Инктоберные джинсы марки levi's

— Никакого с ними сладу! — жаловалась Петра, мчась по коридору. Она то пускалась совсем бегом, то подпрыгивала на ходу, и два белых какаду, один с синим хохолком, второй с зелёным, тоже подпрыгивали всем телом, лишь головы их не двигались ни на йоту. — Не выходят, и всё тут! — Зовите Ривая, — отозвался Смит, за которым Петра и пыталась успеть. Руки его занимала громко мяукающая помесь мей-куна и игуаны. Она цеплялась когтистыми лапами за широкие плечи и попеременно вертела головой во все стороны. — Что с ней? — спросила Петра, кивая на зверушку. — Колики, — вздохнул Смит, прикладываясь плечом к сканеру пропусков — носить пропуск на груди давно вышло из привычки — и распахивая собой дверь в пустующую операционную. — Фостер опять не досмотрел и накормил её маринованными огурцами. — Бездельник, — всплеснула руками Петра, ссаживая попугаев в специальный вольер. — Посмотри на них. Эрвин, высвобождающий себя из цепких когтей, только промычал нечто согласное. — Самый активный гибрид вида, секунду на месте не усидит, — Петра хлопала дверцами шкафчиков, доставая сыворотки и заполняя шприцы, — Прихожу: кукуют в уголке с блаженным видом и клювами не щёлкают. — Так? — поинтересовался Смит, замешивая сироп одной рукой. Во вторую намертво вцепился стонущий страдалец. — Флок им валерьянки насыпал! — возмущённо воскликнула Петра, подтягивая одного какаду за крыло. — Паскудник, — сквозь зубы проговорил Эрвин, пичкая больного сиропом. — Вышвырнуть его надо, как собаку, — проворчала Петра и, сделав попугаям укол, бросилась к телефону на стене. Набрала номер, прижала трубку к уху и нетерпеливо застучала ногтями по стене, — Реанимация? Это я, операционная три-три-два-девять. Дайте Ривая. Ривай? Спасай, без тебя никак. У сто четвёртого вольера профилактика, а они уколов, как огня… Да, была. Да, да, пыталась, да… Нет, всё равно не идут… Выручай, миленький, ну ни в какую… Да… Ну, некоторых привили, Ханджи помогла, а потом её на срочный вызов забрали, там их совсем чуть-чуть осталось… Да, трое или четверо, но самые упёртые… Да? Спасибо тебе огромное!

***

Потолок вольера откинулся, в него заглянул человек, и Жан, почуяв ненавистный запах белого халата, свернулся в клубок и зашипел, раздувая перья. — Ну и чего, — раздалось над ним, и человек сложил руки на краю. — Чего бунтуешь? Жан приостановился, принюхался. Это был Ривай. Риваю можно доверять, Ривай кормил его рыбой, гладил по хохолку и давал ласковые имена, вроде «паскудник» или «шельмец». Хотя имя у Жана было совсем другое, он не возражал против таких прозвищ. Они ему даже нравились. — Ну? Чего ты? — Ривай протянул ладонь, Жан сунулся мордой, обнюхал. Рыбы не было, но он на это и не рассчитывал. Ривай несильно сжал и потаскал его за клюв. Высвободившись, Жан поставил переднюю лапу на руку и облизнулся. Ладно, на Ривая он никогда не злился. — Иди сюда, — о, эту команду Жан знал прекрасно. Он завозился, закружился на месте, задрав голову, пока Ривай, нагнувшись, брал его на руки. Жан упёрся лапами ему в грудь, снова облизнулся, показывая, как он рад, принюхался, полез клювом к уху. Ривай позволял ему возиться в руках, как угодно, и Жан это безусловно ценил. Флок, к примеру, никогда не давал ему даже устроиться поудобнее, зажимал лапы и как-то неловко гладил по голове. Жану это не нравилось. — Не бунтуй, — произнёс Ривай и пошёл куда-то с ним на руках. Жан немножко похлопал крыльями. Ему было интересно и совсем не страшно. А вот когда открылась дверь в комнату, откуда пахло лекарствами и прочими лечебными приборами, Жан заволновался, если не сказать запаниковал. Резкий дух ударил ему в нос, и издав предупреждающее шипение, он выпустил когти. — Ну-ну, — недовольно сказал Ривай, в плечо которого эти когти и ушли. — Принёс своего орланчика? — Эрвин, сидя за белым столом, на котором не было ничего, кроме простыни, ссадил в вольер рядом с собой нервно дрыгающего ногами и ушами кролика. Орланчик — это он. Это было одно из имён, которое ему давал Эрвин. Жан запаниковал пуще прежнего, вывернулся из рук Ривая, забрался ему на плечо и свернулся в пернатый комок, поджав под себя все четыре конечности. — А говорят, грифоны не нервные, — проворчал Ривай, снимая паникующего пациента с плеча. — Ещё какие, — Эрвин подозрительно чем-то зашуршал и вынул на свет самое зверское орудие пыток, какое Жану доводилось видеть за всю свою короткую жизнь. Шприц. Он взвыл дурным голосом и ломанулся бы прочь из операционной, если бы крепкие пальцы Ривая не схватили его тут же, отрезая пути к побегу на начальной стадии. Жан истошно забил крыльями и завопил. Его уложили на стол и принялись успокаивать в три руки — четвёртую видно не было (Эрвин специально держал шприц пока не на виду), но Жан знал, знал! что в ней-то и кроется всё человеческое коварство, вся человеческая подлость! Стоит ему успокоиться и перестать брыкаться, как эта мерзость впустит в него своё тонкое жало, прячась за чьей-то рукой! Жан забился ещё энергичнее, решив дорого продать место, в которое его будут колоть. Он знал, что силы скоро иссякнут, что придётся делать передышку, что Эрвина не умолить, он всё равно его уколет, чтоб ему пусто было, но сдаться и покорно позволить всадить в себя эту ужасную штуку он не мог. Наконец трепыхания стали затихать, и ужас заполнил Жана с головы до когтей. Он уже не выл, не оглушительно вопил, а тихонько кряхтел, уворачиваясь от прикосновений. Его гладили, его перья ерошили, его успокаивали, но это лишь подливало масла в огонь и убеждало: сейчас будут колоть. Ривай осторожно погладил его по голове, Жан посмотрел на него и тихо заскулил, не требуя, а прося избавить его от пытки. И в этот самый момент он почувствовал иглу. Пережитое превратило Жана в всхлипывающий комок оголённых нервов, он обмяк, свесив крылья, и единственное, что мог — тоненько подвывать себе под клюв, горестно жмурясь. Ривай взял его на руки и гладил уже без задней мысли, он шептал ему, какой Жан молодец, всё позади, следующая профилактика нескоро, и ещё много-много чего, а Жан клал ему голову на плечо и тёрся. Вернувшись в вольер, Жан долго ещё вертелся на одном месте и любя кусал Ривая за пальцы.