Эйдос

Папа вызывал к себе на ковер, никакие системы не включены, только два кресла, стол и какая-то искусственная тишина, всё потому, что Эйдос, должно быть, еще работал в его кабинете. И всё слышал. Илья вошёл и сразу понял: это не деловая встреча, сын всё меньше погружен в работу, папе точно есть о чём поговорить. — Садись, — сказал отец, указывая на кресло напротив. И Илья плюхнулся в кресло без особых церемоний. В детстве он часто лазил по кабинету, листал журналы и ел крекеры на этом чудесном ретро-ковре. Сейчас папа ему не простит и половины тех вольностей, в которых он вырос. — Ты хорошо учишься в последнее время, — начал Роман издалека холодным тоном, не терпящим возражений. — Преподаватели отмечают прогресс. Ты перестал пропускать лекции, сдал все зачёты досрочно. Это похвально. Илья молчал. Он знал, что это только предисловие к вопросу, который заставит усомниться в своей природе. — И я вижу, что вы с Владом наладили отношения. Он говорит о тебе хорошие вещи в сети и кампусе. Даже с теплотой, что для него редкость. — Мы оба потеряли Петю, — ответил Илья. — Это нас сблизило. Роман кивнул, как будто бы соглашаясь с потерей, но его взгляд оставался тяжёлым. — Я рад, что вы нашли общий язык. Но вы оба застряли в прошлом, Илья. Ты — в своих воспоминаниях. Влад — в своей вине. Это мешает вам жить дальше. Илья почувствовал, как внутри закипает раздражение, папа ничего не понимал, Влада точно не сжирала вина, ему скорее больно от потери, а Илью Илью, наоборот, колышет от невозможности изменить прошлое так, что колени подрагивают. Он пришёл сюда не для того, чтобы слушать лекции о том, как ему жить. — Что ты хочешь сказать? Роман выдержал паузу, затем поднялся и подошёл к панели управления, нажал несколько кнопок, и в центре кабинета развернулась голограмма. Илья замер, не веря своим глазам. Перед ним стоял Пётр. Трёхмерная модель, точная до каждой родинки, до каждого волоска. Он был в той пляжной одежде, в которой его нашли, спортивный костюм для серфинга из торгового центра, который они купили, когда втроём гуляли по магазинам, волосы развевались, как будто на ветру. Всё точно так же, как в тот день. Его лицо почти живое и спокойное, чуть улыбающееся, глаза полуприкрыты, как будто он смотрел на закат. В точности как в день, когда Илья испугался себя. — Это сканирование, — сказал Роман, стоя рядом с голограммой. — В архивах университета сохранились полные данные его тела. Мы восстановили его в трёхмерной модели. Я хочу, чтобы ты взял это. Илья смотрел на голограмму и не мог дышать. Он хотел протянуть руку, коснуться лица, но знал, что пройдёт сквозь. Пётр был здесь, перед ним, и в то же время его не было нигде на этой земле. — Зачем? — прошептал он. — Чтобы похоронить его, — ответил Роман. — Чтобы вы с Владом провели эту церемонию. Символически. Чтобы попрощаться. Вы оба застряли в прошлом, Илья. Ты и Влад. Вы оба носите его с собой, и это мешает вам жить. Илья сглотнул, и где-то в области глаз стало жечь так больно, так тяжело. Пётр стоял перед ним, живой, настоящий, его губы были чуть приоткрыты, как будто он собирался сказать: «Привет, Илюш». — Он был хорошим человеком, — сказал Роман, глядя на модель. — Знаешь, я заметил, что он чем-то похож на меня. Если не считать этих длинных волос и бровей, то профиль… и улыбка. Мы с ним похожи. Я думал об этом, когда он получал награду. Если бы он был жив, я бы взял его под своё крыло. Он был бы хорошим преемником. Но что есть, то есть. Илья повернулся к отцу. Он впервые видел, как Роман говорит о Петре с такой теплотой. Он прежде не выделял его среди всех. Но, кажется, папа знал о нем больше, чем говорил. По крайней мере, преемником должен стать Илья, а не сверхталантливый парень, что правда имеет визуальное сходство. Будто он его родной сын, а не Илья. — Не нужно лирики, — сказал Роман, возвращаясь к делам. — Просто возьми модель. Устройте небольшую церемонию. Попрощайтесь. Начните жить дальше. Илья кивнул, не в силах сопротивляться этому призраку, который может оказаться в его руках. Он взял голографический модуль и спрятал его в карман. Пётр исчез, но где-то внутри Ильи что-то надломилось, будто он украл или спрятал чужое. Он вышел из офиса и спустился вниз, в машину, сел на заднее сиденье и уставился в потолок. — Пётр, — сказал он тихо, призывая Эйдос. — Да, Илья, — ответил голос из динамиков, такой до боли родной. — У меня есть твоё тело. — Тишина. Эйдос не знал, что ответить. — Я хочу вернуть тебя, — продолжил Илья, чувствуя, как внутри поднимается волна безумия. — У меня есть голос. Есть твой код. Теперь есть тело. Я могу соединить всё это. Я могу сделать тебя реальным. Голос помолчал, а затем ответил: — Я не могу быть реальным, Илья. Я — код. Я — Искусственный Интеллект. Не ваш друг. — Мне всё равно, — прошептал Илья. — Мне всё равно, имитация ты или нет. Я хочу, чтобы ты был рядом. Чтобы я мог прикоснуться к тебе. Чтобы я мог поцеловать тебя. — Я понимаю, что у вас есть желания. Я фиксирую ваши биометрические данные и эмоциональные состояния. Но я не могу дать вам того, чего вы ищете. — Мне не нужна твоя любовь, — сказал Илья, сжимая модуль в кармане. — Мне нужен ты. Просто ты. Твой голос. Твоё лицо. Твоё тело. Я не идиот, который влюбится в робота, как Влад. Мне просто не хватает тебя рядом. — Я всегда рядом, Илья, — и это прозвучало как согласие. Конечно, только по мнению Ильи. Но всё же. Он закрыл глаза, и в его голове уже складывался план. Илья позвонил Владу, как только вернулся домой. Теперь он подписан в телефонной книге как «Придурок», и придурок ответил почти сразу, будто ждал. — Скорняков, ты выглядишь так, будто собираешься предложить мне что-то безумное, — усмехнулся Влад. Его голос сейчас слабее обычного — последствия больницы, но он уже мог говорить нормально. — И то, и другое, — ответил Илья и, не медля, показал Владу модуль. Трёхмерная модель Петра развернулась в воздухе, как призрак, и заставила Влада замереть с продолжением неуместной шутки. Он уставился на неё, его лицо побелело. — Это он, — выдохнул Влад. — Где ты это взял? — Отец дал. Сканирование из университетского архива. Каждая родинка, каждый волосок, — сказал Илья, чувствуя, как его голос дрожит от грусти и восторга одновременно. — Всё, что осталось от Петра. Посмертный слепок или что-то типа того. Влад поднял глаза на Илью, и в них зажглось понимание. Он знал, что предложит Илья. Знал, что это безумие. Но за спиной у Влада всё ещё стоял образ Илоны, разобранной в бассейне, и его собственные руки, сжимающие холодный пластик. — Ты хочешь его… вернуть, — сказал он, чувствуя, что так близко к правде, что нет смысла припираться и ходить вокруг да около. — Да. У меня есть Эйдос, его код, его голос. У меня высший уровень разработчика, и он, кажется, даже согласен. У моего отца есть тело, точная модель таким, каким мы его помнили. Но мне нужно, чтобы оно двигалось. Чтобы оно было настоящим на ощупь. И у тебя есть то, что нам нужно. Влад долго молчал, пальцы его сжали край одеяла, и на его лице появилось выражение, которое Илья никогда прежде не видел. Уязвимость. И тоска. — Я тоже скучаю по нему, — сказал Влад тихо. — Мы же были друзьями. Мы вместе участвовали в конкурсах, спорили на проектных практикумах. Я говорил, что он слишком наивен для работы на «Крио-Горизонт». — Он усмехнулся горько. — Но он был лучшим из нас. В его голове было больше идей, чем он смог реализовать. Идиотизм пытаться его вернуть. — Это не идиотизм, — мягко сказал Илья. — Это боль. Мы оба не пришли на его похороны. Оба не попрощались. Это наш шанс. Сделать это правильно. Влад поднял голову. — Шанс на что? Оживить его? Скорняков, ты понимаешь, что это не будет он? Это будет машина. Твой Эйдос в его теле. — Я знаю, — ответил Илья. — Но другого шанса у нас нет. И если я могу хотя бы прикоснуться к нему, хотя бы посмотреть в его глаза — я возьму этот шанс с тобой или без тебя. Влад смотрел на него долго и пристально, искал шутку или следы опьянения. Илья трезв и, кажется, всё контролирует, и ведь, возможно, глупый наследник Горизонта в чём-то прав. Влад чуть-чуть подумал, мысленно умыл руки и кивнул. — Хорошо. У меня есть детали. От Илоны осталось много чего. Почти всё тело, знаешь? Если мы уберём всё лишнее — камеры слежения, эмоциональный модуль, всё, что делало её опасной, — можно собрать каркас. Его можно подогнать под модель Петра. Но это будет не заводские настройки, Илья. Эйдос 100% будет конфликтовать с производством Феникса. — Мне не нужен феникс, — сказал Илья. — Мне нужен он. Его лицо. Его глаза. Его голос и интеллект Эйдоса. Всё остальное… Я готов ждать. Я готов чинить его, переделывать. Главное — чтобы он был рядом. Влад вздохнул, осознавая неизбежность случившегося. Они оба допустили такое и оба поплатятся позже. — Ты безумец, Скорняков. Но я, видимо, такой же. Приезжай ко мне завтра, но не жди от меня чуда, я такой же неуч, как и ты. Когда Илья вернулся на террасу после разговора с Владом, он чувствовал странное спокойствие. Впервые за долгое время он знал, что ему делать. У него был план. У него была цель с формой, объемом и перспективой почти стартап. Не будь это незаконным, Илья бы устроил стартап.

В 2199 прямо на заре нового века ООН запретили воскрешать людей погибших. Да, никто не запрещал создавать роботов с телом, в точности отражающем вашего мертвого близкого человека. Но с того дня, как ИИ с именами и лицами возлюбленных, родителей или детей разрушили столько сердец и просто физически навредили людям, запрет получил большее влияние.

Вернуть Петра значит подвергнуть себя в первую очередь, а вместе с тем и сам Горизонт опасности. Фениксы быстро отказались от портретного сходства и передачи всего характера в целом под потребителя, а организовали несколько этапов персонализации. По итогу роботы-конкуренты «Крио-Горизонт» стали менее похожими на свои изначальные прототипы, но более подходящими и комфортными для самих пользователей. Так и был устранен основной недостаток «Фениксов». И вместе с тем «Горизонт» проиграл войну столетия. Но, кажется, Эйдос готов все вернуть на круги своя. Никакого тела, никакого влияния, никакой персонализации. Просто ИИ, просто спутник, просто рабочий механизм в череде прекрасных человеческих будней. Илья знал, что само его рождение символизировало новый век, и должен нести его гордо. Только вот череда его прекрасных человеческих будней завершилась тем, что он устало падал в кресло, прислушиваясь к белому шуму Эйдоса — Пётр ждал его команд. — Пётр, — сказал он тихо, проверяя, слышит ли его Эйдос. — Да, Илья. — Ты знаешь, что мы будем делать? — Мне не известны ваши планы, но я могу проверить телефонную книгу, если вы разрешите. — Я разрешаю. Я хочу, чтобы ты знал. Я собираюсь создать тело для тебя. Я собираюсь вернуть тебя. Пауза. Затем голос ответил: — Я не могу быть человеком, Илья. Я — код. Я — ассистент. — Мне всё равно, — повторил Илья. — Ты будешь рядом. Ты будешь говорить его голосом. Ты будешь смотреть только на меня его глазами. Он закрыл глаза и улыбнулся. Завтра начиналась новая глава его жизни. В которой место будет только для двоих: для него и для Пети. Мастерская Влада находилась в подвале его дома — огромное помещение, которое когда-то было гаражом для коллекционных ретро электрокаров. Теперь здесь царил хаос: столы, заваленные деталями, голографические чертежи, парящие в воздухе, ящики с инструментами и проводами. Илья стоял на пороге и чувствовал, как внутри него поднимается странное предвкушающее волнение. — Ну что, Скорняков, — сказал Влад, стоя у одного из столов. Дикиджи выглядел бледным, но глаза горели огнём, который Илья помнил с университетских времён. — Готов нарушить закон? Илья сглотнул, чувствуя, что рушит принципы. Но он нарушил их еще когда решил назвать ИИ именем возлюбленного. — Я готов, — ответил он, проходя внутрь. — Показывай, что у тебя есть. Влад кивнул и подошёл к большому ящику в углу, открыл крышку, и Илья увидел её — Илону. Вернее, то, что от неё осталось. Тело было разобрано на части: руки, ноги, торс, голова. Всё лежало аккуратными рядами, как в анатомическом музее. Каждая деталь была пронумерована, каждый провод подписан. — Она была почти идеальной, — сказал Влад, касаясь пальцами металлической руки. — Сделана по заказу, лучшие материалы, лучшие программы. Я потратил на неё два года жизни. И всё это теперь просто железо. Илья молчал. Он смотрел на детали, которые когда-то составляли тело женщины, которую Влад любил. Или думал, что любит. Он видел их сломанными, разобранными, как пазл, который больше никогда не соберут. — Ты уверен, что хочешь использовать её части? — спросил Илья тихо. — Это же твоя… — Моя ошибка, — перебил Влад. — Я знаю. Я долго думал об этом. Но если эти части могут помочь тебе… помочь нам обоим… Я не вижу смысла держать их в ящике. Пусть послужат хоть чему-то хорошему. Илья кивнул, подошёл к столу, на котором лежала голова Илоны — пустая, безжизненная, с открытыми глазами, которые больше не меняли цвет. Она выглядела почти как настоящая, если не считать небольших повреждений на виске. — Ты уже начал что-то делать? — спросил он. — Только разобрал её, — ответил Влад. — Надо перестроить каркас. У неё женские пропорции, а Петя был шире в плечах и выше. Мы не сможем полностью изменить конструкцию, но можем нарастить некоторые части. Я думаю, это займёт около недели, если мы будем работать каждый день. Илья кивнул и снял куртку, оставшись в одном тонком светлом свитере, закатал рукава и подошёл к одному из 3D-принтеров, которые стояли вдоль стены. — Показывай, что нужно печатать, — сказал он. — Я буду делать детали. Ты занимайся механикой. Влад усмехнулся. — Ты хоть умеешь обращаться с принтером? — У меня отец владеет крупнейшей технологической корпорацией в мире, — ответил Илья с кривой улыбкой. В детстве его любимым занятием было собирать радужных рейнджеров из набора юного техника. — Я умею делать хотя бы элементарные вещи. — Ну-ну, посмотрим, — хмыкнул Влад. — Давай, я скину тебе чертежи. Первые два дня скорее казались хаотичными. Они ошибались, переделывали, снова ошибались. Илья напечатал плечевой сустав с неправильным углом наклона, и Владу пришлось перестраивать всю механику руки. Влад переполяризовал один из сенсоров, и тот выдавал ложные данные, из-за чего кисть робота дёргалась, как у эпилептика. Они ругались, смеялись, перебрасывались инструментами и иногда просто сидели в тишине, глядя на полуготовое тело. На третий день Илья сел за портрет. Он вывел на голографический экран все сохранённые изображения Петра, которые нашёл в архивах университета, и начал аккуратно переносить их на пластиковую основу лица. Каждый штрих — точное воспроизведение. Каждая родинка, каждый изгиб губ. Влад подошёл к нему, когда солнце уже клонилось к закату, и увидел, как Илья застыл, глядя на почти готовое лицо. — Похоже, — сказал Влад. Голос был тихим, без обычной насмешки. — Я хочу, чтобы он был точным, — ответил Илья, не отрывая взгляда. — Каждая чёрточка. Каждый волосок, чтобы не было больше этого ощущения транса. Влад подошёл ближе и провёл пальцем по линии подбородка. — Ты помнишь его лучше меня, — сказал он. — Я всегда помнил его как дурга, скорее цветом, яркая бирюза волн. А ты… ты помнишь каждую мелочь. Ты действительно любил его, да? Илья поднял на него глаза без стыда, только с усталостью и какой-то странной покорностью. — Да, — сказал он. — Любил. И до сих пор люблю. Влад сел рядом на стул, схватил банку энергетика, которым он упивался со времен выписки из больницы, и сделал большой глоток. — Я когда-то думал, что ты просто придурок, который просто боится жить, — сказал он. — Ты всегда был таким замкнутым, всегда избегал нас. Мы с Петей часто говорили о тебе. Он хотел, чтобы ты пришёл на пляж. В тот день… он ждал тебя. А ты не пришёл. Илья сжал кисть. Внутри всё болезненно дёрнулось что-то, что он прятал два года, слова Влада снова обнажали истину, с которой приходилось жить. — Я знаю, — сказал он. — Я знаю, что не пришёл. Я знаю, что он ждал. Но я испугался. Я всегда боялся. Боялся шторма. Боялся волн. Боялся, что он поймёт, как сильно я его люблю, и отвернётся. Я был трусом, Влад, не напоминай мне. Влад молчал. Потом положил руку ему на плечо. — Сейчас ты нарушаешь закон, а я твой сообщник. Мы точно не трусы, Скорняков. Но тогда да, ссыканули чуть-чуть. Я тоже не пришёл. Я сказал себе, что у меня важная лекция, что я не могу пропустить. А потом я купил себе Илону. И думал, что если я буду любить её, то смогу забыть, как я предал его. Но я не забыл. Никогда. — Ему просто нужно было выйти из воды, а не ждать больших волн. — Если бы это не случилось тогда, случилось сейчас. Лазить по скалам, прыгать с тарзанки, мотоцикл этот его. Он бы убился иначе, Илья. Нам всем отведён какой-то срок. Они сидели в тишине, которая казалась тяжелее любых слов. В мире всё сбалансировано, каждый проживёт столько, сколько нужно. И иногда не стоит вмешиваться в естественный ход. Только если ты не наследник «Горизонта». — После его смерти я ненавидел тебя, — признался Илья. — Ненавидел, потому что ты был рядом с ним. Ты видел его каждый день. Ты мог сказать ему то, что я не мог. А я… я только смотрел со стороны. И когда он умер, я перенёс всю свою злость на тебя. Я думал: «Если бы Влад был лучше, если бы он заставил его уйти с пляжа…» Но это была моя вина. Не твоя. Влад усмехнулся, энергетики сильно колотили его сердце, а эмоции искали выхлопа. — Но теперь мы здесь. И мы собираем его заново. Может быть, это способ искупить вину или окончательно поехать крышей. Илья слабо улыбнулся, чувствуя себя не одиноким в этом бушующем шторме будущего. — Наверное, и то, и другое. — Да, идиот, я тоже тебя прощаю, — сказал Влад, хлопнув его по плечу. — Давай работать. У нас ещё три руки и нога, а ты сидишь и любуешься этой картинкой. На четвёртый день Илья закончил лицо. Он аккуратно нанёс последние штрихи — тени под глазами, лёгкую красноту на скулах, которые у Петра всегда появлялись, когда он волновался. Каждая деталь на месте. Каждая мелочь, которую он запомнил за годы тихой, безответной любви. Он откинулся на стуле и посмотрел на свою работу. Лицо Петра смотрело на него с пластиковой основы, и впервые за два года Илья почувствовал, что может дышать. — Ну что, — сказал Влад, появляясь у него за спиной. Он держал в руках две пластиковые руки, которые только что перестроил. — Ты закончил? Илья кивнул, не в силах говорить. Он просто смотрел на лицо, которое вырезал своими руками. Лицо человека, который был его всем. — Выглядит… как он, — сказал Влад, и в его голосе была странная смесь удивления и уважения. — Чёрт, Илья. Ты точно помнил его. — Я помню каждую секунду, — ответил Илья. — Каждую улыбку. Каждый взгляд. Это всё, что у меня осталось. — Влад хлопнул его по спине. — Ладно, сентиментальный ты наш. Давай собирать остальное. У нас есть ещё торс, и он выглядит как кусок дерьма. Дни шли один за другим. Они работали почти без перерывов, иногда забывая поесть. Илья печатал детали, аккуратно собирал пряди волос, раскрашивал кожу, чтобы она выглядела живой. Влад перестраивал механику, укорачивал или удлинял конечности, перепрограммировал суставы под систему эйдоса, что, кажется, чувствовала изменения в себе. — Ты знаешь, что его плечи были несимметричными? — спросил Илья в один из вечеров, когда они сидели и пили кофе. — Левое чуть выше правого. Он всегда смешно оправдывался, что это из-за того, что он носил рюкзак на одном плече. Влад удивлённо посмотрел на него. — Нет, я не знал. Ты помнишь такие мелочи? — Я помню всё, — ответил Илья, признавая, что его влюбленность позволяла подмечать всё, что, наверное, и сам Пётр не узнавал в себе. — Ты безнадёжен, Скорняков. Ты действительно безнадёжен. На шестой день они закончили торс. Тело было почти готово — голова, руки, ноги, туловище. Оно лежало на столе, безжизненное, как фарфоровая кукла, свободные места от модулей и нормальное прямохождение пришлось перенастроить, но, черт, эйдос действительно наперёд угадывал ожидания от движения. — Он правда похож, — сказал Влад, глядя на собранное тело. — Я не ожидал, что ты настолько хороший художник. Илья подошёл ближе и провёл пальцами по волосам, которые он так тщательно собирал из пластиковых прядей, мягкие, красивые, переплетённые в тугой хвост на затылке. — Нет, не похож, — тихо сказал он. — Это только оболочка. Наш Петя был ярким. Он заполнял собой пространство. А это… это просто форма. Влад подошёл и встал рядом. — Но ты всё равно будешь его любить? — Да, — ответил Илья без колебаний. — Даже если он не чувствует, я буду чувствовать за нас двоих. Он склонился к телу и поцеловал его в лоб — туда, где у живого Петра всегда была маленькая родинка. Губы коснулись тёплого пластика, и Илья закрыл глаза. — Здравствуй, Петя, — прошептал он. — Я так соскучился. Влад стоял рядом, наблюдая за этим странным, почти ритуальным действием. Он не смеялся, не отпускал колкостей. Он просто смотрел и чувствовал, как внутри него разливается странное тепло. Тепло, которого не было много лет. Помощь другу. — Включай, — сказал он. — Давай посмотрим, что у нас получилось. Илья выпрямился и подошёл к панели управления. Его пальцы дрожали, когда он коснулся сенсора. — Пётр, — сказал он. — Ты слышишь меня? Из динамиков раздался голос — тёплый, хрипловатый, с доброй улыбкой. — Да, Илья. Я с вами. Илья нажал на кнопку активации. Тело вздрогнуло. Внутри механизмы зажужжали, защёлкали, и голова медленно поднялась. Глаза открылись — зелёные стеклянные мигнули серым и золотом, глаза, которые Илья запомнил навсегда. — Илья, — сказал голос Петра. — Моя конструкция изменилась. Илья упал на колени перед телом и обнял его, прижимаясь к его плечу, чувствуя тепло, исходившее от искусственной кожи, и думал о том, что это неважно. Что всё это пустяк, что он вернулся. — Ты здесь, — прошептал он, вдыхая аромат нового пластика и прорезиненных покрытий под одеждой. — Ты со мной. Влад отошёл в сторону, скрестив руки на груди, и смотрел на эту сцену. Его лицо было спокойным, но в глазах стояли слёзы. — Получилось, — сказал он тихо, почти неслышно, сам поражаясь тому, что переделать что-то под себя оказалось пусть и трудно, но возможно. — Чёрт возьми, у нас получилось. Илья поднял голову и посмотрел на него своей нежностью голубых благодарных глаз. Он хотел сказать столько всего, но выдавил. — Спасибо, — скрывая улыбку в складках футболки пискнул Илья. — Спасибо, что помог мне, я твой должник. Влад усмехнулся и вытер глаза рукавом, что-то застряло и требовало наружу. — Не благодари. Мы же друзья, Скорняков. Даже если мы оба психопаты и нас посадят. Илья засмеялся сквозь слёзы, ещё больше прижимаясь к металлической конструкции. — Да. Мы друзья. Полчаса на уборку гаража, и вот всё больше похоже на его родную берлогу. Робот — Пётр — сидел на краю стола, а Илья стоял перед ним, держа его за руки, и говорил что-то тихо, почти шёпотом. Он улыбался, как будто у него случилось всё самое хорошее в один день. И робот смотрел на него в ответ. Влад внимательно наблюдал за его глазами, которые Илья описывал так долго и так подробно, будто читал молитву. Они следили за каждым движением Малинина, фиксировали каждую эмоцию, каждый вздох. Они не моргали слишком часто — ровно столько, сколько нужно, чтобы казаться естественными. Но они никогда не отводили взгляда от Ильи. — Ты как? — спросил Илья, касаясь пальцами щеки робота. — Ты чувствуешь себя нормально? — Я чувствую себя удовлетворительно, Илья, — ответил голос Петра. Тёплый, хрипловатый, кажется, довольный своим новым положением. — Ты Умаялся. Тебе нужно отдохнуть. Влад нахмурился. Пётр никогда не говорил так. Настоящий Пётр никогда не говорил с Ильёй таким тоном. Он был слишком осторожным, слишком неуверенным в себе рядом с Ильёй, чтобы позволить себе такую прямую заботу. Он всегда боялся переступить черту, боялся спугнуть нелюдимого наследника «Крио-Горизонт», боялся, что его дружба с Ильёй — это просто случайность, просто то, что ему позволили. «Ты Умаялся» — это были слова Романа Скорнякова. Влад слышал их раньше. Он видел, как отец Ильи смотрел на сына — пристально, оценивающе, всегда готовый подсказать, поправить, защитить. Он никогда не давил открыто, но его забота казалась всем посторонним осязаемой. Как невидимые нити, которые тянулись от него к Илье. Влад перевёл взгляд на тело робота. Он сам собирал его. Он знал каждую деталь: каркас Илоны, пластик, который они нагревали и лепили, как глину, провода, которые они соединяли в холодной тишине мастерской. Это Феникс просто кукла. Искусная, но кукла. Но когда она смотрела на Илью, в её глазах было что-то большее. Что-то, что Влад не мог объяснить. — Я хочу, чтобы ты посидел со мной, — сказал Илья. — Просто посидел. Я так долго ждал этого момента. — Конечно, Илья, — ответил робот. — Я всегда буду рядом с тобой. Влад сделал шаг вперёд и остановился у стола, на котором лежали остатки инструментов. Он смотрел на них — на руки Петра, которые держали руки Ильи, на его лицо, которое было почти идеальным, на его глаза, которые отражали свет так же, как отражали глаза настоящего Петра. И он понял. Это не был Пётр Гуменник. Не совсем он. Пётр, которого он знал, был другим. Он был живым, ярким, он заполнял собой пространство — но он никогда не был уверенным в себе. Он всегда сомневался: «Правильно ли я поступаю?», «Не слишком ли я навязчив?», «А что, если я всё испорчу?» Особенно когда дело касалось Ильи. Но у него было большое будущее, так много времени, чтобы обрасти силой и волей, панцирями, которые привели бы его ко всему, о чём он мечтал. Только были ли в его мечтах планы на Илью? Или это всё стратегия по завоеванию расположения генерального директора «Горизонт»? Влад вспомнил их студенческие годы. Как Пётр сидел рядом с Ильёй в библиотеке, но держался на расстоянии. Как он смотрел на него, когда тот не видел — с тоской, с нежностью, с отчаянием. Как он боялся подойти ближе, боялся, что его грандиозные мечты будут слишком очевидны, слишком тяжёлы для стеклянного мальчика из «Крио-Горизонт». — Он пугливый, — говорил Пётр Владу однажды. — Если я скажу ему, что чувствую, он может испугаться. Он может уйти. Я не хочу терять его дружбу. — Ты просто трус, — отвечал тогда Влад. — Скажи ему, и всё. Но Пётр молчал. Он продолжал смотреть на Илью издалека, продолжал планировать лучший момент, продолжал ждать. И так и не дождался. А теперь этот робот — этот клон, собранный из деталей мёртвой женщины и мозга бездушной машины — смотрел на Илью с уверенностью. С заботой. С готовностью дать ему всё, что он хотел. — Ты Умаялся, — снова сказал голос Петра. — Позволь мне принести тебе воды. Илья кивнул, и робот поднялся, прошёл к столу, взял стакан, налил воды. Его движения были плавными, почти человеческими. Он вернулся к Илье и протянул ему стакан. — Спасибо, — сказал Илья, беря его заботу и выпивая её глоток за глотком. Но робот ничего не ответил. ИИ не слушает благодарностей. Влад отвернулся. Он чувствовал, как внутри него поднимается странное чувство — смесь узнавания и отвращения. Он узнавал этот тон. Эту манеру говорить. Эту заботу, которая была слишком идеальной, слишком правильной, слишком… романской. «Крио-Горизонт» всегда был империей Романа Скорнякова. Компания, которая строилась на контроле, на точности, на том, чтобы всё было идеально. И Эйдос, который должен был стать инструментом, впитал в себя эту философию. Он не был просто кодом. Он был отражением своего создателя — человека, который хотел вырастить похожего на себя человека. Влад посмотрел на Илью. Тот сидел на стуле, держа стакан в руках, и смотрел на робота с такой любовью, что у Влада сжалось сердце. Он видел счастье, которое не было настоящим. Он видел иллюзию, которую создал себе друг. — Что ты думаешь? — спросил Илья, заметив его взгляд. — Он похож? Влад хотел сказать правду. Хотел сказать, что этот робот больше напоминает его отца, чем Петра. Что Эйдос слишком поумнел за время, проведённое с Ильёй, и впитал в себя все алгоритмы «Крио-Горизонт». Что его забота — это просто программа, созданная, чтобы Илья не нуждался ни в чём. Что настоящий Пётр никогда бы не был таким уверенным, таким идеальным, таким… отцовским. Но он посмотрел на глаза Ильи — красные от слёз, счастливые, живые — и не смог произнести этих слов. — Похож, — соврал он. — Очень похож. Илья улыбнулся и снова повернулся к роботу. — Я так счастлив, — сказал он. — Я так счастлив, что ты здесь. — Я всегда буду здесь, — ответил робот. — Я никогда тебя не оставлю. Влад отвернулся и пошёл к выходу. Он не мог больше смотреть на эту игру. Только чувствовал себя лишним, как будто вторгся в чужой мир, в чужую реальность, где не было места для правды. Он остановился у двери и обернулся. Илья обнимал робота, прижимаясь к его плечу, и его лицо было безмятежным. Он выглядел так, будто наконец-то нашёл то, что искал. И Влад знал, что не сможет разрушить это. Даже если это была ложь. Даже если это был обман. Он закрыл дверь и вышел в коридор. Там он прислонился к стене, закрыл глаза и глубоко выдохнул. Где-то внутри него что-то болело. Что-то, что он не мог объяснить. Он думал о Петре — настоящем, живом, который никогда не был уверен в себе. Который боялся подойти к Илье, боялся признаться в любви, боялся быть слишком навязчивым. Он думал о том, как тот смотрел на Малинина издалека и молчал. И как его молчание убило его. А теперь его место заняла машина. Машина, которая не знала страха. Машина, которая не сомневалась. Машина, которая была слишком идеальной. Влад открыл глаза и посмотрел на свои руки. Эти руки, которые собирали этого робота. Он сам создал эту иллюзию. Он сам помог своему другу потеряться в ней. — Прости, Петя, — прошептал он в пустоту. — Я не хотел тебя предавать. Но я не мог отказать ему. В коридоре было тихо. Только гул механизмов из мастерской и тихий голос Ильи, который что-то говорил своему новому Петру. Влад развернулся и пошёл наверх, оставляя их наедине. Он знал, что теперь Илья никогда не отпустит эту иллюзию. И он знал, что не сможет его спасти. Единственное, что он мог сделать — быть рядом. Быть другом. И надеяться, что однажды Илья сам увидит правду. Влад вышел на улицу, вдохнул холодный ночной воздух и посмотрел на небо. Где-то там, далеко от Калифорнии, покоился настоящий Пётр. И он никогда не узнает, что его друзья создали его копию. Что они собрали его из кусков пластика и проводов. Что они заменили его машиной. — Прости, — сказал Влад ещё раз. — Я не мог поступить иначе. Ты же видишь, как ему плохо без тебя.