Инктоберные джинсы марки levi's

«Огонь — это опасно», — твердила Петра, вылизывая им уши. «Огня нужно сторониться и не приближаться ни в коем случае», — тычками поучал их Ривай. «Огонь приручили люди, поэтому людей с огнём нужно беречься ещё больше», — втолковывал в лопоухие головы Эрвин, поводя пушистым хвостом. «Огонь пожирает и кусает», — сообщала Ханджи, таща их за шкирки. Все взрослые сходились во мнении, что огонь это страшнейшее чудовище, противостоять которому не может ни один из них, и потому встреча с ним может оказаться последней. Всё это Жан запомнил, ещё когда ползал слепым котёнком, и в его мире существовала лишь нора, где он жил, и мать, чьим молоком питался. В отличие от других котят, взрослых он слушал. Краем уха, но всё же слушал. Лучше всего до него доходили слова Ривая, отчасти потому, что они, как правило, сопровождались либо тычком, либо шлепком, либо лёгким укусом. Огонь был опасен, от огня Жан держался так далеко, как только мог. Когда в лес пришли люди (как объясняла Петра, на охоту за ними) с короткими палками, на концах которых плясало нечто яркое и светлое, Жан не узнал в этом жуткого монстра, которого ему описывали. И тем не менее, как убеждала Ханджи, ведя их за собой в безопасное место, всю тревожно попискивающую ораву, это и был господин огонь. Жан тоже пребывал в страхе, но к нему подмешивалось ещё и недоумение: почему взрослые так остерегаются коротких палок, которые держат слабые человеческие руки? Он отстал тогда, замер на пригорке, глядя на отряд егерей сверху вниз, и если бы Эрвин не обернулся и не метнулся за ним, возможно, история любопытного котёнка закончилась бы куда раньше. Ту трёпку от Ривая Жан не забудет никогда. Тонко мяукая от обиды и непонимания, он ползал на брюшке, подставляя то одно ухо, то другое, а Ривай, низко и ровно рыча, безжалостно тряс его зубами. Это было совсем не похоже на осторожные укусы, которыми он объяснял премудрости этого мира. Пища, Жан уполз в самый угол, ткнулся в живот Эрвину и свернулся клубком, смертельно обидевшись и на глупых людей, и на странный огонь, и на взрослые предрассудки. Ривай смягчился лишь к утру, это выразилось в лёгком тычке носом под бок. Жан обернулся и потёрся о мохнатую чёрную голову. Перемирие было заключено. Во второе знакомство огонь показал Жану всю свою необузданную мощь и ужасающую силу. Тогда-то Жан и понял, что не только они не могут справиться с огнём: люди, приручившие его, тоже порой бессильны перед ним. Это наполняло пытливый ум противоречивыми чувствами: с одной стороны, было приятно, что существует нечто, от чего даже хитроумный человек отступает, а с другой, было страшновато представить что-либо настолько могущественное перед чем склонялся даже человек. Удирая от лесного пожара, Жан не имел много времени на раздумья, никто из них не имел. Вся орава, теперь уже подросшая, разбежалась в разные стороны, кто-то смешался с табуном оленей, кто-то стремглав пустился за Петрой и Ханджи, кто-то кубарем скатился в ближайшую речку… Жан лелеял надежды, что все его братья и сёстры всё-таки остались живы, но этого он никогда больше не узнал. Третье знакомство с огнём могло бы и не начаться, Жан, уже не тот крохотный серый котёнок с парой круглых влажных глаз, а почти взрослый, поджарый хищник с умным и хитрым взглядом, лежал в засаде, в кустах близ человеческого поселения и, изредка поводя ушами, наблюдал за тем, как самцы человека складывают на землю палки и ветки. Человеческую мысль порой было сложно постичь, но вовсе не невозможно, об этом Жан убедился на собственном опыте. Ривай и Эрвин научили его распознавать капканы всех родов и мастей, какие только встречали за свою жизнь, от них он перенял бесшумную, истинно кошачью походку, у них учился охоте, они же втолковали, что человек далеко не всесилен, и эта вера наполняла юного барса надеждой и неиссякаемым любопытством. Самцы зачем-то складывали палки не в кучу, как это всегда ими делалось для призыва огня (они делали огонь прямо перед логовищами или даже внутри них, вот глупость!), а с каким-то иным умыслом. Жан внимательно щурился на ровные ряды палок, опоясывающие кольцом одну особо большую кучу. В середину её установили ствол дерева, лишённый веток совсем и гладкий, как коготь. Жан облизнулся в нетерпении. Сейчас люди уже должны были показать, к чему готовятся, их накопилось предостаточно, были и самки, и детёныши, Жан чуял их, они стояли в отдалении, потому опасности не представляли. По их стае прокатился шум, все, как по команде, обернулись и начали издавать звуки, которые Жан расценил как растерянные или восторженные. Ещё раз подивившись тому, как громко таинственные двулапые существа выражают свои чувства, он вдруг принюхался, и задорное нетерпение будто ветром сдуло. Этот запах он не мог перепутать ни с чьим другим. Двулапые пленили Ривая. Жан низко и угрожающе зарычал. Рычать он научился давно, ещё когда то и дело вовлекался в детские потасовки, но это тихое урчание, похожее больше на клёкот больного воробья, не шло ни в какое сравнение с негромкой, внушительной дрожью, идущей из самого горла. Держа Ривая на длинных путах, они подвели его к голому стволу и привязали конец самой большой и толстой путы к ней. Глаза Жана, превратившиеся в две узкие злые щёлки, прекрасно видели: пута состояла из множества продетых друг в друга звеньев, и последнее, в виде круглого кольца, было попросту надето на ствол. Такую дьявольскую хитрость мог изобрести только человек. О да, только он один. Хвост Жана сам дёрнулся из стороны в сторону и замер, плясал только его кончик. Они боялись Ривая, чтоб не чувствовать это, нужно быть слепым и глухим, и это наполняло душу юного барса мрачной гордостью. Он выпустил когти, грозя людям карой, если те хоть попробуют навредить Риваю. Угрозу они, конечно, слышать не могли. Стая людей вновь всколыхнулась, и уши Жана отчаянно приникли к голове, будто враз исчезли: несли огонь. Барсы застыли, глядя на него, один на привязи, утробно и громко рыча, второй, затаившись, в кустах, хлеща себя хвостом. Огонь дёргался на короткой палке, как и всегда, но что-то подсказало Жану, что стоит дать ему больше палок, он разрастётся. Вдруг, в один миг, он осознал, что именно задумали собравшиеся двулапые, и грозный вой едва не вырвался наружу, но он не мог себя так просто обнаружить, не сейчас, тогда его тоже поймают и привяжут. Жан замотал головой и задрал усы. Они поплатятся, подумал он. Страшно поплатятся. Мелькнула мысль позвать Эрвина (уж его-то гнев произведёт на людей должное впечатление), но Жан отмёл её: на поиски не было времени. А огонь упал на сборище палок уже сейчас. Люди подбодрили его криками, и он, лизнув ветку-другую, промчался, очертив круг, центром которого оказался привязанный Ривай. И вот тогда Жан прянул из темноты. Огонь был, безусловно, очень силён и грандиозно велик, он был горячий и кусался, как сто диких пчёл, сам его создатель — человек, боялся его и страдал от него порой, Жан всё это отлично знал. Но огонь позарился на самое дорогое, что было у Жана — на Ривая. Такое не прощалось никому. Жан перепрыгнул через пляшущий огонь легко, будто взмыл в воздух и мягко и упруго приземлился, чувствуя под лапами скрежет сухих веток. Он опасался огня, но если тот столь самоуверен, что набрасывается на Ривая, Жан покажет, где его место. «Уйди немедленно», — рычал Ривай, и путы звенели, когда он рвался прочь, — «Немедленно!» Жан подбирал хвост, показывая, что слышит, но упорно вертелся на месте, стараясь изобрести план спасения. Он правильно расценил: если и сам человек боится огня, то спасти Ривая ему никто не помешает. Огонь ел палки, ел дерево, ел иголки, ветки, корни, казалось, он ел всё. Жан волчком вертелся на месте, следя, чтоб не подпалить шкуру, и скалился во все стороны. Огонь то подавался вперёд, отвечая на его вызов, то прыгал назад, собираясь с силами. Ривай толкнул его головой в бок, да так внезапно, что Жан кубарем покатился по земле. «Убирайся», — прорычал барс, наклонив голову и выгнув шею опасной дугой. Жан знал, что это значит. Жан видел такой гнев лишь единожды, и испытывать его снова не хотел страшно. Тогда он прижал уши и припал к земле, глядя на Ривая снизу вверх, признавая полное и безоговорочное его превосходство и правоту. Но сейчас Жан не мог отступить, потому что даже огонь не настолько страшен, чтоб безропотно отдать ему Ривая. И юный барс прянул в сторону, туда, где Ривай бы его не достал. В пылающей огнём страха голове таки проснулась одна стоящая идея. Она выросла из наблюдения и того небольшого жизненного опыта, что имелся у Жана за плечами. Огонь ел всё, но, съев, утихомиривался, а когда есть было нечего, он умирал, как и всякое живое существо. Если вокруг Ривая огню станет нечего есть, то он не сможет достать до него, так рассудил Жан и начал разбрасывать ровные круги палок. Он подбрасывал их головой, взметал хвостом, пытался отодвинуть лапами, прыгал, метался, падал, катался по земле и ни на миг старался не стоять на месте. Огонь встал стеной, палки всё не кончались, дождя не было, и он грозно и плотно окружил двух барсов. Дышать становилось всё труднее и труднее, Жан упал и встал с куда большим трудом, чем до этого. Ривай рвался, как одержимый, рычание в его горле перемешалось с воем. Он был в бешенстве. Вдруг он метнулся к самой большой куче палок и начал разрывать её, будто землю. Жан, откашливаясь, подполз ближе, интересуясь. Ривай не отогнал его, только бросил короткий взгляд, и Жан присоединился, разбрасывая палки во все стороны. Вскоре они добрались до земли, но Ривай и не думал останавливаться: он рыл дальше, даже упорнее, чем до этого. Земля поддавалась хуже, чем хворост. Он копал под ствол, осознал Жан и бросился помогать, кашляя и жмурясь. Что-то щипало глаза, пробиралось в нос, горечью оседало в пасти. Ривай молча и беспрестанно продвигался к цели и наконец толкнул плечом ствол. Тот поначалу не двинулся, а потом заскрипел и рухнул прямо в пасть огню. Ривай рванулся последний раз, и кольцо слетело с вырытого конца ствола. Победный рёв застыл у Жана в горле, и он покачнулся. В животе проснулась тошнота, перед глазами поплыло, он оскалился. Огонь медленно истощил его, но Жан был готов сражаться ещё и ещё, сколько потребуется… Ривай тащил его за шкирку через укромные лесные тропинки, подталкивая и направляя. Лапы Жана слушались через раз, хвост волочился по земле, как дохлая змея, усы висели. Из темноты впереди вынырнул Эрвин, мягко фыркнул, приветствуя Ривая. «Куда он залез?» «В огонь, куда ещё», — Ривай остановился, и Жан, больше не поддерживаемый им, упал на землю, как подкошенный. Эрвин осторожно подошёл, пригладил подпалённый мех языком, слегка потрепал по уху. Ривай зажмурился на луну и медленно обрёл человеческий облик. Стянул ошейник через голову, брезгливо отбросил, потёр ожоги на руках. Помедлив, провёл по боку Жана, вздымавшемуся быстро и часто, зарылся пальцами в мех, нагнулся, зарылся и лицом. — Глупыш, — пробормотал он, гладя спящего Жана по голове.