Эйдос

Зеркало в кабинете Романа Скорнякова — истинная редкость, настоящее, с серебряной амальгамой, которую его дед привез из разрушающейся Европы ещё в двадцать втором веке. Оно помнило десятки примерок, сотни костюмов, тысячи отражений человека, который сохранял из последних сил семейную империю. Роман стоял перед ним и поправлял воротник белой рубашки старомодного костюма. Старомодным. Такой носил основатель «Горизонта» в двадцать первом веке, когда люди ещё не боялись казаться слишком официальными. Он купил его на аукционе за безумные деньги и перешил по своей фигуре, собираясь задать старую моду. Старые деньги, старые технологии, старый водитель для старой машины, в которой везут новатора старых идей. Роман повернулся, рассматривая себя в профиль. Седина на висках, прямая осанка, холодный взгляд. Он выглядел как человек из старой голливудской ленты, которую его мать любила смотреть по вечерам, и, должно быть, он себе нравился. Можно сказать, вне времени, не подчиняющийся моде, человек, который создаёт тренды на пепелище старой матушки Европы. Старой оказалась не только Европа. Возраст подкрался слишком быстро. Роман провёл пальцами по скуле, где появилась новая морщина, и усмехнулся. Пятьдесят два года. Он прожил половину века и каждый день чувствовал, как время уходит сквозь пальцы. Он все еще был сильным, здоровым, умным — но не вечным. Его отец прожил девяносто три. Дед — сто двадцать, благодаря новым технологиям. Но даже сто двадцать лет — не бесконечность. Ему еще столько предстоит сделать. И кажется, что еще пятидесяти лет не хватит, чтобы вернуть мир на круги своя. Иначе он сойдет с ума окончательно, и бедные австралийцы свалятся в космос. Роман отошёл от зеркала и направился к своему огромному красному столу. На нём стояла фотография в старой деревянной рамке. Маленький Илья, лет пяти, сидел на полу и обнимал двух пушистых котов, черного и сиамского… подарок Тани. Он смеялся — так, как давно не смеялся взрослый Илья. Открыто, беззаботно, с полным ртом молочных зубов. Роман взял фотографию в руки, провёл пальцем по стеклу. — Ты был счастливым, — сказал он в тишину кабинета. — Где все твое счастье, где жажда жить? Он знал ответ. Он потерял его тогда же, когда потерял мать. Когда Татьяна ушла, Илья изменился. Он стал замкнутым, тихим, испуганным, перестал доверять людям, перестал улыбаться. А Роман… Он ушёл в работу, пытаясь заполнить пустоту, которую оставила жена. Таким вот нелепым и понятным образом он потерял сына. Роман поставил фотографию обратно. Отец жил в том же городе, что и Илья. Они были в двадцати минутах езды друг от друга. Но виделись только по работе, и каждый раз — как два чужих человека. Роман задавал вопросы об учёбе, Илья отвечал коротко и сухо. Ни объятий, ни тёплых слов, будто тот ему враг… А потом Гуменник появился и пропал, как вспышка надежды на нормальность. И ведь во всем виноват этот умный не по годам мальчишка. Лидер целой корпорации, создатель отрасли деловых ИИ, гений управления оказался беспомощным перед ребенком, прижимающим к себе всё теплое и спокойное, что преподносит ему жизнь. Роман подошёл к панели управления и вывел голограмму текста лекции. Сегодня он будет выступать перед студентами университета Калифорнии. Тема: «Будущее технологий: возвращение к человечности». Он хотел изменить мышление молодёжи, показать им, что ИИ — это просто инструмент, а не замена любви. Он хотел вдохновить их на то, чтобы они искали тепло в людях, а не в машинах. Но если честно, он организовывал эту лекцию ради одного человека. Илья. Роман не видел сына уже три недели. Тот отказывался от встреч, ссылался на учёбу, на проекты, на усталость. Он знал, что Илья врёт. Но он не мог заставить его прийти. Поэтому он создал это мероприятие — большое, публичное, престижное. И он знал, что Илья не сможет пропустить лекцию отца, если она будет официальной. Роман ещё раз посмотрел на фотографию. На маленького Илью с котами. — Я хочу тебя видеть, — сказал он в пустоту. — Я хочу просто поговорить с тобой, неужели это так сложно? Он тяжело выдохнул и снова посмотрел в зеркало. Костюм сидел идеально. Он выглядел сильным, уверенным, почти бессмертным. Но внутри него жил старик, который боялся, что его продолжение, надежда «Горизонта» уходит навсегда. Роман взял со стола портфель и вышел из кабинета. В коридоре его встретил ассистент — молодой парень, который всегда держался на почтительном расстоянии. — Машина ждёт, Роман Александрович, — сказал он. — Университет собрал четыреста студентов. Кажется, все места будут плотно заняты. — Хорошо, — ответил Роман. — Пусть ждут. — Он вышел из офиса и остановился у лифта. Внутри же боролись два человека: один — великий бизнесмен, который должен был вдохновить молодёжь; второй — отец, который хотел просто увидеть сына. — Ты сможешь, — сказал он себе вслух, глядя на закрывающиеся двери. — Это долг. Но внутри он знал: когда он увидит Илью в зале, все его слова исчезнут. Останется только желание подойти к нему, обнять его, сказать то, что он никогда не говорил, попросить прощение и, возможно, признаться в своей беспомощности. В машине, как всегда, тихо. Роман сидел на заднем сиденье, поправляя манжеты рубашки, и смотрел на проплывающий за окном город. Калифорнийское утро, казалось бы, солнечнее некуда, но внутри смотрящего царила странная тяжесть — смесь предвкушения и тревоги. — Эйдос, — сказал он в пустоту салона. — Сводка по университету. Кто зарегистрирован на мою лекцию? Голос из динамиков — ровный, безличный, официальный — ответил мгновенно: — Зарегистрировано четыреста двадцать три студента. Тридцать семь преподавателей. Двенадцать представителей прессы. Из списка приглашённых гостей: Скорняков Илья Романович не зарегистрирован. Согласно системе, он не посещал занятия в течение пяти дней. Вероятность его присутствия на вашей лекции — менее трёх процентов. Роман замер. Его пальцы перестали поправлять манжету. — Что? — переспросил он, хотя слышал чётко. — Илья Романович не посещал занятия пять дней. Его последняя отметка в системе — три дня назад, в электронной библиотеке. В настоящее время его местоположение определяется как домовая зона. Также отмечено, что Владислав Дикиджи не появлялся на своих занятиях последние шесть дней, хотя он находится на больничном, но его личный курс, который он высоко ценит, остаётся без его посещения. Это отклонение от его обычного поведения. «Поезжай к нему. Сейчас. Это важнее любой лекции». «Ты не можешь отменить выступление. Это подорвёт репутацию. Ты нужен этим студентам. Они пришли ради тебя». — Он не придёт, — сказал Роман вслух, скорее самому себе. — Он избегает меня. — Я не могу подтвердить или опровергнуть мотивацию вашего сына, — ответил Эйдос. — Но данные указывают на низкую вероятность его присутствия. Роман закрыл глаза. Он представил Илью — сидящего в своей вилле, смотрящего на океан, избегающего мира. Или, что ещё хуже, сидящего с Владом и… наверное, накурившегося какой-то дряни с этим безалаберным, пусть и по-своему сознательным тусовщиком. — Едем в университет, — сказал он резко, почти грубо. — Маршрут подтверждён, — ответил Эйдос. Роман посмотрел в окно. Солнце слепило глаза, и он прищурился. Он думал о том, что, наверное, это неправильно. Что он должен был быть с сыном. Что принципы компании не должны стоять выше семьи, но «Горизонт» ведь диктовал не так много правил. 1. Безопасность и предсказуемость выше эмпатии. 2. Человеческие отношения не могут быть симулированы. 3. Инновации должны улучшать жизнь, а не подменять её. 4. Ответственность перед обществом за каждое технологическое решение. 5. Возвращение к истокам. И нет возвращения лучше, чем поучение молодежи. Главный лекторий — огромный амфитеатр, построенный в стиле неоклассицизма, забит под завязку: студенты сидели на каждом ярусе, некоторые стояли в проходах. Пресса заполнила первые ряды, сверкая объективами камер и голографическими рекордерами. Воздух гудел от ожидания важного из лекторов. Роман вошёл в зал через боковую дверь. Ассистент тут же подскочил к нему. — Роман Александрович, всё готово. Ваш микрофон настроен, презентация загружена. Мы ждём только вас. Роман кивнул, но его взгляд скользнул по залу. Он искал одно лицо. Одно единственное светлое, совсем не похожее на него самого лицо. — Мой сын здесь? — спросил он прямо. Без предисловий. Ассистент замялся. Он явно знал, что ответ вызовет раздражение. — Илья Романович… э-э… не появлялся в университете последние дни. Мы отправили ему приглашение лично, но ответа не получили. Роман сжал челюсти. Внутри него поднялась волна гнева на себя. На собственную беспомощность и слабость. — Свободен, — сказал он коротко. Ассистент исчез, растворился в толпе ждущих слов людей. Только людей. Ни одного андроида, прибежавшего учиться по указке бездетных родителей. Только живые мальчики и девочки, что будут продолжать дело человечества.

Вечной эры человеческого величия.

Роман постоял несколько секунд, собираясь с мыслями. Потом он выпрямился, поправил пиджак и шагнул на сцену. Зал взорвался аплодисментами. Пресса защёлкала камерами. Студенты встали — многие из них мечтали работать в «Нью-Горизонт», и сам Роман Скорняков был для них божеством, что построит их будущее. Он подошёл к трибуне, улыбнулся широко и уверенно. — Доброе утро, — сказал он, и его голос разнёсся по залу, усиленный сотнями микрофонов. — Спасибо, что пришли. Я знаю, что многие из вас пропустили завтрак или сон ради этой встречи. Я постараюсь быть кратким, но полезным. Или долгим, но вдохновляющим. Как вам больше нравится? Зал засмеялся. Роман видел горящие глаза студентов, их надежду, их готовность учиться. Они были хорошими. Умными. Но он не видел среди них того, кого хотел. — Сегодня я хочу поговорить о вещах, о которых не принято говорить на лекциях. О том, как технологии изменили нас. О том, как мы потеряли себя, ища замену в машинах. Он говорил, и его голос был твёрдым, уверенным. Он цитировал древние исследования, рассказывал о катастрофах очеловеченных ИИ, о том, как «Фениксы» уничтожали семьи. Он был остроумным, харизматичным, почти молодым. Пресса записывала каждое слово. Но внутри билась тревога. Он думал о том, что его сын дома. Один. Или с Владом. Или с кем-то ещё. Он не знал. Он не знал, что происходит в жизни Ильи. Он потерял его так же, как потерял Татьяну. И теперь он стоял здесь, перед сотнями чужих людей, и говорил им о том, как важно быть рядом с близкими. Горькая ирония… Кажется, в принципы «Горизонта» стоит добавить шестой пункт. 6. Семья и живые люди — высшая ценность. — Мы должны вернуть технологии на их место, — говорил он. — ИИ — это инструмент. Это не замена любви. Вы не можете купить счастье в магазине приложений. Вы не можете запрограммировать чувства. Наша миссия — освободить время людей для живого общения, а не заменить его машинами. Он видел, как студенты кивают, как они записывают его слова. Некоторые плакали — его речь задевала что-то глубокое в них. Он был хорошим оратором, но главное не то, как он говорил, а то, что он говорил. Вещи, принесенные через века, так и не нашедшие форму. Мысли метались по лицам умных парней и каждый раз стукались в воспоминания о Петре Гуменнике. Он думал о том, что если бы Пётр был здесь, он бы поступил иначе. Гуменник бы прочитал за него все слова, пока Роман проведет время с сыном. Потому что он написал их для презентации Эйдоса. У Романа появилось бы время. Хотя если бы лектором выступал Гуменник, Илья вместе с повесой Дикиджи сидели бы в первом ряду. Роман сжал трибуну пальцами. Он думал о том, что Пётр был похож на него — и одновременно совсем другим. В нём оставалось то, что Скорняков потерял много лет назад. Человечность. Способность выбирать людей, а не долги корпорации, которые давно нуждались в пополнении списка принципов. — Мы должны строить мир, в котором люди нужны друг другу, — продолжал он, но его голос дрогнул. — Мир, где вы не будете бояться быть одинокими. Где вы сможете доверять живым людям, а не своим экранам. Он замолчал на мгновение, глядя в зал. Четыреста двадцать три студента. Сотни глаз, смотрящих на него с надеждой. И ни одного, который был бы ему дороже всех. — Сегодня я хочу попросить вас об одной вещи, — сказал он, и его голос стал тише. — Когда вы уйдёте отсюда, позвоните кому-то, кого любите. Скажите им, что они важны. Не ждите идеального момента. Он не наступит. Он посмотрел на первые ряды, где сидела пресса. Объективы камер смотрели на него, как глаза роботов. И он вдруг понял: он говорит эти слова не для студентов. Он говорит их для себя. Он говорит их Илье, которого нет в этом зале. — Спасибо за внимание, — сказал он, и его голос был ровным, как у машины. Амфитеатр взорвался аплодисментами. Но Роман смотрел на пустое место в третьем ряду — то, которое он зарезервировал для сына. И чувствовал, как внутри него что-то обрывается. Он думал о Петре Гуменнике, который был бы здесь. Который не побоялся бы быть слабым. Который поставил бы Илью выше собственной репутации и смотрел бы ему в глаза, проговаривая каждое слово, посланное в мир, и Илья бы послушал его. Потому что в «Горизонте» еще пока не появилось принципа любви к людям. К человеку. И эту любовь должен был принести Петр Гуменник. Или принесет тот, кого он, кажется, так сильно любил. Наследник «Горизонта». Роман отступил от трибуны и пошёл за кулисы. Погружаясь в темноту и останавливаясь, он прислонился спиной к стене и закрыл глаза. Сердце билось слишком часто. — Где ты, Илья? — прошептал он. — Что ты делаешь? Ответа не было. Только гул голосов из лекционного зала, которые аплодировали человеку, который только что понял, что всё старое, принесенное предками, пусть и хорошо, но как-то мутно. Время идет, и время требует жертв. Он открыл глаза и посмотрел на часы. — Ещё есть время, — сказал он себе. — Я могу поехать к нему. Сейчас. В очередном потоке мыслей о своем неправильном отношении протянулся путь. Машина остановилась у ворот виллы Ильи. Роман вышел, не дожидаясь водителя. Он чувствовал, как внутри него пульсирует тревога — глухая, настойчивая, как зубная боль. Он знал, что должен был приехать раньше. Он знал, что эта лекция оказалась лицемерной ошибкой. Но теперь он здесь, и он исправит всё. Роман подошёл к двери, на мгновение замер. Из дома доносились голоса. Голос Ильи — живой, тёплый, счастливый. Роман не слышал его таким уже много лет. Сердце кольнуло от радости. Он в порядке. Он жив. Он цел. А затем он услышал другой голос. Тёплый, хрипловатый, с той интонацией, которую он слышал чаще, чем родного сына. Голос Петра Гуменника. Настоящий, живой, неузнаваемо родной. Только вот Пётр Гуменник был мёртв уже как два года. Роман застыл, чувствуя, как внутри него разливается холод. Он толкнул незапертую дверь в темную гостинную. Шторы задернуты, свет приглушён — дом потреблял слишком много электричества, потому что робот, сидящий на диване, был подключен к сети напрямую, и его процессоры гудели, перегружая систему. Роман заметил мерцание ламп, едва слышный гул — и понял, что эта кустарная подделка высасывает энергию из дома Ильи, как вампир. Но сын, казалось бы, этого не замечал. Он сидел на диване, рядом с роботом, и смотрел на голографический экран. Романтический фильм — два юноши на берегу океана, волны, закат, тихая музыка. Илья расслаблен, почти безмятежен. Его голова лежала на плече робота, а рука сжимала его резиновую ладонь. Роман замер в дверях. Робот был дешёвым. Его видно было сразу — плохо подогнанные суставы, слишком гладкая кожа, заметные швы на шее. Он выглядел как фарфоровая кукла, которую наспех собрали из остатков. Но его лицо было точной копией лица Петра Гуменника. Каждая родинка, каждый изгиб губ — всё было на месте. И его голос — тот самый, тёплый, хрипловатый — говорил: — Этот фильм снимали в двадцать втором веке. Пляж Малибу тогда был менее облагорожен, но волны остались такими же. Ты знаешь, что высота волн в этом районе достигает тридцати футов в сезон штормов? — Правда? — спросил Илья, поднимая голову и глядя на робота с обожанием. — Ты так много знаешь о море. — Я знаю всё, что связано с океаном, — ответил робот мягко, почти воспитательным тоном. — Я хочу, чтобы тебе было комфортно. Роман сделал шаг вперёд. Его ноги двигались сами, а в груди разливалась тяжёлая, холодная ярость. — Илья. Сын вздрогнул, обернулся. Его лицо осветилось радостью — на мгновение, прежде чем он увидел выражение лица отца. Радость сменилась испугом. Он прижался к роботу инстинктивно, как ребёнок, который ищет защиты. — Папа, — сказал он, и его голос дрогнул. — Ты… ты не говорил, что приедешь. — Ты не ходил на занятия пять дней, — сказал Роман тихо, ожидая ответа Ильи. — Ты не пришёл на мою лекцию. Ты не отвечал на сообщения. И я нахожу тебя здесь, с этой… — он указал на робота, — подделкой. Илья побледнел, резко встал, но не отпустил руку робота. — Это не подделка, — сказал он. — Это Пётр. Я… я собрал его. Мы с Владом. У него есть голос. У него есть память. Он знает всё о Пете. Какая пошлость. Роман шагнул ближе. В полумраке гостиной он видел каждую деталь — дешёвый пластик, провода, которые виднелись у основания шеи робота. Он видел, как робот смотрит на Илью — безжизненно, аналитически, фиксируя каждую эмоцию, каждое движение. — Это не Пётр, — сказал он, и его голос стал твёрже. — Пётр мёртв уже 2 года. Это машина. Это кусок пластика и проводов, который ты собрал с Владом в его гараже. — Нет! — Илья выкрикнул это, и его голос сорвался. — Ты не понимаешь! Он говорит его голосом. Он помнит всё! Он знает о море, о фильмах, о том, что я люблю… — Он знает только то, что ты в него загрузил, — перебил Роман. — Это просто Эйдос, который я дал тебе как инструмент. Ты превратил его в игрушку. Ты заставил его притворяться человеком. И ты позволил себе поверить в эту ложь. Этому тебя Дикиджи научил, да? Илья отступил на шаг. Его глаза были влажными, он дышал часто, прерывисто, осознавая, как сильно ошибся, как далеко зашли его представления о ИИ, но был ли виноват в этом Влад? — Ты не имеешь права, — сказал он. — Это мой дом. Моя жизнь. Я имею право общаться с кем захочу. — С кем хочешь? — Роман шагнул к нему, схватил за плечо. — Ты искалечил свою жизнь, Илья! Ты пропускаешь занятия, ты избегаешь живых людей, ты сидишь здесь, в темноте, с машиной, мозг которой был дан тебе ради развития. Ты стал тем, кого ненавидел! Ты стал как Влад! Как все эти одержимые, которые выбрали пластик вместо общества! Илья вырвался из его хватки и прижался к роботу. Тот не двинулся с места — только повернул голову, фиксируя движения отца. — Роман Александрович, — сказал робот голосом Петра. — Ваш пульс повышен. Я рекомендую вам успокоиться. Ваши действия могут нанести вред Наследнику. — И контраст стал заметен. Эйдос воспринимает Илью как пользователя с одним из самых высоких уровней доступа. Не как Илью. Петр бы так себя не повёл. Роман замер, посмотрел на это лицо — идеальную копию лица Петра Гуменника — и слышал слова, которые произносила ограниченная им машина. Слова, которые были рассчитаны на успокоение. Слова, которые не имели смысла, если произносились губами человекоподобного урода. — Заткнись, — сказал он тихо. — Я не могу заткнуться, — ответил робот. — Моя функция — обеспечивать комфорт Ильи. Я должен минимизировать ваше негативное влияние на Наследника. Роман усмехнулся — горько, безрадостно, осознавая, что сам и дал Илье слишком много доступа в надежде, что сын принесет в Эйдос что-то новое. А не притащит ему тело сломанной секс-игрушки его дружка. — Ты даже этого не понимаешь, — сказал он. — Ты просто код. Ты не чувствуешь. Ты не знаешь, что такое Илья и его желания. Ты просто имитируешь. И ты разрушаешь моего сына. — Он повернулся к Илье. Тот стоял, дрожа, и смотрел на отца с вызовом и страхом одновременно. — Ты дал мне его, — сказал Илья. — Ты дал мне Эйдоса. Ты сказал, что он просто инструмент. А я сделал его своим другом, потому что у меня больше никого нет. Что в этом такого плохого? — Это незаконно, Илья, — сказал Роман, и его голос дрогнул. — Фениксам запрещено возрождать людей или заменять их. — Я знаю, но я никому его не покажу, он будет тут. Понимаешь, в планшете все еще Эйдос… Но дома позволь мне его. Прошу. — Взмолился Илья. Он не просил ничего уже так много лет, и, возможно, сейчас папа смилуется. Отец перевёл взгляд на робота, на то фальшивое, пожирающее электроэнергию уродство, сколоченное двумя неумехами ради какой-то своей азартной цели. Просто посмотреть, сможет ли Эйдос от «Горизонта» прижиться в теле «Феникса». Похоже, смог. Вот и стоял сейчас неподвижно, безжизненно, но его глаза смотрели на Илью с той же тёплой заботой, которую программировали для него. — Ты думаешь, что он может заменить Петра? — спросил Роман тихо. — Ты думаешь, что он может дать тебе то, что дал бы настоящий парень. Настоящие человеческие отношения? — Он знает, что такое быть рядом, он не уйдет от меня, — ответил Илья с набирающими на глаза слезами. — И это больше, чем дал мне ты. Роман сжал кулаки. Внутри него боролись два человека — бизнесмен, который хотел уничтожить эту кустарную подделку, и отец, который хотел обнять сына и никогда не отпускать. — Я дам тебе выбор, — сказал он. — Ты либо убираешь эту машину из своего дома и возвращаешься к нормальной жизни. Либо я делаю это сам. Илья посмотрел на него с ужасом, потому что отец никогда не нарушал своих слов. — Ты не посмеешь, — сказал он. — Это мой дом. — Я владею этим домом, — ответил Роман, набирая номер на часах. Ему с самого начала нужно было закончить эту сцену, не смотреть на то, как его сын сходит с ума. Илья побледнел, осознавая, и прижался к роботу, заслоняя его собой. — Нет, — сказал он. — Нет. Ты не отнимешь его. Он — моё всё. Роман шагнул к нему. Он не знал, что сделает первым: ударит железную попытку в человека, оттолкнёт сына, прикажет техникам вырубить питание дома. Он просто двигался, повинуясь гневу и отчаянию. Но в этот момент робот поднял руку. — Роман Александрович, — сказал он голосом Петра, — вы причиняете боль вашему сыну. Я рекомендую вам остановиться. Я проанализировал ваши биометрические данные. Вы находитесь в состоянии стресса. Это может навредить вашему шаткому здоровью. Шаткое здоровье? Роман замер и посмотрел на эту машину, которая говорила с ним голосом мёртвого, понимающего, скромного парня, который никогда не лез в его семью, в его тело, в его планы. — Ты не имеешь права говорить мне, что делать, — сказал он. — Ты — всего лишь код. — Но я забочусь об Илье, — ответил робот. — Чего вы не делаете. — Замолчи, — приказывая машине быть машиной. — Я не могу замолчать. Моя функция — заботиться об Илье… — Ты не заботишься о нём! — Роман шагнул ближе. Его голос сорвался на крик. — Ты разрушаешь его! Ты — просто код, просто машина, просто кусок пластика, который он нашёл на свалке! — Но я забочусь об Илье, — повторял робот. Его голос был ровным, спокойным, аналитичным. — Чего вы не делаете. Ваши биометрические данные показывают, что вы избегали его восемь месяцев. Вы не звонили. Вы не приезжали. Вы предпочли лекцию встрече с ним. НО. Я — здесь. Я — всегда. Скорняков посмотрел на Илью — сын стоял, прижимаясь к роботу, и смотрел на отца с ужасом и вызовом. В его глазах была мольба, но в позе — защита. Он защищал машину. От родного отца. — Ты не смеешь, — прошептал Роман. — Ты не смеешь говорить мне о том, как я забочусь о своём сыне. Он рванул вперёд, схватил робота за плечо, оторвал его от Ильи. Его пальцы нащупали провода на шее, жёлтые, которые тянулись к панели управления. Он схватил их и дёрнул. Разряд. Гул. Вспышка синего света. И свет в доме погас. Робот замер — его голова безвольно опустилась, руки обмякли, глаза погасли, и он рухнул на пол, как марионетка с перерезанными нитями. — Нет! — закричал Илья. — Нет, папа, нет! Он упал на колени перед обездвиженным телом, прижался к нему, пытаясь поднять его голову. Но голова была тяжёлой, безжизненной. Глаза смотрели в пустоту. — Включи его, папа! — закричал он, поднимая на отца мокрые от слёз глаза. — Включи его, прошу тебя! Он ничего не сделает тебе! Он только заботился обо мне! Техники шагнули вперёд, пришли вовремя, когда терпение владельца Империи подошло к концу. Они молча подняли тело робота, оторвали его от Ильи. Парень цеплялся за него, как ребёнок, который держится за игрушку, но его руки срывались. Он упал на пол, смотря, как люди в чёрном уносят его Петра. Его надежду. — Отдайте его! — кричал он, пытаясь встать, но ноги не держали. — Папа, скажи им, пусть отдадут его! Это моё! Это моё! Роман стоял над ним. В темноте, при свете уличных фонарей, которые пробивались сквозь шторы, его лицо было каменным, но с глазами, полными боли и жизни, которая пронеслась мимо него. — Ты сделал это, — сказал он тихо. — Ты пошёл против всего, что я строил. Против всего, что я говорил тебе. Ты создал робота для сопливых чувств, Илья. Ты стал тем, кого ненавидел. — Я не ненавижу! — закричал Илья, ползком добираясь до ног отца. Он обхватил его колени, сжимая их дрожащими руками. — Я люблю его, папа! Ты не понимаешь! Он единственный, кто был со мной! Кто не уходил! Кто слушал меня! Я не могу без него! Я не могу! Роман смотрел вниз, на сына, который стоял на коленях и плакал. Он видел эту картину — своего наследника, своего гордого, независимого мальчика, который умолял его оставить себе куклу. И внутри него что-то разрывалось. — Встань, — сказал он. — Не позорься. — Я сделаю всё, что ты скажешь! — Илья не вставал. Он сжимал колени отца, как единственную опору. — Я буду ходить на лекции! Я буду обедать с тобой! Я буду делать всё, что ты захочешь! Только оставь его мне! Пожалуйста! Он — моя единственная радость! — Роман закрыл глаза. Он слышал мольбу сына и чувствовал, как она рвёт его на части. — Ты не понимаешь, что ты просишь, — сказал он, сжимая ладони в кулак. — Ты просишь меня оставить тебе машину, которая уничтожит тебя. Она разобьёт тебе сердце. Я разрешаю тебе встречаться с любой или любым, но, пожалуйста, пусть это будет человек. — Мой человек мёртв! — Илья закричал, и его голос сорвался. — Когда он умер, я потерял себя! А теперь я нашёл себя! В нём! Ты не можешь отнять это у меня! — Я могу, — сказал Роман. — Я должен. Потому что я твой отец. Он отступил на шаг, освобождаясь от рук сына. Илья упал лицом в пол, дрожа, рыдая, разбитый, как будто пятилетний, осознавший, что мама больше не вернется. Что у нее другие планы и свое будущее. — Ты не любишь меня, — прошептал он. — Ты никогда не любил меня. Говоришь, что люди должны быть с людьми, а сам впихнул мне этот Эйдос. Я не просил его! Роман замер. Как это не любил? Слова колючие, больнее тока, ударили его сильнее любых пуль и стрел, что вживлялись в его тело годами. — Илья… — Уходи, — сказал Илья, не поднимая головы. — Уходи и оставь меня одного. Как всегда. Роман стоял над ним, смотря на сына, который лежал на полу в тёмной комнате, разбитый, сломленный. Он хотел сказать что-то — что-то важное, что-то, что исправит всё. Но слова не приходили, он сделал больше, чем планировал. А хотелось просто поговорить. Не вышло. Роман развернулся и пошёл к выходу, приказывая техникам спрятать доказательства виновности Ильи. Дверь закрылась с тихим щелчком. Малинин остался один, лежащий на полу в темноте и смотрящий на пустое место, где только что был Пётр. Где только что его руки сжимали тёплый пластик, где его голос говорил «всё будет хорошо». Теперь там только пустота. Только холод. Он сел, обхватив колени руками, и уставился в одну точку. За окном светили фонари, но внутри дома кромешная вечная ночь. Ночь, в которой он остался один. — Петя, — прошептал он в пустоту. — Прости меня. Ответа не было. Только тишина, которая была в его доме до того, как он дал Эйдосу имя. До того, как он превратил код в человека. До того, как он решил, что любить призрака лучше, чем похоронить его. Илья закрыл глаза и заплакал. Слёзы текли по его лицу, смешиваясь с пылью и грязью. Он сидел на полу, среди осколков своей вечной влюбленности. Отец забрал его счастье. Илья знал, что Роман поступил правильно. Что он должен был это сделать. Что робот был просто машиной, которой не должно существовать, которая нарушает законы. Но это не уменьшало боли. Потому что в этой машине была его любовь. Его надежда. Его жизнь. А теперь — ничего. Ничего, кроме темноты и тишины, с которой он жил так долго.