и дело бросая взгляды на Вайнону, которая сидела рядом с ним, прямая как струна, и едва притрагивалась к еде.       — Дорогая, ты ничего не ешь, — заметила Нарцисса с той особой материнской заботой, которую она приберегала исключительно для будущей невестки. — Ты хорошо себя чувствуешь?       — Да, благодарю, — ответила Вайнона. — Просто немного устала. Последние дни были насыщенными.       — Насыщенными? — Люциус поднял бровь. — Чем именно, позволь спросить? Твой отец писал мне, что ты помогаешь ему с какими-то семейными делами, но не уточнял, с какими.       — Это касается архивов де Леклеров, — Вайнона говорила спокойно, без запинки, потому что ложь была продумана заранее, до последнего слова. — Мой отец хочет разобрать и каталогизировать архивы и попросил меня помочь с этим. Скучная работа, но необходимая.       — Похвально, — кивнул Люциус и потерял интерес к теме.       После обеда мужчины удалились в кабинет обсуждать дела, а Нарцисса увлекла Вайнону в сад показать новые розы, высаженные вдоль восточной ограды. Драко смотрел им вслед через окно кабинета и чувствовал, как где-то в груди нарастает смутное, неоформленное беспокойство, которое он не мог ни назвать, ни прогнать.       Он знал, что Вайнона лжёт. Знал не потому, что поймал её на противоречии или заметил улику, а потому что за два года отношений научился различать оттенки её голоса.       Тот оттенок, который появлялся, когда она говорила о «каталогизации семейных архивов», был оттенком лжи. Холодной, выверенной, безупречной лжи, которая была её второй натурой.       Но он ничего не сказал. Потому что боялся. Боялся задать вопрос и услышать ответ, который разрушит всё, что он так старательно выстраивал в своей голове. Боялся потерять её. Боялся остаться один.       Поэтому он просто стоял у окна, смотрел, как его невеста идёт по саду рядом с его матерью, и убеждал себя, что ему показалось.

***

      Пять дней спустя. Поздний вечер. Заброшенная обсерватория.       Бертрам Огден не знал, что умрёт сегодня.       Он сидел в своём лондонском кабинете, заканчивая отчёт, который должен был потрясти Министерство до основания, когда в дверь постучали, тихо, почти вежливо. На пороге возник молодой человек с безупречными манерами и холодными глазами, который представился посыльным из Отдела Тайн и сообщил, что мистера Огдена срочно вызывает глава отдела. Огден, польщённый вниманием и уверенный в собственной неуязвимости, накинул плащ и последовал за «посыльным» в ночь, не подозревая, что его кабинет, его отчёт и его жизнь останутся позади навсегда.       Аппарация вышла жёсткой. Реддл не церемонился. Когда Огден открыл глаза, он обнаружил себя в каменном зале, освещённом тринадцатью свечами, перед алтарём, на котором лежал ритуальный нож с костяной рукоятью. Рядом с алтарём стояла женщина, молодая, красивая, с холодным лицом и глазами, в которых не было ни жалости, ни сомнения.       — Что происходит? — пробормотал Огден, и его старческий голос дрогнул. Он вдруг понял, не умом, а животным чутьём, что его привели сюда не для разговора.       — Происходит история, мистер Огден, — ответил Том Реддл, заходя ему за спину и блокируя путь к отступлению. — Вы станете частью чего-то гораздо более великого, чем ваш отчёт. Ваша смерть послужит цели, которая переживёт века. Разве не об этом мечтает каждый, кто посвятил жизнь поиску истины? О бессмертии?       — Вы безумец, — выдохнул Огден, но его рука уже тянулась к палочке. Он почти успел выхватить её, почти успел выкрикнуть заклинание, почти успел спастись. Но Реддл был быстрее, потому что это в его природе – приходить к цели первым. Зелёный луч, сорвавшийся с его палочки, ударил старика в грудь с такой силой, что тот рухнул на каменный пол, даже не вскрикнув.       Вайнона наблюдала за этим с абсолютным спокойствием, которое удивило бы её саму, если бы она ещё была способна удивляться. Она смотрела, как жизнь покидает тело Бертрама Огдена, советника Министра, главы отдела внутренних расследований, человека, который всего лишь пытался докопаться до истины. И ничего не чувствовала. Ни жалости, ни отвращения, ни страха. Только холодное, почти научное любопытство: как именно расколется душа её союзника, когда он совершит убийство? Как именно смерть этого старика отразится в магическом спектре? И как скоро она сможет записать результаты в свой личный дневник наблюдений?       — Готово, — произнёс Том, и его голос звучал странно, глухо, словно доносился из-под толщи воды. — Я чувствую... что-то изменилось. Что-то внутри.       — Это душа, — сказала Вайнона, подходя ближе к алтарю. — Вернее, то, что от неё осталось. Ты только что совершил убийство, Том. Высшее злодеяние. Высшее нарушение законов магии и природы. Твоя душа треснула, и теперь ты можешь отделить осколок и заключить его в предмет. Не упусти момент.       Он посмотрел на неё, и она увидела в его глазах то, чего не видела раньше: не триумф, не опьянение властью, а что-то более глубокое и более тёмное. Осознание. Он только что пересёк черту, которую невозможно перейти обратно, и он знал это, и он не сожалел, но где-то в самой глубине его сознания, в том уголке, который он никому не показывал, что-то безвозвратно изменилось.       — Предмет, — сказал он, и его голос снова стал ровным, контролируемым, тем самым голосом, который она слышала на заседаниях в Министерстве. — Дай мне предмет.       Вайнона молча сняла с пальца кольцо.       Она сделала это медленно, почти торжественно, потому что жест имел значение, потому что символизм этого акта был важнее самого акта, потому что она хотела, чтобы он запомнил этот момент навсегда. Момент, когда она сняла помолвочное кольцо одного мужчины, чтобы отдать его другому. Кольцо Малфоев, фамильная драгоценность, изумруд в окружении бриллиантов, символ союза, который она собиралась предать самым изощрённым способом, легло на чёрный шёлк алтаря. В свете свечей камень загорелся зловещим зелёным огнём, словно предчувствуя свою новую судьбу.       — Помолвочное кольцо Малфоев, — произнёс Реддл, и в его голосе прозвучало то самое восхищение, которое она так ценила. — Ты хочешь, чтобы я заключил часть своей души в обручальное кольцо от твоего жениха?       — Да, — ответила она просто, и каждое слово падало в тишину, как камень в колодец. — Я хочу, чтобы каждый раз, когда Драко будет смотреть на это кольцо, он чувствовал твоё присутствие, даже не зная об этом. Я хочу, чтобы символ его любви стал символом твоего бессмертия. Я хочу, чтобы наша связь была запечатана в том самом предмете, который должен был связать меня с ним навечно. Пусть его любовь станет сосудом для твоей души, а его верность – фундаментом твоего бессмертия. Пусть Малфои, сами того не зная, хранят часть тебя в своём фамильном сейфе, в своём особняке, в своей жизни.       Том смотрел на неё, и его губы медленно растягивались в улыбку, ту самую, хищную, тёмную улыбку, от которой у неё каждый раз перехватывало дыхание.       — Ты чудовищна, — сказал он, но это не было ни осуждением, ни упрёком, ни даже удивлением. — Ты самое совершенное, самое изобретательное, самое беспощадное чудовище, которое я когда-либо встречал.       — Как и ты, — ответила она, не отводя взгляда. — Именно поэтому мы здесь. Именно поэтому мы подходим друг другу. Именно поэтому никто другой не смог бы дать тебе то, что даю я.       Он взял ритуальный нож, тот самый, с костяной рукоятью, который она нашла в отцовской библиотеке среди прочих запретных артефактов, и, прежде чем она успела что-то сказать, полоснул лезвием по своей левой ладони. Кровь, тёмная, почти чёрная в свете свечей, закапала на алтарь, на кольцо, на чёрный шёлк, смешиваясь с ещё тёплой кровью Бертрама Огдена, которая всё ещё растекалась по каменному полу. Вайнона почувствовала, как воздух в башне сгустился, стал тяжёлым, вязким, наполнился той самой магией, которую она изучала годами, но никогда не видела в действии. Магией, которая не подчинялась законам природы, которая ломала саму ткань мироздания.       Том закрыл глаза и начал читать заклинание на древнем, забытом языке, слова которого звучали как скрежет камня о камень и шелест змеиной чешуи одновременно. Вайнона, стоя по другую сторону алтаря, чувствовала, как магия пронизывает её насквозь, как холод проникает в кости, как тьма сгущается вокруг них, отрезая от мира, от времени, от реальности. Она видела, как из груди Тома, нет, из того места, где у обычных людей находится душа, начало подниматься нечто, не имеющее ни формы, ни цвета, ни имени. Это нечто пульсировало, извивалось и кричало беззвучным криком, и Вайнона поняла: это оно. Осколок души. Часть Тома Реддла, которую он только что отсек от себя и теперь заключал в изумруд на её помолвочном кольце.       Она не знала, сколько это длилось – минуту, час или целую вечность. Но когда Том открыл глаза, в них больше не было человеческого. Только тьма. Только бездна. Только то, что он сделал с собой: разорвал душу надвое и заключил осколок в предмет, и этот акт изменил его навсегда, оставив на его лице невидимую печать, которую не мог видеть никто, кроме неё.       Кольцо на алтаре вспыхнуло зелёным – цветом Смертельного проклятия, цветом Слизерина, цветом смерти и возрождения, затем алым, затем снова зелёным. Когда свечение погасло, оно выглядело так же, как прежде: изумруд в окружении бриллиантов, совершенный и холодный. Но теперь в нём было что-то ещё. Что-то живое. Что-то тёмное. Что-то, что принадлежало Тому Реддлу и больше никому в этом мире.       — Получилось, — прошептал он, и его голос дрогнул впервые с тех пор, как она его знала. — Я чувствую это. Я чувствую себя. Часть меня теперь здесь. В этом кольце. Оно живое. Оно дышит. Оно – это я.       Вайнона взяла кольцо с алтаря. Оно было тёплым, почти горячим, и от него исходила едва уловимая вибрация, словно внутри билось крошечное сердце. Она медленно, очень медленно, надела его на палец. На тот самый палец, на котором оно должно было сидеть по праву помолвки. На тот самый палец, который Драко целовал каждый вечер перед сном.       — Теперь ты носишь часть меня, — сказал Том, и его голос был низким, интимным, обволакивающим, как чёрный бархат. — Куда бы ты ни пошла, кого бы ты ни целовала, с кем бы ты ни делила постель – часть меня всегда будет с тобой. На твоём пальце. В твоей жизни. В твоей крови. Драко Малфой будет держать тебя за руку и не знать, что прикасается ко мне. Он будет целовать твоё кольцо и не знать, что целует мою душу. Он будет видеть в этом изумруде символ вашей любви и не знать, что это символ моего бессмертия.       — Я знаю, — ответила она, и её голос был ровным, хотя сердце билось так, словно хотело вырваться из груди и улететь в ночное небо, туда, где за тучами прятались звёзды. — Именно этого я и хотела. Именно так я это и представляла.       Он обошёл алтарь, перешагнув через тело Огдена с той же небрежностью, с какой перешагивают через лужу, и встал перед ней так близко, что она чувствовала жар его тела и запах его крови, смешанный с запахом горячего воска, древнего камня и чужой смерти. Его левая ладонь всё ещё кровоточила, но он, казалось, не замечал этого.       — Ты теперь связана со мной, — произнёс он, и его глаза, тёмные и бездонные, смотрели прямо в её душу. — Этим кольцом. Этим ритуалом. Этой ночью. Этим убийством. Ты понимаешь, что обратного пути нет?       — Обратного пути никогда и не было, — ответила она, и каждое слово было правдой, которую она наконец-то могла произнести вслух. — С того самого момента, как я увидела тебя в зале суда, я знала, что мы придём к этому. Я знала, что ты единственный, кто способен дать мне то, что я хочу. И я знала, что я единственная, кто способна дать тебе то, что хочешь ты. То, в чём ты нуждаешься. То, без чего ты не сможешь стать тем, кем должен стать.       — И чего же я хочу?       — Бессмертия, — ответила она, глядя ему прямо в глаза. — Власти. Величия. И меня.       Он не ответил. Вместо этого он взял её лицо в свои ладони, одна из которых была липкой от крови, но ей было всё равно, потому что эта кровь была частью ритуала, частью их сделки, частью их общей тайны, и поцеловал. Этот поцелуй не был похож на тот первый, в обсерватории. Тот был поединком. Этот был завоеванием. Но не её завоеванием, нет. Это было завоевание их обоих. Они оба только что пересекли черту, и пути назад не было ни для него, ни для неё. Этот поцелуй был печатью на договоре, который они заключили кровью Бертрама Огдена.       Когда они оторвались друг от друга, оба тяжело дышали, и Том, глядя ей в глаза, произнёс слова, которые она не ожидала услышать, но которые были единственно правильными:       — Ты не будешь моим протеже, Вайнона. Ты не будешь моим советником и не будешь моим стратегом. Ты будешь моей. Полностью. Без остатка. Как и я теперь твой. Потому что то, что я сделал сегодня ночью, я сделал для тебя и ради тебя. И никакая сила в этом мире не разорвёт эту связь.       Она смотрела на него, и в её душе что-то дрогнуло. Что-то, чего она не хотела и чему отчаянно сопротивлялась, но что было сильнее её. Однако она подавила это чувство, запрятала глубже, туда, где уже лежали все её запретные желания и постыдные слабости, и вместо ответа просто поцеловала его снова, потому что слова были излишни, потому что всё уже было сказано, потому что Бертрам Огден лежал на каменном полу с широко открытыми мёртвыми глазами, и эти глаза были лучшими свидетелями их союза.       На этот раз поцелуй не был печатью на договоре. Он был требованием. Грубым, голодным, лишённым даже тени той осторожности, которую они проявляли раньше. Его пальцы сжали её затылок, не оставляя пространства для отступления, и Вайнона ответила тем же: вцепилась в ворот его мантии и притянула ближе, не позволяя ему взять верх.       — Ты думаешь, я позволю тебе вести? — выдохнула она ему в губы.       — Я думаю, ты не позволишь мне ничего, — ответил он. — И именно поэтому я хочу тебя.       Его мантия полетела на пол первой. Вайнона сама стянула её с его плеч, не трудясь над застёжками. Он не остался в долгу: ткань её платья затрещала по шву, когда он рванул его вниз, и прохладный воздух подземелья коснулся её обнажённых плеч. Она не отстранилась. Вместо этого она шагнула ближе, сократив оставшееся между ними расстояние до нуля, и её ладонь накрыла его руку своей, переплела пальцы, надавила, и почувствовала, как его кровь смешивается с её, тёплая, липкая, ещё живая.       Он не поморщился. Его зрачки расширились, и в полумраке обсерватории, среди догорающих свечей и запаха чужой смерти, она увидела то, что искала: голод, равный её собственному.       — Тебе нравится боль, — произнесла она, и это был не вопрос.       — Мне нравится, когда ты её причиняешь, — ответил он.       Его рука скользнула по её шее вниз, к ключицам, к груди, и каждое прикосновение было на грани между лаской и захватом. Он не был нежен. Он не собирался быть нежным. Его пальцы сжали её бедро, притягивая ближе, и она почувствовала его желание, такое же яростное, как её собственное, такое же нетерпеливое, такое же тёмное.       Том подался вперёд, толкая её к стене. Камень был холодным, но ни один из них не заметил этого. Она обвила его бёдра ногами, чувствуя, как его руки собственнически держат её. Он вошёл резко, без предупреждения и без тех сладких слов, которые она так сильно ненавидела, заставив её шумно застонать. Не наиграно. По настоящему.       Он двигался в ней, и каждое движение было вызовом. Вайнона отвечала тем же: царапала его спину, прикусывала мочку уха, сжимала его плечи с силой, которая должна была причинять боль. Ему нравилось. Она видела это по тому, как он запрокидывал голову, как его дыхание становилось рваным, как пальцы на её талии сжимались до синяков.       Она не закрывала глаза. Он тоже.       Они смотрели друг на друга через разделявшее их пространство, которое больше не существовало, и в этом взгляде не было ничего от той лжи, которую она дарила Драко. Ни притворной нежности, ни заученных вздохов. Только война. Только власть. Только признание: ты – единственный, кто способен выдержать меня.       Его темп ускорился, стал жёстче, глубже. Её тело отзывалось помимо воли: спина выгибалась навстречу, бёдра двигались в ритме, который она не задавала, но которому подчинялась, впервые в жизни подчинялась, и это не унижало её, а возносило. Потому что он не брал её. Он брал вместе с ней. Они брали друг друга.       И когда финал настиг их одновременно, как удар молнии, Вайнона почувствовала, как изумруд на её пальце вспыхнул теплом. Крестраж отозвался на своего создателя, и на одно ослепительное мгновение она ощутила его внутри себя дважды: телом и душой, плотью и магией.       Она закричала. Он – нет. Но его дыхание сорвалось в хрип, и его лоб упал на её плечо, а пальцы всё ещё сжимали её бёдра, на которых остались кровавые следы. Его следы.       Несколько минут они стояли так, прижавшись к холодной стене древней башни, и их дыхание постепенно выравнивалось. Свечи почти догорели. Тело Бертрама Огдена всё так же лежало на каменном полу, и его мёртвые глаза смотрели в потолок.       Вайнона провела пальцем по скуле Тома – жест, почти нежный, если бы они были способны на нежность.       — Ты моя, — констатировал он.       Она повернула голову и посмотрела на тело Огдена. Потом перевела взгляд на кольцо.       — А ты мой, — ответила она. — И не забывай об этом.       Внутри башни, среди пепла и крови, двое людей, которые не верили ни в любовь, ни в искупление, заключили союз, который изменит всё.       А снаружи, за стенами обсерватории, выла буря, и ветер швырял дождь в каменные стены, и где-то далеко, в Лондоне, Драко Малфой лежал в их общей постели и смотрел в потолок, не в силах уснуть, потому что чувствовал, сам не зная почему, что нечто необратимое только что произошло. Нечто, что изменит его жизнь навсегда. Нечто, о чём он даже не догадывался, но что уже начало свою разрушительную работу.

***

      Той же ночью. Лондон, квартира Драко и Вайноны.       Драко проснулся от тишины.       Квартира была пуста, и он знал это, даже не заглядывая в гостиную. Он просто чувствовал отсутствие Вайноны, так же, как чувствовал отсутствие тепла, когда гас камин, или отсутствие воздуха, когда окна были закрыты слишком долго. Это чувство поселилось в нём несколько недель назад и с тех пор не уходило, и он не знал, как с ним бороться, потому что бороться было не с чем. Не с фактами, не с уликами, не с признаниями. Только с этой давящей, удушающей тишиной.       Он встал, накинул халат и прошёл в гостиную. На столике у камина всё ещё стояла шахматная доска с начатой партией. Драко, который никогда не интересовался шахматами, вдруг остановился и посмотрел на фигуры, потому что что-то в их расположении показалось ему неправильным, хотя он не мог сказать, что именно.       Белый ферзь стоял на клетке, с которой не мог сделать ни одного безопасного хода. Он был окружён чёрными фигурами со всех сторон, и спасения не было. Только отсрочка неизбежного.       Драко смотрел на ферзя, и в его груди разрасталась холодная, липкая уверенность, которую он гнал от себя, но которая возвращалась снова и снова, как прилив, как навязчивая мелодия, как дурной сон, от которого невозможно проснуться. Что-то происходило. Что-то, о чём он не знал. Что-то, что Вайнона скрывала от него с тем же мастерством, с каким она скрывала всё, что считала нужным скрыть.       Он взял белого ферзя в руку и сжал так, что фигура хрустнула. Тихо, жалобно, словно кость.       — Где ты? — прошептал он в пустоту. — Где ты, Нона?       Ответа не было. Только тишина. Только пустая квартира. Только шахматная доска, на которой партия подходила к концу, и Драко ещё не знал, что он в ней не игрок, не фигура и даже не пешка. Он – доска, на которой играют другие.       И кольцо. Его фамильное кольцо, которое он надел ей на палец полгода назад, стоя на одном колене в саду поместья Малфоев. Это кольцо теперь несло в себе нечто, о чём он даже не догадывался.