Эйдос

Три недели. Двадцать один день тишины. Двадцать одна ночь, в которой Илья не смыкал глаз, глядя в потолок и слушая, как его собственное дыхание разрывает пустоту. Сначала. Дом отца — его дом — стал для него тюрьмой. Каждая комната напоминала о Петре. Каждый уголок хранил его голос, его тепло, его пустые глаза, которые смотрели на Илью с любовью, которой не существовало ни в одном другом человеке. Илья не мог там оставаться. Он позвонил Владу на третью ночь, когда уже не мог дышать. Голосом хриплым, сломанным, как будто он не говорил неделями, попросил убежища хотя бы на время, и Владислав великодушно согласился. — Влад, — сказал он. — Можно я приеду к тебе? Я не могу… Я не могу здесь. Влад не задавал вопросов, просто сказал: «Приезжай». Илья приехал с одной сумкой самых необходимых вещей — пара футболок, планшет, зарядка. И фотография Петра, которую он хранил в тайне все эти годы. Он не мог оставить её там, отец бы ее нашел и разозлился еще больше, разозлился, чем есть его гнев сейчас. Дом Влада минималистичный, большой, но пустой. После истории с Илоной в нём появилась странная тишина, странная, выжидающая, как будто стены тоже ждали, когда что-то случится. Влад встретил его на пороге, молча обнял, и они стояли так несколько минут, не говоря ни слова. — Рассказывай, — тихо приказал Влад, когда Илья зашёл внутрь, сел на диван и заплакал. — Он забрал его, — сказал он сквозь слёзы. — Он пришёл злой и забрал его. Я просил его оставить, я умолял, я обещал всё что угодно, но он… Он просто вырвал провода. Петенька упал на пол, и его глаза погасли, и свет погас во всём доме, и я остался в темноте. Один. Влад сидел рядом, слушал и молчал, не перебивая, не задавая вопросов, не пытался утешить. Он просто был рядом, как обещал себе и Петру. Просто поддерживать, как не может ни один из роботов. — Мы собирали его столько дней, — продолжал Илья, сжимая пальцы в кулаки. — Мы сделали его лицо. Ты перестраивал механику. Я красил его кожу. Мы вплетали волосы. Он был не настоящим, я знаю, я знаю, но он был нашим. И отец просто вырвал его, как будто он был мусором. Как будто он ничего не значил. — Он значил, — сказал Влад. — Он значил для нас. — И Влад говорил правду. Это вершина техники — создать на несчастном третьем курсе продукт настолько высокотехничный, объединяющий главные технические тенденции. Они могли вдвоем сотворить многое, не будь его отец основателем горизонта. Илья, будто слыша размышления друга, поднял на него глаза — красные, опухшие, с отчаянием, которое невозможно было скрыть. — Я успел провести с ним всего несколько дней, — прошептал он. — Всего несколько дней. А потом его не стало. Снова. Влад сжал его плечо. Он мог себе четко представить тот момент. И те последствия их научной шалости ради покоя собственного разума. Они ошиблись. Но отец Ильи — странный человек. — Я знаю. Я тоже его потерял. Первые дни были самыми тяжёлыми. Илья почти не вставал с дивана, сидел, сгорбившись, глядя в одну точку, и не реагировал на попытки Влада заговорить с ним. Иногда он брал планшет, открывал фотографию Петра — настоящего, живого, того, который улыбался на скале — и смотрел на неё часами. Иногда он закрывал глаза и слушал записи голосовых сообщений, которые сохранил годами ранее. Влад не знал, что делать. Он пытался готовить еду, ставил тарелки перед Ильёй, но тот не ел. Он пытался говорить о работе, о фильмах, о чём угодно, но Илья молчал. Он пытался вернуть его к жизни, но Илья уже был в другом мире — мире, где не было звуков, только шум волн и бесконечная тупая боль. Они почти не разговаривали. Влад сидел рядом, иногда клал руку на плечо Ильи, но слов ему не хватало. И в этой тишине они оба чувствовали свою беспомощность. Влад ведь тоже горевал. Он потерял не только Петра — он потерял свою сложную техническую работу. Свою надежду на возможное улучшение состояния Ильи. Свой новый виток в технологии, который мог бы изменить что-то в его жизни. Он собрал робота из частей Илоны, вложил в него свои знания, свои руки, своё время неподдающегося контролю Эйдоса. И этот робот был неидеальным — провода торчали, суставы скрипели, лицо было слишком гладким, — но он был их общим творением. Их способом воскресить прошлое и устремить взгляд в будущее. Теперь и его не стало. И Влад чувствовал ту же пустоту, что и Илья, только он не показывал её так явно. — Ты знаешь, — сказал Влад в один из вечеров, глядя в потолок, — я думал, что если мы сделаем его, я смогу искупить свою вину. Что я смогу вернуть хоть что-то из того, что потерял. Но теперь его нет. И я снова чувствую себя бесполезным придурком. Через три недели телефон Ильи зазвонил. Экран вспыхнул, показывая имя отца. Отвратительно. Только его тут не хватало. — Он звонит, — сказал он Владу. — Он думает, что всё можно исправить звонком. Влад подошёл ближе, разглядывая иконку звонка. Без фото, без смайликов, просто технично ПАПА, искаженное вибрацией смартфона. — Может быть, стоит ответить? Объяснить ему, что ты чувствуешь? Илья усмехнулся — горько, безрадостно. Влад был бы прав, если бы папа не забрал Петю. — Он не поймёт. Он никогда не понимал меня. Взял телефон, открыл балконную дверь и вышел на холодный ветер. Влад последовал за ним, остановившись в дверном проёме. Илья стоял на балконе, сжимая телефон в руке, и смотрел вниз, на ночной город. Фонари мерцали, машины проезжали по пустым улицам, и ветер трепал его волосы. Он поднял руку с телефоном и, не раздумывая, выкинул его вниз. Стеклянный корпус упал на асфальт и разбился на сотни ледяных осколков. Влад замер от этого звука и округлил удивленно глаза. — Ты что… Зачем? — Он не имеет права звонить мне, — сказал Илья, поворачиваясь к нему, равнодушно расправляя плечи. — Он не имеет права быть частью моей жизни. Он забрал всё, что у меня было. И теперь он хочет притворяться, что заботится обо мне? Он зашёл обратно в комнату и сел на диван, обхватив колени руками. — Здесь нет океана, — сказал он вдруг. — В твоём доме дурацкий вид на город. А я привык смотреть на волны. Как ты здесь живешь? Влад сел рядом. — Мы можем поехать на пляж, если хочешь. Но Владу так проще жить: смотреть на шумный город, разглядывать красивых девушек и новые машины. Не вид, а витрина богатого бутика. А у Ильи пусть и рай на земле, только всё равно по сути своей могила. Скольких сожрала волна. — Нет, — сказал Илья. — Ты прав, океан ужасен, один только вид напоминает о Пете. У тебя хороший дом, прости. Они снова замолчали. Влад смотрел на Илью, который сидел, сжавшись, и чувствовал, как внутри него растёт беспомощность. Затем его телефон завибрировал. Он посмотрел на экран — сообщение от Романа Скорнякова. «Влад, я знаю, что Илья у тебя. Он не отвечает на звонки. Я хочу, чтобы ты поговорил с ним. Он должен вернуться домой и начать жить самостоятельно. Это не его дом, и он не должен прятаться у тебя. Я требую, чтобы ты убедил его вернуться». Влад прочитал сообщение раз, затем второй, потом нахмурил брови, прикидывая, как Роман мог вычислить их так удачно, и внутри него закипела злость. Он сжал телефон в руке, чувствуя, как его пальцы дрожат от гнева. — Твой отец, — сказал он, показывая экран Илье. — Он требует, чтобы я убедил тебя вернуться. Илья усмехнулся, глядя в стену, почему-то ему захотелось выкинуть и второй телефон тоже. — Он думает, что может контролировать всё. Даже тебя? — Влад смотрел на Илью, на его пустые глаза, на его сломленную фигуру, это так больше продолжаться не может. — Ты должен позвонить матери, — сказал он. Илья резко повернул голову. — Что? — Твоей матери. Ты говорил, что она живёт в Нью-Йорке. Ты должен позвонить ей и рассказать, что происходит. — Илья сначала покраснел, потом побелел, а затем позеленел от ужаса сказанных Владом слов. — Нет. Я не могу. Я не разговаривал с ней, кажется, никогда. Мы… У нас плохие отношения. — Дай угадаю, — сказал Влад. — Твой отец придумал какую-то тупую технологию, а она поддержала либералов на выборах. Она хотела выдавать андроидам паспорта, а твой папа голосовал за республиканцев. Он настроил тебя против неё, говорил, что она ушла, потому что не любила вас. Что она выбрала свою карьеру вместо семьи, и во всём виноват ты, потому что не убирал игрушки вовремя. Но ты знаешь, что это неправда? Илья молчал. — Я знаю, потому что все родители во время пересечения веков выбирают себя, а не семью, — продолжал Влад. — И пусть она выбрала Нью-Йорк, она звонила тебе на день рождения? Она ведь присылала подарки? Пусть ты внешне похож на нее, но почему-то всегда следуешь за своим отцом. Илья опустил голову. — Я знаю… Но она мне чужая, — сказал он тихо. — Единственный человек, который может помочь тебе, — это она. Не я. Не твой отец. Она. Потому что она не часть «Нью-Горизонт». Она не подчиняется твоему отцу. Ты же знаешь, что в большинстве преступлений мужчин виновата холодная безучастная мать. Давай, Скорняков, не подведи ее. Илья так и остался сидеть молча, вглядываясь в свои руки, колени, разглядывая отражение лица, похожего на мамино. Он из ее плоти и крови, она создала и выкормила его, а он замахнулся на подобный подвиг. В создании людей есть особое чудо, на которое способны только другие люди, которых называю МАМА. — Я не знаю, как… — сказал он. — Как мне к ней попроситься, что сказать? У нее наверняка на работе никто не знает, что она когда-то была замужем и имела детей. Может быть, у нее уже другая семья. — То есть ты так сильно избегал ее? — задрал высоко бровь Влад. — Ну знаешь, мне уже не десять лет. Меня вырастили воспитатели, и потом. Я не нуждался во втором опекающем взрослом. Особенно сейчас. Влад достал свой телефон и открыл чат со всеми знакомыми девушками… Удивительный навык противоположного пола — узнавать всю нужную информацию. — Я найду тебе ее номер, и ты сам про все спросишь, — Влад зарылся в чаты, и Илья на долгих пять минут, которые показались вечностью, остался принадлежать собственным мыслям. — Скорняков, она метит в сенат, уверен, ей нужен красивый сынок из калифорнийского университета, который станет ходячей рекламой ее демократической повестки. — Я не могу… Ты что! Я ее совсем не знаю! — Выбирай курс сам. Рекламировать Эйдос папаши Скорнякова или наконец-то вылезти из Калифорнии, — и Илья задумался. Владислав Дикиджи, повеса и ученический позор, мог быть прав. Он за всю жизнь не рассматривал варианта послушать сторону мамы. Почему она бросила их? *** На следующее утро, помешивая кофе в огромной бадье, Влад услышал звонок в дверь. Он, конечно, никого этим днем не ждал. Планировал, правда, вывести Илью в город, познакомить с кем-нибудь. Высоким… Умным и желательно не работающим на «Горизонт». Но, кажется, планам не суждено сбыться. Он не спал уже вторую ночь — завтракал в гостиной, листал старые фотографии на планшете, пытаясь понять, как жить дальше. Илья спал на диване, свернувшись калачиком, и его дыхание наконец-то стало тихим, почти не слышным. Влад не мог заставить его ничего делать, потому что уважал этот бесконечный траур. Три недели. Три недели, как они потеряли Петра. И всё, что осталось, — это тишина, слёзы и холод надвигающейся прохладной зимы. «В центре города праздничное открытие нового сектора ботанического сада. Благодарим «Нью-Горизонт» за финансовое содействие». Звонок прозвенел снова. Настойчиво. Влад поднялся, пошёл к двери, ненавидя всех, кто мог пробраться, открыл дверь. На пороге стояли двое в тёмно-синей форме — полиция. За ними — третий, в гражданском, с планшетом в руках. Они выглядели официально, серьёзно, как люди, которые пришли не просто так. Точно не просто так. Господи, когда он успел провиниться? — Владислав Дикиджи? — спросил старший, высокий мужчина с сединой на висках. — У нас есть вопросы по поводу утилизации робота-андроида модели «Феникс», зарегистрированного на ваше имя. Илона В-14. Блядь! Влад замер. Сердце пропустило удар. Он открыл рот, но не нашёл слов, отмазку он не сообразил. Точнее, даже не задумывался, что его игры в конструктора могут хоть кого-то задвинуть. — Мы знаем, что она была выведена из строя, — продолжал полицейский. — Но согласно протоколу, все детали роботов класса «Феникс» должны быть переданы на официальную утилизацию в течение семи дней после повреждения. Мы не получили подтверждения о передаче. Влад сглотнул, знал, что детали Илоны превращены в Петра. А потом Петра забрали люди отца. И теперь детали магическим образом исчезли, и он не знал, как объяснить это полиции. — Я… — начал он. — Это моя вина, — раздался голос из-за его спины. Влад обернулся. Илья стоял в дверях гостиной, бледный, с красными глазами, но держащийся прямо. Если хоть один мускул его лица дрогнет, если он перестанет делать из себя ребенка Скорнякова, вся надежда на умеренное отношение с копами может сломаться. Илья смотрел на полицейских с холодным, почти вызывающим выражением лица. — Илья Скорняков, — сказал он, подходя ближе. — Наследник «Нью-Горизонт». Я присутствовал при утилизации деталей. Владислав передал их нам. Полицейский перевёл взгляд с Влада на Илью, и его лицо стало слегка напряжённым. «Нью-Горизонт» — это не просто компания, это власть. Это закон, который они не могли игнорировать. Без горизонта город совсем просядет. Пусть Илья никто, но фамилия знаковая. — Ваш отец знает об этом? — спросил полицейский. — Мой отец знает всё, — ответил Илья. — Он лично распорядился, чтобы детали были переданы в лабораторию для изучения. Это не утилизация, это научный эксперимент. Мы не нарушали закон. Влад смотрел на Илью и не верил своим глазам. Тот, кто три недели не мог подняться с дивана, сейчас стоял перед полицейскими и врал им в лицо с ледяной уверенностью. Илья защищал его. Илья вылезал из депрессии ради общей безопасности. — В таком случае, — полицейский вздохнул, — нам нужно осмотреть место хранения. Если детали действительно переданы, мы должны подтвердить это документально. Илья кивнул. — Проходите, — сказал он. — Гараж внизу. Он повернулся к Владу и едва заметно сжал его руку. Тихо, почти неслышно, прошептал: «Доверься мне». Влад кивнул, чувствуя, как внутри него поднимается странное тепло доброй благодарности, смешанное со страхом. Они спустились в гараж. Полицейские шли следом, отдавая глухим гулким шагом, щемящимся в пустых металлических коридорах. Гараж чистый — слишком чистый, как будто его тщательно убирали. Никаких следов, никаких деталей, никаких проводов. Только три старинные машины. Первые электрокары, которые Слад любил обклеивать разными наклейками. — Здесь ничего нет, — сказал старший полицейский, оглядываясь. — Как я и говорил, — ответил Илья. — Всё было вывезено сразу после инцидента. Это же имущество, приобретённое за деньги «Нью-Горизонт». Влад стоял в стороне, сжимая кулаки, и старался дышать ровно. Он знал, что Илья врёт, но он также знал, что этот ложь — их единственный шанс избежать проблем или скинуть их на папашу Скорнякова. Он украл Петра, пусть он и разбирается с законом. Полицейский прошёлся вдоль стен, заглянул в углы, но ничего не нашёл. Он уже собирался уходить, когда в дверях гаража появился ещё один человек. Молодой парень в черепаховых очках, с планшетом в руках. Помощник Романа Скорнякова, ботаник, который всегда появлялся в самые неподходящие моменты. — Илья Романович, — сказал он, проходя в гараж. — Я искал вас. Ваш отец просил передать это лично. Он протянул конверт. Два бумажных приглашения — старомодные, с золотым тиснением, с именами «Илья Скорняков» и «Владислав Дикиджи». Илья взял конверт, открыл его, прочитал. Его лицо побледнело. — Что это? — спросил Влад, подходя ближе. — Похороны, — ответил Илья, и его голос дрогнул. — Мой отец организует похороны Петра. В Склепе. Он хочет, чтобы мы пришли. Чтобы попрощаться. Полицейский стоял в стороне, наблюдая за ними. Его взгляд до ужаса неуместности профессионально нейтральный, но Влад чувствовал его внимание. Офицер ждал реакцию. — Вы придёте? — спросил парень в очках. Илья посмотрел на приглашение, затем на Влада, затем на полицейских, которые всё ещё стояли здесь, ожидая завершения формальностей. Он понимал, что не может отказаться — это будет выглядеть подозрительно, как будто он что-то скрывает. Как будто он и правда что-то скрывает. — Мы придём, — сказал он, и его голос был ровным, почти безразличным. — Мы будем там. Влад повернулся к нему с вопросом в глазах. Илья посмотрел на него, и его взгляд стал холодным, пустым, как у человека, который только что подписал себе смертный приговор. — Я согласен, — сказал Влад, сжимая кулаки разглядывая ассистента Скорнякова… Брекеты, но смазливый. — Мы согласны. Полицейский кивнул, что-то отметил в своём планшете и повернулся к выходу. — Тогда всё в порядке, если это имущество «Нью-Горизонт» нас не касается. — Он вышел из гаража, и за ним последовал его напарник. Помощник Романа тоже развернулся и ушёл, оставляя Илью и Влада в пустом гараже. — Как зовут… умника? — спросил Дикиджи, чтобы разбить странную кислую тишину. — Думаешь, я знаю? Отец их меняет каждый год… Хотя этот задержался уже на два. — И он пригласил нас на похороны, — закончил странную горькую мысль Влад. — Твой отец… хочет, чтобы мы снова похоронили Гуменника? Илья вяло кивнул головой, разглядывая редкие бумажные приглашения. Его пальцы дрожали, осознавая медленно накатывающими волнами ужас происходящего. — Он должен был так поступить, — сказал он тихо. — Это единственный способ… сделать всё правильно. Символически. Мы должны показать, что отпустили его. — Но мы не отпустили! — Влад шагнул к нему, его голос сорвался. — Мы никогда не отпустим его! Ты знаешь это! Илья поднял на него глаза с болью и чем-то еще более твердым, чем мягкость подушек, на которых он спал всю жизнь. Что-то, что выдавало в нем наследника, как бы отвратительно это ни звучало в сегодняшнем контексте событий. Упрямый мальчишка, кажется, вытащил из передряги… которую сам и создал. — Мы пойдём на эти похороны, — сказал он. — Мы попрощаемся, не знаю, поплачем, наверное. — Он сжал приглашение в кулаке. — Но это ничего не изменит. Я всё равно буду любить его. Я всё равно буду ждать. Даже если это будет длиться вечность. Влад смотрел на него, и внутри него поднималась волна гнева и печали, как глубоко он зарыл в себе вечную обиду и страдание, как гордо он несет свою боль. — Ты сошёл с ума, Скорняков. — Возможно, — ответил Илья. — Но пап любит воспитывать меня с шиком. Думаешь, он устроил ту лекцию, чтобы потешить свое эго? Чтобы прорекламировать Эйдос милыми лицами студентов и сделать пару фоток со мной? Тоже своего рода воспитание. Утилизация роботов — отдельное искусство потребления. Илья знал, что в новом мире роботы не могут быть просто выброшены. Они должны быть правильно утилизированы — как и любой другой мусор, как любой другой продукт человеческой деятельности. Экология ведь не просто мода, а закон существования. После столетий загрязнения, войны за ресурсы и климатических катастроф люди наконец-то осознали, что планета не бесконечна, что одну из ее половин может затопить доверху вода, превратив Сибирь в огромный бассейн. Теперь каждый робот, каждый компьютер, каждый кусок пластика и металла должен был быть переработан. Компании платили огромные штрафы за неправильную утилизацию. Граждане сдавали старые устройства в специальные центры, где их разбирали на части и использовали заново. Тела людей — отдельная категория. Они, конечно, не мусор, но такая же равная часть земли, и их возвращали обратно земле. В идеале, конечно. Илья смотрел на контейнеры, с которыми приехали техники, и думал о том, что их Петр — собранный из деталей Илоны — теперь тоже должен быть утилизирован. Отец сделает это правильно, как он делал всё правильно. Но Илья знал, что это не конец, знал, что он всё равно найдёт способ вернуть Петра. Даже если это будет незаконно. Даже если это будет безумно. Они приехали в десять утра. Машина Влада — старая, но надёжная, без систем ИИ-управления — остановилась у подножия холма. Илья сидел на пассажирском сиденье, глядя в окно. Он не спал уже вторую ночь. Всё думал, думал о Петре, о том, что они идут хоронить его во второй раз. И о том, что после этой церемонии ничего не изменится. Он всё равно будет ждать. Он всё равно будет верить. — Ну приехали, — сказал Влад, выключая двигатель. Илья кивнул, но не двинулся с места. Всё смотрел на холм, на котором стоял Склеп, и чувствовал, как внутри поднимается волна тоски и страха. Он поклялся себе никогда сюда не приходить, не рвать душу лишний раз. Склеп «Горизонт» был не похож на старые кладбища, которые Илья видел в фильмах о прошлом. Это красивое место, где смерть переставала быть уродливой. Где она становилась частью природы, частью цикла, частью гармонии, которую люди двадцать третьего века наконец-то научились ценить. Холм ярко-зелёного цвета — не искусственный газон, а настоящая трава, которая росла здесь веками. Вокруг него раскинулся лесок, спланированный как сад, где каждое дерево было посажено в память о человеке. Тысячи деревьев, тысячи жизней, которые стали частью этого места. Ветки тянулись к небу, корни уходили в землю, и в этом круговороте было что-то успокаивающее. Илья вышел из машины и остановился на дорожке, ведущей к Склепу. Ветер касался его лица, и он закрыл глаза на мгновение, вдыхая запах земли, травы и цветов. — Это место, — сказал он, удивляясь собственному спокойствию, будто тут что-то иное, будто не родной город. — Оно… другое. — Да, — ответил Влад, подходя к нему. — Красиво, правда? Илья посмотрел на лес. Каждое дерево имело табличку — маленькую, серебряную, с именем и датами. Он подошёл к одному из них — молодому дубу, который рос у тропинки. «Марта Стивенсон, 2108–2224». Рядом с деревом стоял небольшой камень, на котором вырезана эпитафия: «Она любила солнце, и солнце теперь растёт в её ветвях». — Она стала деревом, — сказал Илья, отмечая почтенный возраст женщины. Если бы Петя прожил столько же… — Её тело… Его использовали как удобрение. И теперь она живёт в этом дубе. — Это мой любимый способ, — сказал Влад, не скрывая улыбки. Дерево правда отличной красоты, милые листочки, и еще совсем маленькое. — Красивый. Тела разлагаются, питают почву, дают жизнь новым деревьям. Когда я умру, я хочу быть деревом. Где-нибудь у океана. Чтобы мои корни чувствовали солёную воду. Илья повернулся к нему. Влад совсем молод… А уже, как и он сам, задумался о том, как будет погребен. — А я хочу быть в урне, — сказал он, скрывая алеющие со стыда щеки. Ему почему-то показалось, что стоит рассказать о своих планах. — В Склепе. Рядом с Петром. Чтобы наши прахи стояли рядом. Навсегда. — Илья не хотел рассказывать всю правду. Но если ему будет 120 и он возглавит «Нью-Горизонт» и станет таким же великим и властным, как отец, он обязательно прикажет после смерти пересыпать их прах в единую урну. Чтобы после смерти не расставаться. Но это сильно страшно, и Малинин всерьез боится признаться другу в подобном посмертном желании. Влад посмотрел на него своими огромными карими глазами, и в них мелькнула странная смесь понимания и грусти. — Ты уже решил? — Да, — ответил Илья. — Я решил. Ещё до того, как мы сюда приехали. Я хочу, чтобы мы были вместе. Даже после смерти. Они пошли дальше, к главному зданию Склепа. Оно выстроено огромным, но не подавляющим — построенным из светлого камня, с высокими арками и стеклянными стенами, через которые проникал мягкий свет. Внутри прохладно и тихо. Тысячи урн стояли в нишах вдоль стен, каждая — с именем, с датами, с маленьким символом, который выбирала семья. Илья остановился у одной из ниш, где стояла урна с прахом Петра — его настоящего Петра, который утонул два года назад. Больно, холодно, страшно. Илья ощущал на себе страшную силу стихии. И чтобы не сорваться на плачь, провёл пальцами по стеклу, не касаясь поверхности. — Ты здесь, — прошептал он в надежде, что, может быть, урна пуста, что всё это длинный-длинный розыгрыш. — Я знаю, что ты здесь. Влад стоял рядом молча, сжав губы. Он тоже здесь впервые. Тоже не знает, как себя вести. Никому в первый раз не дают правил поведения на похоронах. Особенно тех, кого сильно любишь. — Пошли, Илья, это всё неправда, — сказал он. — Похороним железку, которую мы собрали. Того, кто был с нами неделю. Это странно, правда? Мы хороним робота. Как человека. — Потому что он был человеком, — ответил Илья, не оборачиваясь. Влад пытался придать ситуации меньшую ценность, только бы слезы предательские не выскочили раньше времени. — Для меня он был человеком. — Мы ещё не видели его. Его тело. Я не знаю, как я справлюсь с этим. — Мы справимся, — сказал Илья. — Помни, это просто акт воспитания. В дверях склепа показался помощник Романа. Идеальный черный костюм, новые очки. Только вот выглядел он не как человек, занятый работой, а как кинозвезда. И Влад, чтобы не показаться невоспитанным, смерил ассистента взглядом. Потому что Илья не мог оторваться от урны Петра. — Пора, — сказал ассистент. — Церемония начинается через десять минут. Роман Александрович ждёт. Илья кивнул и повернулся к Владу, закусывая губу до боли, наверное, думая, что всё еще спит, что всё не по-настоящему. Их глаза встретились, и в этом взгляде было всё — страх, боль, надежда, отчаяние. Попытка всё вернуть, кажется, только усугубила положение. — Пойдём, — сказал Илья, следуя за ассистентом, что шагал по стеклянным павильонам таким быстрым уверенным шагом. Они пошли в главный зал, где уже собрались люди, приглашенные Романом или всё тем же снующим помощником… Массовка. Знакомые Петра. Те, кто помнил его живым. Те, кто не пришёл на его настоящие похороны, потому что знали слишком мало о нем. Но Илья смотрел только на центральный постамент, где стоял большой деревянный гроб, по всем традициям определенно человеческий. Внутри — его Пётр. Тот, которого он собрал своими руками. Тот, которого он так сильно любил. Он сжал руку Влада и почувствовал, как друг сжал его в ответ. — Просто урок от папы, — неуверенно подытожил Илья. Массовка стояла полукругом у центрального постамента, где в деревянном гробу лежало тело робота. Хуже сцены не придумать. Илья остановился в углу, прижавшись спиной к стене, и старался не смотреть на гроб. Он не хотел видеть Петра — почти настоящего, кого они собрали своими руками, того, кто был с ними всего несколько дней. Глаза в пол, кулаки сжаты, контроль дыхания — всё как на каждой из бесед с отцом. Только малость публично. Роман стоял перед гробом, выпрямившись, и его голос разносился по залу, как гром. — Сегодня мы собрались здесь, чтобы попрощаться, — начал он. — Но не с человеком. Мы прощаемся с символом. С тем, что создали люди, которые забыли, что такое быть людьми. Он обвёл взглядом зал. Его глаза остановились на Владе, который стоял в первом ряду, скрестив руки на груди. Роман смотрел на него с ледяной холодностью. — Мы прощаемся с ошибкой, — продолжал он. — С ошибкой, которую допустили те, кто решил, что машина может заменить человека. С ошибкой, которую допустили те, кто поставил пластик выше любви, код выше сердца, иллюзию выше реальности. С ошибкой людей, возомнивших себя богами. Богами? Влад усмехнулся. Тихо, но Роман услышал. — Что-то смешное? — спросил Роман, поворачиваясь к нему с холодом в глазах. Виновник всего этого безобразия собирался еще и смеяться над ним. Вообще-то это грустное событие. Влад поднял голову, и в его глазах горел вызов. — Я просто думаю, — сказал он, — что этот «неправильный» робот лежит сейчас в гробу, как человек. Вы устроили ему похороны. Вы собрали людей, чтобы попрощаться с ним. Вы дали ему имя. Вы очеловечили его, Роман Александрович. Вы сделали то же самое, что делают все те, кого вы осуждаете. Возомнили себя богом. Зал затих. Роман смотрел на Влада, и его лицо было каменным. — Я не очеловечиваю его, — сказал он. — Я показываю вам, как выглядит ошибка. Я показываю вам, к чему приводит ваша одержимость куклами. Он лежит здесь, в этом гробу, потому что вы, Владислав, решили, что можете воскресить мёртвого. Вы нарушили закон. Вы нарушили мораль. Вы создали монстра. — Монстра? — Влад шагнул вперёд, и его голос дрогнул. — Он был не монстром. Он был нашим Петром. Он был нашим другом. Он был тем, кого мы любили. — Он был машиной, — отрезал Роман. — Машиной, которую вы собрали из деталей другой машины. У него не было души. У него не было чувств. Он не мог любить вас в ответ. И вы знаете это, Владислав. Вы знаете это так же хорошо, как и я. Влад замолчал. Его руки дрожали, но он смотрел на Романа с вызовом, который всё ещё теплился в его глазах. Для него это больше чем кукла. Это Илона, его прекрасная Илона. Это попытка помочь Илье. Это больше чем просто способ проучить наследника «Нью Горизонт». — Вы не имеете права говорить мне, что я чувствую, — сказал он, но его голос был тише, слабее. — Я имею право говорить тебе правду, — ответил Роман. — Потому что я вижу, куда ведёт этот путь. Я вижу, как он разрушает людей. Я вижу, как он разрушает моего сына. И я не позволю этому случиться снова. Он повернулся к залу, и его голос стал громче, обращаясь ко всем, кто стоял здесь. — Это не просто похороны, — сказал он. — Это предупреждение. Это напоминание о том, что технологии — это инструмент, а не замена. Это напоминание о том, что мы не должны создавать иллюзии, которые будут разрушать нас. Пётр Гуменник умер два года назад. Он ушёл навсегда. И никакой робот не вернёт его нам. Мы должны отпустить его. Мы должны отпустить прошлое и жить дальше. В зале повисла тишина. Кто-то плакал. Кто-то кивал, соглашаясь с Романом. Илья стоял в углу, сжавшись, и старался не смотреть на гроб. Только вот слова отца впиваются в него, как ножи, ранят последнее, за что он держался и чего хотел. Влад стоял, опустив голову, и его дыхание прерывистое, злое. Он словно нахохлившаяся птичка хотел клюнуть того, кто из раза в раз причиняет им обоим боль. И вот секунда, другая, третья — он снова посмотрел на гроб, на лицо Петра, которое было таким же, как у настоящего — такая же улыбка, такие же глаза, такие же волосы. И он вдруг, противореча собственной наглости, понял, что Роман прав. Игры в богов никогда хорошо не кончались. Ведь так. Он поднял голову и посмотрел на Романа влажными от стыда глазами, с болью и принятием. — Вы правы, — сказал он. — Я ошибся. Зал зашептался. Роман удивлённо поднял бровь. — Я думал, что могу вернуть его, — продолжал Влад, и его голос дрожал. — И я знаю, что Пётр бы этого не простил. Он бы не простил нас за то, что мы попытались заменить его машиной. Он повернулся к Илье, который стоял в углу, и его голос стал мягче. — Я дорожу тобой, Илья, — сказал он. — Ты мой друг. Ты единственный, кто понял меня, кто был со мной в этом безумии. Никакой робот не заменит мне тебя. И я знаю, что Пётр тоже хотел бы, чтобы мы держались вместе. Илья поднял на него глаза, не веря сказанному, отвращению тех слов. Сопливая актерская игра Дикиджи перед владельцем империи, полы которой он топчет каждый день. Отлично, Влад. Но как же их путь, как же их идея? — Спасибо, — прошептал он, вторя мыслям друга. Роман смотрел на Влада, и в его глазах мелькнула странная смесь удивления и уважения. — Это были мудрые не по годам слова, — сказал он. — Ты понял, что нужно понять. И это делает тебя сильнее, чем ты думаешь. Влад кивнул, но не ответил, отошел чуть назад и встал рядом с Ильёй, они оба смотрели на гроб почти человеческий. Теперь очередь дошла до каждого из приглашённых. Они выходили вперёд, произносили слова о Петре, о том, каким он был — живым, ярким, талантливым. Они плакали, но они не сожалели о том, что он ушёл. Они благодарили его за то, что он был в их жизни. Илья слушал их слова, но не слышал. Всё стоял, прижавшись к стене, и смотрел на урну с прахом настоящего Петра, которая стояла в нише за гробом. Только смотрел на неё и сжимал грудь через одежду, потому что больно, потому что тяжело признавать, что его не будет. Что даже надежды нет. Когда последний человек закончил говорить, Роман подошёл к гробу. — Пора, — сказал он. — Пора отпустить его. Двое помощников в чёрных комбинезонах подошли и закрыли крышку гроба. Дерево глухо стукнуло, и звук разнёсся по залу, как последний удар любимого сердца, унесённого волнами. Илья вздрогнул, посмотрел, как гроб опускают в нишу, как его закрывают прозрачной панелью, как свет мягко освещает его, делая частью этого холодного, красивого места. А потом перевёл взгляд на урну с прахом настоящего Петра, с его именем, с его датами, с его жизнью, которая оборвалась слишком рано. И заплакал. Слёзы текли по его лицу, но он не вытирал их. Всё стоял, смотрел на две ниши — одну с прахом, другую с машиной — и чувствовал, как внутри него что-то умирает, то, что должно было бороться, поговорить с кандидатом в Сенат, возможно, изменить подход и его университета… Бороться нет сил. — Прости, Петруша, — прошептал он. — Мне плохо без тебя. Роман подошёл к нему и положил руку на плечо. — Всё хорошо, сын, — сказал он, гордо признавая, что урок жизни удался. — Всё будет хорошо. Я помогу тебе встать на ноги. Илья поднял на него глаза, и в них была та же пустота, которая была в нём в тот день, когда он узнал о смерти Петра. — Нет, — сказал он, отходя от великодушно улыбающегося отца. — Ничего не будет хорошо. Он повернулся слишком резко и пошёл к выходу, оставляя отца, Влада, друзей Петра и гроб в объятиях стекла позади своего разума, своего взгляда и пути. Это всё неправда. Всё ошибка. Слишком долгая шутка. Влад последовал за ним, кивнул всем собравшимся, что обязательно решит вопрос, и так же быстро драпанул из здания. Пятьдесят ступенек вниз. И резкий порыв ветра заглушил его крик. — Илья, погода портится, давай домой! — Малинин ничего не ответил, сел на переднее сидение и спрятал лицо в ладонях. Так хотелось, чтобы слезы лились бесконечно, так хотелось, чтобы все его оставили одного. Влад, предчувствуя скандал в случае неповиновения, плюхнулся в машину и повёл вниз, оставляя Склеп позади. Но Малинин знал, что он вернётся. Он вернётся к Петру. Настоящему или нет — не имело значения. Он вернётся к нему, потому что не мог жить без него. Теперь его тело обрело дом. Оба его тела. Машина остановилась у ворот прибрежной виллы. Влад выключил двигатель, и на мгновение в салоне повисла тишина. Только ветер за окном усиливался, гнал тучи с океана, обещая скорый шторм. Илья смотрел на хрупкое, как ледяная фигурка, здание, которое уже четыре года было его домом, но теперь казавшееся чужим. Он не хотел туда возвращаться. Он хотел остаться в машине, уехать куда-нибудь далеко от океана, где нет ни воспоминаний, ни боли, ни этой холодной пустоты, которая ждала его за дверью, нет отца, что готов растоптать его. — Я провожу тебя, — сказал Влад. — Не надо, — ответил Илья, открывая дверь. — Я справлюсь. Влад хотел возразить, но промолчал. Он видел, что Илья не просит о помощи, просто хочет побыть один. И он кивнул на прощание, сжимая руль с силой, когда Илья вышел из машины. Хотелось затащить его обратно, отвезти к себе еще на сотню дней. Только, кажется, Роман ему не простит, если он во второй раз заберет сына из его убежища. Ветер ударил в лицо — солёный, холодный, с запахом надвигающейся бури. Небо потемнело, тучи наваливались на горизонт, и где-то далеко сверкнула молния. Кажется, это будет страшная ночь, которую он переживёт самостоятельно. Мужающимся шагом вошёл в прихожую, закрыл дверь и остановился. Она стояла в гостиной. Коробка. Два метра высотой, белая, перевязанная серебряной лентой, с огромным бантом наверху, слишком красивая, слишком идеальная, чтобы быть реальной. Логотип «Эйдоса» — стилизованная буква Э в круге — блестел на боку, как клеймо принадлежности всей его жизни. «Это от отца. Но отец никогда не дарил подарки в коробках. Он всегда просто вручал их — холодно, сухо, деловито. «Вот, Илья. Держи. Пользуйся». Ни лент, ни бантов, ни сюрпризов. Отец не умел дарить сюрпризы». Илья шагнул в гостиную, обходя коробку по кругу. Она просто огромна. В ней мог поместиться человек. Или… что-то, что было похоже на человека. «Мама. В коробках дарила только мама. Когда я был маленьким, она всегда дарила мне подарки в коробках. Красивых, обёрнутых в яркую бумагу. Я помню её смех, когда я разрывал упаковку, помню, как она сидела рядом и смотрела на меня. Но мама не дарит мне подарки. Она не звонит. Она не приезжает, она ненавидит». Илья остановился перед коробкой, протянул руку, коснулся ленты, гладкой, мягкой, такой красивой. В такие заворачивали самые дорогие брендовые подарки. «Если это мама… Почему она не позвонила? Почему не предупредила? Она знает, что я здесь, знает, что я один… Или она не знает? Может быть, она не знает ничего. Может быть, она не знает, что я потерял Петра… дважды…». Он медленно опустился на колени перед коробкой. Его пальцы скользнули по гладкой поверхности, по логотипу «Эйдоса», по идеально завязанному банту. «Что внутри?» Он знал, что может открыть её. Может разорвать ленту, сорвать бант, поднять крышку. Но он боялся. Он боялся того, что увидит. Боялся, что это будет очередной сюрприз от отца — очередная попытка контролировать его, управлять его жизнью, заставить его забыть Петра. Боялся, что это будет что-то ужасное. Но ещё сильнее он боялся, что это будет то, о чём он мечтал. «Если это мама… Если она вернулась… Если она знает…». Он закрыл глаза. Ветер за окном выл, и дождь начал стучать по стёклам. Шторм приближался, как приближались все штормы в его жизни — неожиданно, безжалостно, смывая всё на своём пути. Он встал, отступил на шаг, прошёл к окну и посмотрел на океан. Волны уже поднимались, тёмные, с белыми гребнями, разбиваясь о берег с грохотом, слышимым даже сквозь закрытые окна. Шторм был сильным. Таким, который он всегда боялся. Только не сезон штормов… Четыре месяца кошмара. — Пётр, — сказал он в тишину. — Что мне делать? Ответа не прозвучало. Эйдоса вырвали из его дома с корнем. Кто же его защитит! Илья повернулся и снова посмотрел на подарок, странный непрошенный подарок. За что? За храбрость? За хорошее поведение? Лента блестела в тусклом свете, как обещание самого большого в жизни подарка. Он развернулся и пошёл в спальню, оставляя коробку в гостиной. Только знал ведь, что она не исчезнет, знал, что рано или поздно он должен будет заглянуть внутрь. Но пока Илья хотел просто побыть в тишине. Побыть с мыслями о Петре, о его окончательной смерти. Побыть в своей беспробудной, бесконечной боли, которая стала единственным, что у него осталось. Когда он лёг в кровать, дождь усилился. Молния осветила комнату, и Илья закрыл глаза, чувствуя, как дом дрожит от порывов ветра. Шторм начинался. И с ним начиналась новая одинокая ступень его жизни.