Белый ферзь

       Три дня спустя. Квартира Драко и Вайноны, вечер.       Вайнона де Леклер стояла перед зеркалом в спальне и в последний раз проверяла, как сидит платье. Оно сидело безупречно, потому что иначе и быть не могло. Каждая деталь этого вечера была просчитана с той же тщательностью, с какой она просчитывала каждый свой ход на шахматной доске, и права на ошибку не существовало.       Для сегодняшнего ужина она выбрала нежно-голубой шёлк, цвет невинности, цвет невесты, цвет той женщины, которой она никогда не была, но роль которой умела играть лучше всех. Ткань струилась по её телу, как вода, как лунный свет, как обещание, которое она не собиралась выполнять. Волосы она распустила, потому что Драко любил, когда они рассыпались по плечам. На запястья и шею она нанесла те самые духи с ароматом белых цветов, которые он однажды назвал «запахом дома». На пальце горел зелёным огнём изумруд, и от него исходило едва уловимое тепло, которое напоминало ей о том, кто на самом деле владеет этим кольцом и этим вечером. Том просил её отвлечь Драко, сделать так, чтобы никто из Малфоев даже случайно не оказался сегодня в Министерстве. Она справится. Она всегда справлялась. К тому же у Драко возникают подозрения. Она убьет сразу двух зайцев.       — Нона? — голос Драко из гостиной прозвучал взволнованно, почти по-мальчишески, и она улыбнулась своему отражению. Улыбка вышла холодной, профессиональной, как у актрисы, готовой к выходу на сцену.       — Иду, милый.       Она вышла из спальни и замерла на пороге гостиной, давая ему возможность увидеть её целиком. Он увидел, и его глаза расширились, а рот приоткрылся, как у человека, который смотрит на произведение искусства и не может поверить, что оно принадлежит ему.       — Ты... — он запнулся, подбирая слова, и не нашёл их. — Ты невероятна.       Гостиная была преображена. Свечи горели на столе, на каминной полке, на подоконниках. Настоящие, восковые, не магические, потому что она ценит аутентичность. Их пламя отбрасывало на стены дрожащие золотые тени, которые делали комнату похожей на декорацию к волшебной сказке. Стол был накрыт на двоих: белая скатерть, фамильное серебро Малфоев, которое она одолжила у Нарциссы под предлогом «особого ужина», два бокала из тончайшего хрусталя и бутылка эльфийского вина урожая восемьдесят второго года, того самого, которое Драко открывал только по самым важным поводам.       — Я хотела сделать тебе сюрприз, — сказала она, подходя к нему и беря его за руки. Её пальцы были тёплыми, а улыбка той самой, от которой он когда-то потерял голову ещё в Хогвартсе. — Мы так давно не проводили вечер вдвоём. Без наших родителей, без благотворительных комитетов и свадебных каталогов. Только ты и я.       — Нона... — он смотрел на неё, и в его синих глазах стояла та самая влага, которая появляется, когда человек получает то, чего давно ждал и уже почти перестал надеяться. — Я думал... я боялся, что ты отдаляешься от меня.       — Глупый. — Она привстала на цыпочки и поцеловала его в уголок губ, и поцелуй этот был нежным, как крыло бабочки, и лживым, как всё, что она делала в этой квартире. — Я просто была занята, и я вела себя отвратительно по отношению к тебе. Прости меня. Я хочу исправиться. Сегодня только ты и я и ничего больше.       Он обнял её, крепко, отчаянно, словно боялся, что она исчезнет. Она позволила ему обнимать себя, позволила ему верить в эту иллюзию, позволила ему быть счастливым в последний раз перед тем, как всё рухнет.       — Я люблю тебя, — прошептал он в её волосы. — Я так сильно тебя люблю.       — Я знаю, — ответила она, и это не было ложью. Она действительно знала, что он её любит. Просто ей было всё равно.       Ужин проходил именно так, как она задумала: легко и романтично. Она смеялась его шуткам, расспрашивала о делах в семейном бизнесе, рассказывала забавные истории о своей жизни во Франции, те самые, которые он слышал уже трижды, но каждый раз слушал как впервые, потому что любил звук её голоса. Вино текло рекой, и Драко, расслабленный и счастливый, пил больше обычного, не замечая, что её бокал остаётся почти полным.       — Помнишь ту нашу встречу, когда ты обратила на меня внимание? — спросил он, когда они дошли до десерта, шоколадного мусса, который она заказала в лучшей кондитерской волшебного Лондона. — В поезде, на пятом курсе? Ты вошла в купе и спросила: «Здесь свободно?», и я не мог вымолвить ни слова, потому что ты была самой красивой девушкой, которую я когда-либо видел.       — Ты пролил тыквенный сок на мантию, — напомнила она, и он рассмеялся, открыто, беззащитно, так, как смеялся только с ней.       — Я был идиотом.       — Ты был очаровательным идиотом.       — А теперь?       — А теперь ты мой очаровательный идиот. — Она протянула руку через стол и накрыла его ладонь своей. Он перевернул руку, переплетая их пальцы, и посмотрел на кольцо, которое сияло на её безымянном пальце.       — Ты почти никогда не снимаешь его, — заметил он с улыбкой. — Раньше ты его редко носила, а теперь...       — Потому что раньше я боялась его потерять, — перебила она мягко. — А теперь я поняла: это кольцо часть меня, и я не хочу ни на минуту с ним расставаться.       Это было правдой, хотя Драко и не знал всей правды. Она действительно не хотела расставаться с кольцом, потому что в нём жила часть души Тома Реддла, и она чувствовала эту часть каждой клеткой кожи, каждым ударом сердца, каждым вдохом и выдохом. Кольцо связывало её с Томом сильнее, чем любые клятвы. Она знала, что сегодня, в этот самый вечер, пока она сидит здесь и играет роль идеальной невесты, где-то в другом конце Лондона Том делает свой последний ход. И она хотела быть с ним, хотя бы через изумруд, хотя бы через крестраж, хотя бы через эту тонкую, невидимую нить, которая тянулась от её пальца к его душе.       — Я счастлив, — сказал Драко, поднося её руку к губам и целуя кольцо, не зная, что целует крестраж. — Я не знаю, что я сделал, чтобы заслужить тебя, но я благодарен судьбе за каждый день.       — Я тоже счастлива, — солгала она, и ложь эта была такой гладкой, такой отшлифованной, что даже она сама почти в неё поверила.       После ужина он увлёк её в спальню, туда, где горели свечи и пахло её духами. Она пошла за ним, потому что так требовала роль, потому что так требовал сценарий, потому что сегодня она была не Вайноной де Леклер, холодной и расчётливой стервой, а идеальной невестой, которая любит своего жениха и хочет быть с ним.       В спальне горели свечи, много свечей, и их мягкий свет падал на шёлковые простыли, делая комнату похожей на будуар из магловских романов. Драко остановился у кровати и повернулся к ней, и она увидела в его глазах то самое обожание, которое когда-то тронуло её, а теперь не вызывало ничего, кроме скуки.       — Нона, — прошептал он, проводя ладонью по её щеке. — Ты даже не представляешь, как я тебя люблю.       Она ненавидела эту форму имени. Ненавидела то, как он произносил его, растягивая гласные, вкладывая в него всю свою щенячью нежность. «Нона» было именем для той женщины, которую он придумал: покорной, тёплой, счастливой. Той, кем она никогда не была и никогда не будет. Это не она! Каждый раз, когда он называл её так, у неё сводило скулы от раздражения. Но она не показала этого. Она улыбнулась, провела пальцами по его волосам и ответила тем же тоном, каким разговаривают с детьми:       — Представляю. — Вайнона потянулась к его губам, лишь бы не слышать больше ничего.       Она целовала его медленно, нежно, именно так, как он любил. Её пальцы скользнули по его груди, расстёгивая пуговицы рубашки одну за другой, и каждое движение было плавным, выверенным, лишённым той жадности, которую она испытывала с Томом. С Драко она не была голодной. С Драко она была актрисой.       Он опустил её на постель, и его губы начали путешествие по её телу: шея, ключицы, плечи. Он целовал её так, словно она была драгоценностью, словно боялся разбить, словно каждое прикосновение должно было доказать, насколько сильно он её любит. Его руки скользили по её телу, и она направляла их туда, куда нужно, подсказывала ритм, задавала темп, контролировала каждое движение. Контроль был её второй натурой, и она не умела отдавать его даже в постели, особенно в постели с ним.       Она выгнула спину, когда его губы коснулись её груди, и издала тихий, протяжный стон, который он принял за страсть. На самом деле это был просто звук, отрепетированный до автоматизма, такой же механический, как движение щётки по волосам перед сном. Она обхватила его плечи, притянула ближе, позволила ему войти в неё, и её тело отзывалось так, как должно было отзываться тело любящей женщины: с теплом, с влагой, с ритмичными движениями навстречу.       Но её мысли были далеко.       Пока Драко двигался в ней, медленно, осторожно, почти робко, она представляла другие руки, другие пальцы, другой голос, который шептал ей на ухо грубые, тёмные слова. Она вспоминала, как Том брал её в обсерватории в их первый раз: жёстко, требовательно, без тени нежности. Как его пальцы сжимали её бёдра до синяков, как его дыхание становилось рваным, как он смотрел ей прямо в глаза, не позволяя отвернуться. Вспоминала, как они боролись за контроль даже в этом, даже когда их тела сплетались в одно целое.       А Драко не боролся. Драко отдавал. Он всегда отдавал: свою любовь, свою нежность, своё тело. Он ждал, что она возьмёт, и она брала, но это не приносило ей ничего, кроме глухого раздражения. Ей не нужен был мужчина, который отдаёт. Ей нужен был мужчина, который берёт.       Она застонала громче, когда он ускорил темп, и её ногти впились в его спину. Он воспринял это как поощрение и задвигался быстрее, и она продолжала издавать нужные звуки, двигаться в нужном ритме, делать всё, что от неё ожидали. Когда он наконец достиг оргазма, с её именем на губах, с любовью в глазах, с верой в их общее будущее, она обняла его и прижала к себе. Он уснул в её объятиях, счастливый и ослеплённый.       А она лежала в темноте, глядя в потолок, и чувствовала, как изумруд на пальце пульсирует. Всё сильнее, всё горячее, всё настойчивее. Она знала, что это значит. Там, далеко, в магловском переулке, Том Реддл только что сделал свой ход. Амелия Боунс перестала существовать. Министерство магии потеряло последнего честного человека.       И где-то в глубине её собственного тела, в том потаённом месте, которое она не показывала даже себе, начала разливаться волна. Медленная, тягучая, неконтролируемая.       Она вдруг поняла, что это не просто физическая реакция на то, что она почувствовала через крестраж. Это был её собственный ответ, её собственное освобождение, её собственный оргазм, настоящий оргазм. И он настиг её не в объятиях Драко, а в тот самый момент, когда где-то в другом конце города Том Реддл опустил палочку и произнёс роковое заклятие.       Связь между ними была настолько сильной, что она чувствовала его триумф как свой собственный, его опьянение как своё, его тьму как свою. Когда волна наконец отступила, оставив её дрожащей и опустошённой, она поняла: она только что пережила самый сильный оргазм в своей жизни. И подарил ей его не тот мужчина, который спал рядом, а тот, который был за много миль отсюда, но чья душа жила на её пальце.       Вайнона закрыла глаза и улыбнулась в темноте.       — Сделано, — прошептала она беззвучно, и это слово никому не предназначалось в этой комнате. Оно летело сквозь ночь, сквозь стены, сквозь пространство и время, к тому, кто единственный мог его услышать. — Ты сделал это. Ты победил.       Изумруд на её пальце вспыхнул теплом, словно в ответ, словно в знак согласия, словно сам Том Реддл только что коснулся её руки сквозь магию крестража и прошептал в ответ: «Мы победили».       Драко спал, обнимая её, и его дыхание было ровным и безмятежным. Он не знал ничего: ни о крестраже, ни об убийстве, ни о том, что его невеста только что получила удовольствие от смерти Амелии Боунс. И он никогда не узнает, подумала Вайнона, перебирая его волосы с нежностью, которой не чувствовала. Он будет спать и видеть сны о свадьбе, и строить планы на будущее, пока это будущее не рухнет у него под ногами.       А когда оно рухнет, она будет уже далеко.

***

      Той же ночью. Магловский переулок в восточном Лондоне.       Амелия Боунс лежала на мокром асфальте, и её глаза, ещё открытые, ещё не утратившие выражения крайнего изумления, смотрели в небо, с которого начинал накрапывать мелкий, холодный дождь. Она не успела выхватить палочку, не успела крикнуть, не успела даже понять, что происходит. Нападение было настолько быстрым, настолько неожиданным, что её тело даже не успело осознать смерть.       Том Реддл стоял над ней и смотрел на свою работу с тем же холодным, отстранённым удовлетворением, с каким художник смотрит на завершённую картину. Ещё одно убийство, ещё один шаг, ещё одна ступень к вершине, которая становилась всё ближе. Он чувствовал, как его душа, вернее, то, что от неё осталось, снова треснула, и где-то на краю сознания мелькнула мысль: ещё немного, и он сможет создать следующий крестраж. Дневник. Или медальон Слизерина. Он ещё не решил.       Но сейчас его мысли были заняты другим. Он думал о Вайноне.       Он чувствовал её через кольцо, через крестраж, через ту самую связь, которая возникла между ними в момент ритуала и с тех пор только усиливалась. Он чувствовал, как бьётся её сердце, как течёт её кровь, как её тело отзывается на его триумф. Он чувствовал, как она переживает свой собственный триумф там, в постели Малфоя, в объятиях другого мужчины, и это чувство было настолько интимным, настолько личным, настолько абсолютным, что у него перехватило дыхание.       — Ты чувствуешь меня, — прошептал он в темноту, обращаясь к ней, хотя она была за много миль отсюда. — Ты всегда чувствуешь меня, Вайнона. Так же, как я всегда чувствую тебя. Мы связаны, ты и я, и ничто в этом мире, ни Малфой, ни Министерство, ни сама смерть, не разорвёт эту связь.       Он убрал палочку в карман, поправил манжеты и, бросив последний взгляд на тело, аппарировал прочь. В ночь, в темноту, в будущее, которое теперь принадлежало только им двоим. Через мгновение асфальт опустел, и только мелкий дождь продолжал накрапывать, смывая последние следы того, что здесь произошло.