Белый ферзь

      Несколько недель спустя. Министерство магии, кабинет Кингсли Бруствера.       Исчезновение Бертрама Огдена всколыхнуло Министерство так, как не всколыхивало ничто со времён Гриндевальда. Кингсли Бруствер сидел в своём кабинете на пятом этаже и чувствовал, как почва уходит из-под ног. Медленно, но неотвратимо, словно песок в песочных часах, которые кто-то перевернул и забыл остановить.       На столе перед ним лежала стопка отчётов, и каждый был страшнее предыдущего. Тринадцать исчезновений за полгода. Последним стал Огден, глава отдела внутренних расследований, человек, которого Кингсли лично просил заняться проверкой Отдела Тайн. И вот теперь Огден мёртв. Никаких улик. Никаких свидетелей. Никакого тела. Только пустой кабинет и недопитая чашка чая на столе.       — Это не просто исчезновения, — произнёс Кингсли, обращаясь к своему заместителю, пожилому волшебнику с лицом, изрезанным морщинами, как старая карта. — Это система. Кто-то планомерно убирает всех, кто работает на нас, всех, кто задаёт вопросы, всех, кто может помешать.       — Вы думаете на Реддла? — спросил заместитель, понижая голос до шёпота, хотя в кабинете они были одни и заклинание Конфиденциальности было активировано.       — Я думаю на Реддла с первого дня, — ответил Кингсли, и его глубокий, вибрирующий бас прозвучал устало, почти обречённо. — Но у меня нет доказательств. Ни единого. Он безупречен. Его алиби железные, его риторика безукоризненна, его популярность растёт с каждым днём. Пока мы ищем пропавших, он даёт интервью о «светлом будущем чистокровной Британии», и люди ему верят. Люди хотят верить. Люди устали от страха и хотят сильную руку.       — И что мы будем делать?       — Мы найдём доказательства, — Кингсли сжал кулаки, и костяшки его пальцев побелели. — Чего бы это ни стоило.       Но где-то в глубине души он уже знал: битва проиграна. Не потому, что Реддл был сильнее, хотя это была правда. А потому, что Реддл не играл по правилам, а Кингсли не умел иначе. И в мире, где правила были сломаны, побеждал тот, кто сломал их первым.

***

      Тем же днём. Квартира Вайноны и Драко.       Драко сидел в гостиной и смотрел на камин, в котором давно погас огонь. В его голове крутились одни и те же мысли по кругу, как заезженная пластинка. И каждая из них вела к одному и тому же выводу, а вывод этот был слишком страшен, чтобы его принять.       Вайнона изменилась.       Она всё ещё была здесь, физически. Она всё ещё завтракала с ним по утрам, всё ещё целовала его перед сном, всё ещё сопровождала на семейные обеды и благотворительные приёмы. Но что-то ушло. Что-то, что он не мог назвать словами, но что чувствовал каждой клеткой. Его невеста стала ещё холоднее, чем прежде, и это было странно, потому что раньше ему казалось, что холоднее некуда. Вайнона смотрела на него, но её взгляд был направлен сквозь него, словно он стал прозрачным, словно он перестал существовать, словно он превратился в предмет интерьера, который стоит на своём месте и не требует внимания.       Она стала чаще исчезать по вечерам. Её объяснения были безупречны: «дела отца», «благотворительный комитет», «встреча с портнихой». Но они были слишком безупречны. Слишком гладки. Слишком хорошо отрепетированы. И Драко, который никогда не был гением, но не был и дураком, начал замечать трещины в этом идеальном фасаде.       Она стала носить кольцо иначе.       Раньше Вайнона редко надевала его. Теперь она не снимала его никогда. Она спала с ним, мылась с ним, ходила с ним по квартире. Иногда Драко ловил себя на том, что она смотрит на изумруд с каким-то странным, почти нежным выражением, которого он никогда не видел на её лице, когда она смотрела на него самого.       Это сводило его с ума.       — Нона, — позвал он, и его голос прозвучал громче, чем он хотел. — Можно тебя на минутку?       Она вышла из спальни, одетая для выхода, в тёмно-зелёной мантии, с идеально уложенными волосами, и остановилась в дверях, глядя на него с вежливым, ничего не выражающим ожиданием.       — Да, дорогой?       — Ты куда-то собираешься? — спросил он, хотя уже знал ответ.       — Я еду к отцу, снова помогать с архивами. Документов оказалось больше, чем я предполагала. Я тебе говорила вчера.       — Да, конечно. Архивы. — Он встал, подошёл к ней и взял за руку. Она не отстранилась, но и не ответила на прикосновение. Её пальцы остались безжизненными в его ладони. — Нона, я хочу спросить... у нас всё в порядке?       — Конечно. — Её улыбка была идеальной. — Почему ты спрашиваешь?       — Потому что ты... — он запнулся, подбирая слова, и не нашёл их, потому что всё, что он хотел сказать, звучало бы как обвинение, а он не хотел обвинять. Он хотел понять. — Ты где-то далеко в последнее время. Ты всё время где-то, даже когда ты здесь. Я чувствую, что теряю тебя, и не знаю почему. Что я сделал не так?       — Ты ничего не сделал, — сказала она, и в её голосе прозвучала та самая успокаивающая интонация, которой разговаривают с больными и детьми. — Я просто устала. Подготовка к свадьбе, дела отца, этот ужас с исчезновениями в Министерстве, всё это давит на меня. Мне нужно немного пространства. Ты ведь понимаешь?       — Понимаю, — солгал он, потому что не понимал ничего, кроме того, что его невеста носит на пальце его фамильное кольцо и смотрит на него так, словно только это кольцо единственное, что имеет значение.       Она поцеловала его в щёку лёгким, почти невесомым поцелуем, который не оставил следа, и вышла. Дверь закрылась за ней с тихим, окончательным щелчком, который прозвучал в тишине квартиры как выстрел.       Драко остался один. Одиночество было тяжёлым, удушающим, абсолютным, и он не знал, как с ним бороться, потому что та, с кем он хотел бороться, была не здесь. Она была где-то в другом месте, с другим человеком. И этот другой человек, возможно, сейчас смотрел на его невесту так, как она смотрела на своё кольцо.       

***

      Тем же вечером. Конспиративная квартира в магловском Лондоне.       Квартира была маленькой и незаметной, одной из тех, которые Том Реддл арендовал через подставных лиц и использовал для встреч, не предназначенных для посторонних глаз. Вайнона, переступая порог, чувствовала, как внутри разливается знакомое, пьянящее предвкушение, которое она уже научилась ассоциировать с этим местом и с этим человеком.       Они тайно встречались здесь уже третью неделю, осторожно, заметая следы с той же тщательностью, с какой заметают следы преступлений. Каждая встреча была острее предыдущей, потому что запретный плод всегда слаще, а плод, приправленный убийством и крестражем, слаще вдвойне.       Том ждал её, стоя у окна и глядя на магловскую улицу внизу. Когда она вошла, он обернулся с той самой улыбкой, которая предназначалась только ей. В этой улыбке не было ни масок, ни притворства, ни политического расчёта. Только голод. Только желание.       Только та самая тьма, которую они делили на двоих.       — Ты опоздала, — сказал он, но в голосе не было упрёка.       — Мне пришлось объяснять Драко, куда я иду. Он становится подозрительным.       — Пусть. — Том подошёл к ней и взял её за руку, ту самую, на которой блестело кольцо с крестражем. — Рано или поздно он всё узнает. Это неизбежно.       — Не сейчас. — Она высвободила руку и сняла мантию, бросив её на спинку кресла. — Сейчас он мне ещё нужен. Пока ты не стал Министром, пока наша позиция не укрепилась, Малфой остаётся моим прикрытием, моим алиби, моей страховкой. Если всё пойдёт не так...       — Всё пойдёт так, — перебил он, и его пальцы сжали её ладонь крепче. — Я не для того разорвал душу, чтобы всё пошло не так. Я не для того убил Огдена, чтобы проиграть. Я стану Министром, Вайнона, и это вопрос времени. Даже не месяцев, а недель. Кингсли уже теряет поддержку. Его собственная партия разваливается. Ещё одно исчезновение, и он рухнет.       — Ещё одно? — Она подняла бровь. — Кто на этот раз?       — Амелия Боунс.       Имя повисло в воздухе как приговор. Амелия Боунс была Верховным следователем Визенгамота. Принципиальная, неподкупная и очень умная женщина, которая до сих пор отказывалась принимать чью-либо сторону. Она работала с Огденом в связке: он вёл расследование по линии Министерства, она по судебной, и они обменивались информацией. Теперь, когда Огден исчез, Боунс осталась одна, но не остановилась. Напротив, она удвоила усилия, и её люди уже начали задавать вопросы, на которые у Реддла не было готовых ответов. Она была опасна не потому, что была врагом, а потому, что была честной. А честность в их игре была самой страшной угрозой.       — Это рискованно, — сказала Вайнона. — Она слишком заметна. Её исчезновение вызовет такой резонанс, который тебе не нужен.       — Именно поэтому оно станет последним. — Его голос был спокойным, как вода в глубоком колодце. — После Боунс не останется никого, кто мог бы противостоять мне. Кингсли уйдёт в отставку под давлением общественности, Визенгамот назначит новые выборы, и на этих выборах победит тот, кто предложит решение проблемы, а не тот, кто её создал.       — И ты предложишь решение?       — Я предложу порядок. — Он притянул её ближе, и она почувствовала, как его сердце бьётся ровно и сильно, словно метроном, отмеряющий ритм их общей судьбы. — Я предложу безопасность. Я предложу сильную руку, которая наведёт порядок в Министерстве и защитит чистокровные семьи от хаоса. И они проголосуют за меня. Все до единого.       Вайнона смотрела на него, и в её груди росло то самое чувство, которое она испытывала каждый раз, когда видела его триумф: смесь гордости и азарта, восхищения и голода, абсолютной уверенности в том, что она сделала правильный выбор.       — Когда? — спросила она.       — Через три дня. У меня всё готово. Но мне нужно, чтобы ты сделала кое-что для меня.       — Что именно?       — Отвлеки Драко. — Его губы коснулись её виска, оставляя на коже лёгкий, как перышко, поцелуй. — Организуй романтический ужин при свечах, расскажи ему о свадебных планах, заставь его поверить, что ты его и только его. Мне нужно, чтобы он был слеп и счастлив в тот вечер, когда исчезнет Амелия Боунс. Мне нужно, чтобы никто из Малфоев даже случайно не оказался в Министерстве на благотворительном приеме.       Вайнона усмехнулась, и усмешка эта была холодной, как лезвие.       — Ты просишь меня быть невестой. Это самая лёгкая роль в моём репертуаре.       — Я знаю. — Его тёмные глаза горели тем самым огнём, который она так любила разжигать. — Именно поэтому я прошу тебя.       Она поцеловала его. Глубоко, требовательно, без тени нежности, и он ответил тем же. На несколько мгновений мир за пределами этой маленькой, незаметной квартиры перестал существовать. Здесь, в полумраке магловской гостиной, были только они двое и их общая тьма, которая становилась всё глубже и всё ненасытнее с каждым днём.       Когда они наконец отстранились, Вайнона посмотрела на своё кольцо, на изумруд, в котором теперь жила часть души Тома Реддла, и почувствовала, как по пальцу пробежала тёплая, почти осязаемая вибрация, словно крестраж отвечал на присутствие своего создателя.       — Через три дня, — повторила она. — И Министерство будет нашим.       — Нашим, — подтвердил он. В этом слове было обещание, которое стоило всех убийств, всей лжи и всех предательств, вместе взятых.

***

      Спустя пару часов. Та же квартира.       Вайнона лежала на смятых простынях, и ее дыхание было рваным и частым, как у загнанного зверя, а по телу все еще пробегали остаточные волны удовольствия, такого острого, такого всепоглощающего, что на несколько мгновений она забыла, кто она, где она и зачем она здесь, и помнила только его руки, его губы, его голос, который шептал ей на ухо слова, не предназначенные ни для чьих ушей.       Том лежал рядом, опираясь на локоть, и смотрел на нее сверху вниз с тем самым выражением, которое она так хорошо знала и которое все равно каждый раз заставало ее врасплох: голод, смешанный с восхищением, страсть, смешанная с холодным расчетом, и где-то глубоко в темных глазах то, что в другом мужчине можно было бы назвать нежностью, но в нем было лишь собственничеством, абсолютным и бескомпромиссным.              Они были вместе уже несколько часов, и за это время она забыла о Драко и об предстоящей свадьбе. Наконец они могли быть просто собой, теми, кем были на самом деле, под всеми масками и слоями лжи.       — О чем ты думаешь? — спросил он, проводя кончиками пальцев по ее плечу, и от этого легкого, почти невесомого прикосновения по ее коже снова побежали мурашки.       — Я думаю о том, — ответила она, поворачивая голову и встречая его взгляд, — что никогда не чувствовала ничего подобного. Ни с кем. Только с тобой.       — Это потому что никто другой не знает тебя такую, — сказал он, и его голос был низким и интимным, тем самым голосом, который он использовал только с ней. — Драко спит с женщиной, которую сам придумал. А я сплю с Вайноной Де Леклер, той самой, которая помогла мне создать крестраж, которая просчитывает политические ходы на десять шагов вперед и которая способна смотреть на убийство без тени страха. Это возбуждает.       — Тебя возбуждает моя темная сторона?       — Меня возбуждает всё, что с тобой связано, — он наклонился и поцеловал ее в шею, туда, где бился пульс, все еще учащенный после всего, что между ними было. — Но особенно меня возбуждает то, что ты моя. Несмотря на помолвку, несмотря на все притворство. Ты здесь, со мной, и это единственное, что имеет значение.       Она потянулась к нему и притянула его ближе, и их губы снова встретились, и в этом поцелуе была только голая, неприкрытая страсть, которая не нуждалась в приукрашивании, потому что была совершенна сама по себе.       Позже, когда они лежали в темноте и слушали, как дождь стучит по стеклу, Вайнона вдруг почувствовала, как изумруд на пальце нагрелся сильнее обычного, и поняла: он снова смотрит на кольцо, снова думает о крестраже, снова прокручивает в голове планы на будущее.       — О чем ты думаешь теперь? — спросила она, повторяя его вопрос.       — О следующем крестраже, — ответил он, не отводя взгляда от изумруда. — Один это хорошо, но недостаточно. Чтобы быть по-настоящему бессмертным, нужно больше. Семь, например. Семь это идеальное число, магически самое сильное. Я хочу создать семь крестражей, Вайнона. Семь частей души, спрятанных в семи предметах, и тогда сама смерть не сможет до меня добраться.       — Семь? — Она приподнялась на локте. — Это опасно. Душа не бездонный колодец. Каждый раз, когда ты создаешь крестраж, ты теряешь часть себя. Ты можешь перестать быть... человеком.       — Я давно перестал быть человеком, — ответил он, и в его голосе не было ни сожаления, ни страха. — Я стал чем-то большим. И ты помогла мне в этом.       Он взял ее руку и поднес к губам, поцеловав изумруд.       — Кольцо Малфоев стало первым крестражем, потому что ты этого захотела. Ты хотела, чтобы символ твоей помолвки стал символом нашего союза, и я сделал это. Но теперь я хочу спросить тебя, — он посмотрел ей прямо в глаза. — Ты поможешь мне создать остальные? Ты будешь рядом, когда я пойду до конца?       Она выдержала его взгляд и ответила не сразу, потому что вопрос был слишком серьезным, чтобы отвечать на него легкомысленно. Помочь ему создать еще шесть крестражей означало связать себя с ним навсегда, стать соучастницей не одного убийства, а многих, перейти черту, за которой обратный путь был невозможен.       Но разве она уже не перешла эту черту?       Разве она не стояла рядом с ним, когда он убил Бертрама Огдена? Разве она не дала ему кольцо, то самое, которое сейчас жило на ее пальце и связывало их сильнее любых клятв?       — Я помогу тебе, — сказала она наконец, и ее голос был твердым, как гранит. — Я помогу тебе создать все семь. Но у меня есть условие.       — Какое?       — Я хочу участвовать в выборе предметов, — она подалась вперед, и в ее глазах загорелся азартный огонек. — Кольцо Малфоев было моей идеей, и оно получилось... идеальным. Ты только посмотри, какой символизм. Это гениально. Но что, если следующие крестражи будут еще более символичными? Что, если мы используем предметы, связанные с историей магии? У меня есть идеи. Дневник, для хранения твоих мыслей и планов. Медальон Слизерина, чтобы подчеркнуть твое право на наследие. Чаша Пенелопы Пуффендуй, потому что это будет удар по всему, во что верят наши противники. И диадема Кандиды Когтевран, чтобы мудрость основателей служила не им, а тебе.       — Ты читаешь мои мысли, — усмехнулся он, но в его глазах было не просто веселье, а восхищение. — Я думал о том же. Медальон я почти уже нашел. Чаша... с ней сложнее, но я работаю над этим. Диадема, признаюсь, не даёт мне покоя: она где-то рядом, я чувствую это, но пока ускользает. А дневник? О нем я не думал. Но я могу создать его сам.       — Я знаю, где искать информацию о чаше, — сказала она, и в ее голосе прозвучали те самые деловые нотки, которые появлялись, когда речь заходила о стратегии. — В архивах моего отца есть документы о Пуффендуй и ее артефактах. Я получу доступ к ним и найду то, что тебе нужно.       — Ты сделаешь это для меня?       — Я сделаю это для нас.       Он посмотрел на нее долгим, изучающим взглядом, и в его темных глазах промелькнуло что-то, что она не могла расшифровать, но что заставило ее сердце биться быстрее.       — Ты единственная, кому я доверяю, — сказал он, и эти слова, такие простые и такие весомые, повисли между ними как клятва. — Единственная за всю мою жизнь. Если ты предашь меня, Вайнона, я уничтожу тебя. Но если ты останешься со мной, я дам тебе всё. Власть, бессмертие, место рядом с троном. Всё, что ты захочешь.       — Мне не нужны обещания, — ответила она, и ее пальцы переплелись с его пальцами, и изумруд на кольце вспыхнул в темноте. — Мне нужен ты. Такой, какой ты есть. Со всей твоей тьмой, со всеми твоими амбициями, со всеми твоими преступлениями. Ты это всё, чего я хотела, и я не откажусь от тебя.       — Даже ради Малфоя?       — Малфой ничто, — ледяным тоном отрезала она. — Он был моим планом А, пока не появился ты. Теперь он просто прикрытие. Пешка. Разменная монета.       — Ты спишь с ним.       — Я сплю с его телом. Мои мысли с тобой. Мои чувства с тобой. Мой оргазм, — она усмехнулась в темноте, и усмешка эта была холодной и острой, как лезвие, — мой оргазм всегда с тобой. Ты же чувствуешь это через крестраж, разве нет?       — Чувствую, — признался он, и его голос стал ниже, глубже, опаснее. — Каждый раз, когда ты с ним, я чувствую тебя. И каждый раз мне хочется убить его.       — Не убивай, — она положила ладонь на его грудь, туда, где билось сердце, или то, что от него осталось после создания крестража. — Он нам еще нужен. Два месяца до свадьбы, Том. Потерпи. Этот брак откроет нам доступ к активам Малфоев, а без них тебе будет сложнее укрепиться в Министерстве. А потом делай с ним что хочешь.       — Я запомню это, — пообещал он, и это обещание было страшнее любого проклятия.       Дождь за окном усилился, и где-то вдалеке прогремел гром, а в маленькой магловской квартире двое людей лежали в объятиях друг друга и строили планы, которые должны были изменить мир. И если бы кто-то мог видеть их сейчас, он бы ужаснулся. Потому что в этой комнате, в полумраке дождливой ночи, рождалось нечто гораздо более страшное, чем просто союз двух амбициозных людей.       Здесь рождалась империя тьмы.

***

      Той же ночью. Квартира Драко и Вайноны.       Драко снова лежал в пустой постели и смотрел в потолок, и сон не шел к нему, потому что кровать была слишком широкой для одного человека, а подушка Вайноны пахла ее духами, и этот запах, который раньше успокаивал его, теперь вызывал лишь глухую, ноющую тревогу.       Она сказала, что едет к отцу. Что-то связанное с семейными архивами, очередная «каталогизация», очередное «скучное, но необходимое дело».       Теперь, лежа в темноте, он прокручивал в голове все те мелочи, которые раньше не замечал, но которые теперь складывались в пугающую картину. Ее частые отлучки по вечерам. Ее нежелание обсуждать свадебные планы. Она отмахивалась и говорила, что «все под контролем». Ее кольцо, которое она больше не снимала никогда. И ее глаза, те самые глаза, которые когда-то смотрели на него с теплотой (или ему это только казалось?), а теперь смотрели сквозь.       Он не знал, что происходит, и боялся узнать, потому что правда могла разрушить всё, что он так старательно выстраивал. Но он уже точно знал: что-то не так. Что-то очень, очень не так.       Драко закрыл глаза и попытался уснуть, но запах ее духов на подушке не давал ему покоя, и он вдруг подумал: а что, если эти духи: «белые цветы», которые он так любил, она носит не для него? Что, если где-то есть другой мужчина, который вдыхает этот запах, когда его нет рядом?       Эта мысль была настолько невыносимой, что он отбросил ее. Решительно, грубо, как отбрасывают ядовитую змею. Но змея уже укусила его, и яд начал распространяться по венам, отравляя всё, что еще оставалось от его счастья.       Он повернулся на бок и уставился в стену.       Где ты, Вайнона? С кем ты сейчас? И почему я боюсь узнать ответ?       Ответа не было. Только дождь за окном. Только пустая квартира. Только тишина, которая была громче любого крика.

***

      Утро следующего дня. Квартира Вайноны и Драко.       Вайнона вернулась домой рано утром, когда солнце еще только начинало золотить крыши лондонских домов, и застала Драко в гостиной. Он сидел в кресле у камина. Не спал, судя по теням под глазами. Только лишь смотрел на нее долгим, изучающим взглядом, в котором она сразу заметила что-то новое. Что-то, чего не было раньше. Подозрение.       — Доброе утро, — сказала она, снимая мантию и вешая ее на спинку стула. — Ты рано встал.       — Я не ложился, — ответил он, и его голос звучал непривычно ровно, без обычной теплоты. — Ждал тебя. Как прошла каталогизация?       — Утомительно, — она подошла к нему и поцеловала в лоб, и он не ответил на поцелуй, просто продолжал смотреть на нее тем самым взглядом, от которого у нее по спине пробежал холодок. Не страха, нет, но настороженности. — Отец нашел какие-то документы пятнадцатого века, и мы разбирали их до трех ночи. Я без сил.       — До трех ночи, — повторил он. — А потом ты осталась у него?       — Да. Слишком устала, чтобы аппарировать обратно. Я думала, ты не будешь волноваться. Я же предупредила, что могу задержаться.       — Предупредила, — согласился он. — Конечно. Ты всегда предупреждаешь.       Повисла пауза. Долгая. Наполненная невысказанными словами.       — Нона, — начал он, и она увидела, как он сжимает кулаки, словно готовясь к прыжку в ледяную воду. — Я хочу тебя спросить кое о чем. Только честно.       — Спрашивай.       — У тебя есть кто-то другой?       Она моргнула ровно один раз, медленно, и на ее лице отразилось то самое выражение оскорбленной невинности, которое она репетировала перед зеркалом много раз, но никогда еще не использовала в деле.       — Что? — переспросила она, и в ее голосе прозвучала дрожь. Идеально рассчитанная, идеально дозированная дрожь. — Драко, как ты можешь...       — Я не знаю, — перебил он, и его голос сорвался. — Я просто... ты стала другой. Ты постоянно где-то пропадаешь, ты не смотришь на меня так, как раньше, ты... я чувствую, что теряю тебя, и не понимаю почему. Если я что-то сделал не так, скажи мне. Если тебе что-то нужно, я дам тебе это. Если ты меня разлюбила...       — Драко, — она опустилась на колени перед его креслом и взяла его руки в свои, и жест этот был таким искренним, что даже она сама на мгновение в него поверила. — У меня нет никого другого. Я люблю тебя. Я выхожу за тебя замуж через два месяца. Я ношу твое кольцо и горжусь этим. Я просто устала. Свадьба, архивы, давление со стороны твоих родителей. Всё это давит на меня. Но это не значит, что я тебя не люблю.       Он смотрел на нее, и в его глазах боролись сомнение и надежда, и надежда, как всегда, победила.       — Прости, — выдохнул он, притягивая ее к себе. — Прости. Я просто идиот. Я слишком тебя люблю и боюсь потерять. Ты простишь меня?       — Конечно, — она обняла его в ответ, и через его плечо посмотрела на свое кольцо, на изумруд, который слабо мерцал в утреннем свете, и почувствовала, как от камня исходит едва уловимая вибрация, словно Том Реддл где-то там, в своем министерском кабинете, только что усмехнулся.       Драко поверил. Драко всегда верил. И эта вера была его проклятием, и ее главным оружием.