Эйдос

В два часа ночи в башне «Горизонт» всё ещё горел свет. Голографические панели мерцали мягким синим, вентиляция гудела ровно и мерно, создавая фоновый шум, к которому привыкаешь после первого года работы. Михаил Шайдоров сидел за своим столом, вжавшись в кресло, и смотрел на расписание своего персонального дьявола на следующую неделю. Пальцы дрожали от усталости. Он провёл здесь шестнадцать часов — с восьми утра до двух ночи. Последние четыре часа он перепроверял договоры с правительственным подрядчиком, потому что Роман был слишком занят, чтобы делать это сам, а ошибки в таких документах стоили миллиардов. Но вместе с тем у Скорнякова есть его любимый Эйдос, которому он всё равно не до конца доверял. Ведь у него есть всегда послушный Миша. Ассистент поправил очки — старомодные, с толстыми линзами, которые он ненавидел всей душой. Зрение испортилось уже после того, как он начал работать на «Горизонт». Три года назад он мог читать мелкий шрифт без всяких линз. Теперь даже голограммы расплывались, если не надеть эти уродские очки, которые делали его похожим на ботаника из старых фильмов. Он снял очки и потёр переносицу, чувствуя, как голова начинает пульсировать. Работа в «Горизонте» была выматывающей, но это была работа мечты для половины его бывших однокурсников. Так он говорил себе каждый день, когда хотелось бросить всё и уйти. «Горизонт» — это не просто корпорация. Это элита. Это доступ к правительству, к конфиденциальной информации, к тем сферам, куда обычным людям не попасть никогда. Даже Эйдос, который должен был заменить живых помощников, не смог вытеснить его с должности. Роман Скорняков предпочитал живых ассистентов потому, что живые ассистенты были признаком старых денег, которые платили за то, чтобы человек сидел в кабинете в два часа ночи и перепроверял дурацкие договоры. Эйдос бы справился с этой задачей за 4 минуты, а то и меньше. Миша надел очки обратно и снова посмотрел на расписание. Неделя Рома всегда представала плотной: встречи с инвесторами, закрытые совещания, проверка лабораторий. Имя Ильи Скорнякова мелькнуло только один раз — Роман собирался «поговорить с сыном». Миша усмехнулся про себя. «Поговорить» значило «провести получасовую лекцию о том, как правильно жить». Обычно после таких разговоров Илья не появлялся в поле зрения отца ещё пару недель. Но вот что привлекло внимание Миши — три часа в расписании Романа были посвящены «Петру Гуменнику». Три часа стабильно, каждую неделю. Миша нахмурился. Он знал, что Пётр Гуменник мёртв. Он сам вносил его имя в расписание год назад, после того как Роман приказал «оставить место для протокола». Сначала Миша думал, что это какая-то ошибка или формальность. Но время шло, и место для Петра оставалось. Роман никогда не объяснял, зачем это нужно. Он просто требовал, чтобы три часа в неделю были зарезервированы под имя мёртвого студента. Мёртвый парень занимал в жизни Романа больше места, чем его собственный сын. Илья пусть и не до конца Скорняков был наследником империи, но в расписании отца ему выделялось сорок пять минут. А Петру — три часа. Три часа, которые Роман проводил, вероятно, вспоминая талантливого студента, который мог бы стать преемником. Который не боялся работы. Который мог бы сидеть на этом месте сейчас, вместо Миши. Шайдоров откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Он устал. Устал так, что не чувствовал своего тела. Но он знал, что завтра в восемь утра он снова будет здесь, потому что Роман не терпел опозданий, потому что ему стоит бросить пальто в лицо хоть кого-то живого. Да и опоздание на «Горизонте» стоило больше, чем зарплата его водителя за месяц. Вместе с миловидным лицом Ильи в голове сразу же всплыло имя Влада Дикиджи. Кудрявый парень с карими глазами, который часто появлялся в здании в поле его зрения. Миша не знал, зачем он ходил сюда — говорят, это был друг Ильи, а может быть и парень, который создал кустарного робота и нарушил пару статей уголовного кодекса. Миша видел его несколько раз в коридорах. Влад всегда улыбался — нагло, уверенно, как будто принадлежал этому месту по праву. Он явно нравился людям. Миша заметил, как Влад смотрел на него на прошлой неделе — долгий взгляд, оценивающий, почти недвусмысленный. Миша тогда смутился, отвернулся и сделал вид, что не заметил, но было в этом что-то особенное, наверное, давшее трещину в линзах, через которые он смотрит на мир. Сейчас, в два часа ночи, он позволил себе вспомнить этот взгляд, улыбку и положение дел. Было в нём что-то обжигающее — как глоток горячего кофе после долгого затишья и одиночества. Миша посмотрел на часы. Половина третьего. Он знал, что Роман ушёл три часа назад, но перед уходом скинул ему папку с договорами и сказал: «Михаил, проверь к завтрашнему утру. Не подведи». Утро уже наступило, а он всё ещё сидел здесь, потому что договоры были на двадцать страниц, и на каждой странице был подвох. Он снял очки, положил их на стол и потёр виски. Глаза болели. Голова болела. Всё тело болело. Но он не мог остановиться. — Я могу помочь вам, — раздался голос из динамика. Эйдос. Безликий, ровный, раздражающий все внутренности человека. — Я просил тебя не вмешиваться, — сказал Миша, не открывая глаз. — Ваши биометрические данные показывают критический уровень усталости. Я рекомендую… — Я сказал не вмешиваться, — перебил Миша, открывая глаза. — Иди работай с кем-нибудь другим. Эйдос замолчал. Миша знал, что он не ушёл — машина не могла уйти. Она просто ждала. Всегда ждала. Она не обижалась, не злилась, не разочаровывалась. Миша снова посмотрел на расписание. Илья, Пётр, снова Пётр, конференции, встречи. Жизнь Романа Скорнякова была расписана по минутам, и Миша был тем, кто следил, чтобы ни одна минута не была потрачена впустую. Он ненавидел эту работу. И гордился ею. И ненавидел себя за то, что гордился ею. Затем взял планшет, открыл договор и продолжил читать. Семь сорок. Ассистент уже сидел за своим столом — идеально выбритый, в свежей рубашке, с чашкой чёрного кофе, которую он держал в левой руке, пока правая открывала планшет. Он спал три часа. Этого было достаточно. В «Горизонте» никто не жаловался на сон. Он успел разобрать почту, проверить расписание и подготовить папку с документами, которые Роман просил посмотреть «с утра». За полчаса до прихода босса Миша проверил стол — никаких лишних бумаг, никаких пятен, никаких признаков того, что здесь кто-то работал допоздна. Роман Скорняков не терпел беспорядка. Или, точнее, он не терпел видимого беспорядка. Хаос в его жизни был спрятан за идеально отглаженными костюмами и безупречными отчётами. В восемь пятнадцать лифт бесшумно открылся, и Дьявол вышел в коридор. Миша поднялся, чтобы поприветствовать его, но Роман уже прошёл мимо, даже не взглянув на него, только кинул на его почти идеальный стол мокрое от бесконечного ливня пальто. Новый костюм старинной модели, пошив которой сам Шайдоров. Весь его вид кричал о власти, о деньгах, о том, что он — не просто человек. — Михаил, — сказал Роман, не оборачиваясь. — Договоры на столе. — Проверил, Роман Александрович, — ответил Миша, стараясь говорить ровно. — Все подписи в порядке, осталось три пункта, которые требуют вашего личного согласования. Роман вошёл в кабинет, и Миша последовал за ним. Он старался не улыбаться — брекеты на зубах бесили босса. Роман считал, что взрослый мужчина должен выглядеть «завершённо». Брекеты казались ему чем-то недоделанным, словно Миша не удосужился исправить собственные недостатки вовремя. Он не знал, что Миша работал над этим — что носил пластины, что ходил к ортодонтам, что платил бешеные деньги за то, чтобы его улыбка стала «завершенной». Но процесс завершения оказывался долгим, а боссу ведь все равно. Миша опустил взгляд, чтобы не смотреть на него. Старался не поднимать глаза, когда Роман был рядом, потому что однажды босс заметил его близорукость и сказал: «В твоём возрасте уже не исправишь. Но хотя бы очки носи, а не щурься как старик». С тех пор Миша всегда носил очки. — Сегодня у вас три встречи, — сказал Миша, глядя в планшет пустым взглядом. На самом деле он уже знал всё наизусть. — В десять — совещание с юридическим отделом по поводу патентов. В двенадцать — обед с инвесторами. В четыре — конференция с правительственным подрядчиком. — А после четырёх в субботу? — спросил Роман, садясь в кресло. — У вас свободно до восьми. Я оставил пустое место. Вы говорили, что у вас могут быть личные дела. Роман усмехнулся, вспоминая светлый блонд этих личных дел. — Личные дела. Да. Подготовь подарок. Для женщины. Что-то дорогое, но не вульгарное. Миша кивнул, но внутри всей его, казалось бы, бесполой сущности всё сжалось. Он не знал, что приготовить. Не потому что не умел — он умел почти всё, чему научился за годы работы, — а потому что Роман не объяснял деталей. И никогда не объяснял. Он просто требовал, чтобы это было «завершенно и идеально». И если Миша ошибался, он слышал об этом долго и подробно. — Какая она? — спросил Миша, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. — Блондинка. Длинные волосы. Любит синий, — ответил Роман, не глядя на него. — И не переусердствуй. Я хочу, чтобы это выглядело как случайность. Как будто я просто вспомнил о ней. Миша понимал: «случайность» в мире Романа Скорнякова стоила дороже, чем любой продуманный жест. Он кивнул, хотя внутри него уже запустился процесс — перебирал варианты, вспоминал магазины, которые предлагали эксклюзивные украшения для девушек во вкусе босса. — Я всё организую, — сказал он. — После обеда я принесу вам несколько вариантов на выбор. Роман поднял на него глаза. В них не было благодарности. Только холодное одобрение, которое ничего не значило. — Хорошо. И Михаил… — Да? — Не подведи. Миша вышел из кабинета, закрыв за собой дверь. Остановился в коридоре, прижал планшет к груди и сделал глубокий вдох. Руки дрожали, он ведь не знал, отчего — от усталости или от напряжения. Но в «Горизонте» никому не было дела до его рук. Он подошёл к столу, открыл планшет и начал искать подарок. Эйдос, как обычно, уже был готов помочь. — Рекомендую обратить внимание на ювелирный бутик «Azur» в центре, — сказал голос из динамика. — Их коллекция «Океан» включает изделия с сапфирами, которые соответствуют предпочтениям вашего начальника. Шайдоров сжал зубы. Ему не нравилось, когда Эйдос вмешивался. Он всегда чувствовал, что машина следит за ним, что она умнее, быстрее, что она могла бы заменить его в любой момент. Миша ненавидел Эйдоса за это. И за то, что без него он бы не справился. — Открой каталог, — сказал он вслух, и Эйдос, что действовал на два шага вперед, уже всё сделал. На экране появились украшения. Сапфиры, бриллианты, белое золото. Миша пролистывал страницы, и в голове крутилась одна мысль: «Какого чёрта я выбираю побрякушки для его мадамы?». Он вспомнил Илью, что жил в Калифорнии, в роскошной вилле, не работал ни дня, не напрягался по пустякам, просто существовал и получал всё, что хотел, на блюдце. Миша слышал, что Илья был влюблён и любовь эта губительна, что он зациклен на прошлом, что он тратит время на глупости. Хорошо быть богатым ребенком, когда твоя главная проблема — мертвый бойфренд. Но этот наследник не ходил на работу. Он не вставал в шесть утра. Он не носил очки, которые делали его похожим на ботаника, растрачивая молодость на запреты. Миша завидовал ему. Зеленой, холодной завистью, от которой горло сжималось. — У вас есть выбор, — сказал Эйдос, выведя на экран несколько вариантов. — Кольцо с сапфиром, подвеска с бриллиантами или браслет из белого золота. Миша смотрел на кольцо красивое, с сапфиром, отливающим синим, как океан, как глаза блондинок, которых любил Роман. Он заказал его, не думая больше, потому что хотел закончить с этим быстрее. В голове пронеслась мысль о субботнем расписании. После встречи с сенатором у Романа было свободное время. Миша знал, что оно будет заполнено — женщиной, вероятно. Блондинкой в синем. Он представил её: длинные волосы, дорогое платье, улыбка, всё как всегда. Вздохнул, закрыл планшет и посмотрел в окно. Внизу, на улицах, кипела жизнь. Люди спешили на работу, на встречи, на свидания. У них не было босса, который заставлял их выбирать подарки для случайных женщин. — Ты слишком много думаешь, — сказал он себе вслух. — Просто делай свою работу. — Но внутри него что-то болело. Где-то глубоко, там, где он прятал свои мечты о том, чтобы жить по-другому. Черт, он ведь тоже человек, он тоже может думать, вспоминать того парня, его улыбку, его карий взгляд. На мгновение ему показалось, что он был не просто красивым. Он был настоящим. Живым. И Миша хотел бы оказаться рядом с ним, вместо того чтобы выбирать кольца для женщин, которых он никогда не увидит.

А потом наступила суббота.

Ассистент стоял в углу конференц-зала, стараясь быть незаметным. Место точно не для свидания, но он все так же послушно держал планшет в руках, его взгляд был прикован к двум фигурам, сидевшим за длинным стеклянным столом. Роман Скорняков и Татьяна Малинина. Бывшие муж и жена. Враги. Или, возможно, единственные люди на планете, которые действительно понимали друг друга. Если бы Миша заранее знал, что встреча будет с ней, он бы в жизни не выбрал это дурацкое кольцо. Скорнякову пора остепениться, создать семью, но точно не с этой женщиной. Насколько ассистент был осведомлен, попытки вернуть брак кончались только еще большими скандалами. — Ты выглядишь постаревшим, Роман, — сказала Татьяна, открывая встречу. Она имела определенную едкость, которая, наверное, ослепляла босса. Она сидела прямо, с идеальной осанкой, которую сохраняла даже после долгих перелётов. Её длинные светлые волосы были убраны в низкий пучок, а глаза, удивительно отличающиеся и схожие с глазами Ильи, смотрели на бывшего мужа с лёгкой насмешкой. — А ты выглядишь так же, как в день, когда ушла, слабой, — ответил Роман, скрывая оскорбленность ее словами. Татьяна усмехнулась и откинулась на спинку стула. — Я кандидат в Конгресс. И я не слабая, поэтому не собираюсь проигрывать. — Ты проиграешь, если продолжишь гнуть свою тупую линию, — сказал Роман, суть встречи. Далеко не романтическое свидание. — Ты хочешь дать права роботам. Ты хочешь сделать их гражданами. Это безумие. — Это необходимость, — она смотрела на него твердо, она уверена в себе. — Мир вымирает, рождаемость на критическом уровне. Какое сейчас население планеты? 2,5 миллиарда, Роман. Люди разучились общаться. Они умирают в своих домах, глядя в экраны. А роботы… Роботы могут дать им то, чего они лишены. Тепло. Внимание. Присутствие, они спасут всех от вымирания. — Имитация широкой рождаемости, — отрезал Роман. — Они могут дать имитацию. А потом, когда один из них сломается и убьёт своего хозяина, людей станет еще меньше, и в этом ты будешь виновата. Ты и твои либеральные идеи увеличения населения. Татьяна медленно наклонила голову, и на её губах появилась странная улыбка. — Знаешь, что я вижу, когда смотрю на тебя? — спросила она. — Я вижу старика, который боится будущего. Который застрял в прошлом, где ИИ были просто инструментами. Ты не хочешь видеть, что мир изменился. Ты не хочешь признать, что роботы могут быть больше, чем просто железки. — Я хочу защитить людей, коих не очень много. Я создаю такие машины, и я вижу, что делают эти машины, когда им дают волю. Я видел, как они разрушают семьи. Как они убивают. Как они сходят с ума. И ты хочешь дать им права? Ты хочешь позволить им жить среди нас? — Я хочу позволить им заселить пустоши, восстановить мир, — ответила Татьяна. — Потому что они могут это, потому что ты живешь в раю и не видишь, как тяжело тем, кто на севере. Миша стоял в углу и старался не дышать. Он никогда не видел Романа таким — взволнованным, почти разгневанным. Он всегда думал, что босс был холоден во всём, но сейчас, глядя на его сжатые кулаки и тени под глазами, он понимал, что Роман всё ещё любит эту женщину. И ненавидит её за это. — Ты говоришь о роботах, ты говоришь о правах консервных банок. А что насчёт Ильи? Что насчёт нашего сына? Какая от него польза? Мы вымираем не потому что одиноки, а потому что в этом закон природы. Так дай сделать это спокойно. Татьяна замолчала на мгновение. Миша заметил, как её глаза на мгновение потемнели, как она прикусила губу. — Я не хочу говорить об этом, — сказала она. — А я хочу, — сказал Роман, подаваясь вперёд. — Ты знаешь, что он делает? Ты знаешь, с кем он проводит время? — Я знаю, — холодно ответила она. — Я знаю, что он влюблён в твой Эйдос. Я знаю, что он дал ему имя. Я знаю, что ты похоронил его как человека. Очень либерально, скажу я тебе. Но зачем? Что ты хочешь этим доказать? — Я хочу его спасти! — Роман ударил ладонью по столу, и Миша вздрогнул. — Потому что я не хочу, чтобы он закончил как все эти несчастные, которые променяли живых людей на пластик! — А если пластик может дать ему больше, чем люди? — спросила Татьяна, почти шёпотом. — Ты был рядом с ним? Ты был там, когда он плакал ночами, потому что его отец не мог найти для него времени? Ты был там, когда он пытался до тебя достучаться? — Я хотел защитить его. — лицо его опустело и побледнело, окончательно признавая ее правоту. — Ты хотел защитить свою компанию, хотел защитить свои принципы. Но ты не хотел защищать его. И теперь он далек не только от меня, но и от тебя тоже. Миша почувствовал, как внутри него закипает волнение. Он смотрел на Романа, на его лицо каменное, но в глазах блестела боль. И на Татьяну, которая говорила такие вещи, которые Миша никогда не осмелился бы произнести. — Ты не знаешь его. Ты ушла, когда он был ребёнком. Ты оставила его. Ты не имеешь права говорить о нём. — Ты знаешь, что я сделал с роботом? — спросил Роман. — Я уничтожил его. Я отключил его и выбросил. И так будет с каждым, кто посмеет влезть в идеи горизонта. Татьяна усмехнулась — коротко, безрадостно. — Ты уничтожил одного робота. Но ты не уничтожил всех. Идеи горизонта пошли вразрез еще когда ты задумался вернуть к жизни Эйдос. — Она наклонилась вперёд, и её голос стал шёпотом. — Ты думаешь, что я не знаю о теле Гуменника? Роман замер. Миша заметил, как его лицо побелело, как его пальцы сжали подлокотник кресла. — Если ты скажешь кому-нибудь… — начал Роман, но Татьяна перебила его. — Я не скажу, — ответила она. — Потому что мне нет дела до твоих жалких попыток стать крутым управляющим миром. — Она легко встала, развернулась и пошла к выходу. У двери она остановилась и обернулась. — Илья заслуживает лучшего, Роман. И он получит все, потому что дети — это наше все. — Она вышла, оставив после себя только вопросы. Миша все так и стоял в углу, стараясь не дышать. Только смотрел на Романа, который сидел за столом и смотрел в пустоту. Он выглядел постаревшим — как будто только что потерял что-то важное. — Миш, — сказал Роман, не поворачивая головы. — Да, Роман Александрович? — ответил Миша. — Ты слышал её слова? Ты понимаешь, что она сказала? Миша замялся. Он не знал, что ответить. — Я… Я слышал, но не понял, о чем она, — сказал он. Роман медленно повернулся к нему, чувствуя, как ассистент сдается, почти готовый упасть на колени, признавая, что залез как-то очень глубоко, ничего, в общем-то, не делая. — Если ты расскажешь кому-нибудь, что ты услышал здесь, если ты задашься лишними вопросами… — начал он. — Я не расскажу, — быстро ответил Миша. — Я ничего не скажу. Они разошлись уже поздно, и Роман великодушно объявил Мише недельный отпуск. Целая неделя оплачиваемых выходных. Расписание, конечно, пришлось перекроить. Ведь босс тоже собрал вещи и куда-то уехал. Но сам факт, что он не увидит этого лица так долго, окрылял его простое смертное существование.

«Привет. Ты на работе?»

Миша улыбнулся — коротко, почти незаметно. Он не мог позволить себе улыбаться широко, Роман, если бы увидел, сделал бы замечание. Но сейчас, заканчивая уборку в своей выкупленной полгода назад удобной квартире, получил сообщение, ответ к которому еще не придумал. «Нет, сегодня я дома». Сообщение пришло почти сразу.

«Хочешь увидеться? Я знаю одно место. Оно тебе понравится. Смотровая площадка в центре. Такая старая, ещё с двадцать второго века».

Миша замялся. Он знал это место — старую смотровую площадку на семьдесят шестом этаже, которую давно забросили, потому что строили новые, более низкие, более футуристичные, подходящие новому ландшафту планеты. Но там действительно было тихо. И оттуда открывался вид на весь город, на океан и на мост, который всё ещё стоял, несмотря на все катаклизмы, символ прочности все еще живого мира. «Хорошо». Через час Миша стоял перед старой смотровой. Дверь была приоткрыта, и внутри горел мягкий свет — Влад уже был там, третья встреча за короткий срок, от которой он не мог отказаться. Площадка старинная, просторная, с высокими стеклянными стенами, через которые открывался вид на город. Влад стоял у перил, довольный собой. Наверняка это место закрыто от посетителей, но этот всеми любимый парень смог добыть ключ. — Ну и на каком этаже твой офис выше, ниже? — спросил Влад, не отрывая от него взгляда. — Семьдесят третий, — ответил Миша, подходя ближе. Влад усмехнулся, покачивая головой. — Высоко забрался… Не знал, что ты так близок к Роману. Сильно шатает во время штормов? Миша подошёл к перилам и посмотрел вниз. Ветер действительно раскачивал здание, и стёкла дрожали, как струны, почти так же, как в башне «Горизонта». — Сильно, — сказал он. — Но зато во время штиля я ближе всех к солнцу. — Я думал, ты на ресепшене сидишь или в приёмной, — сказал Влад, подходя ближе. Миша повернулся к нему, чувствуя, как его лицо становится серьёзным. — В приёмной Романа сидит Эйдос. Он отвечает на тупые вопросы прохожих. Я скорее ассистент, чем администратор. Влад кивнул, и в его глазах мелькнула странная искорка. Миша ему сразу понравился, куда более успешный, чем отзывался о нем Илья. Если честно, Илья вообще не отзывался о Мише как-либо особенно, потому открывать его для себя, видеть в нем удивительные черты казалось по-настоящему особенным. — Чувствуешь своё превосходство? Даже папаша Скорняков нанял тебя. — В мире, где такие властелины, как Роман, могли купить всё, быть подле них казалось особенной роскошью. — Не представляешь, как он меня бесит. — Почему? Мне кажется, твоя зарплата стоит того. — Эйдос не может улыбаться ему, — сказал Миша, и в его голосе появилась горечь. Впервые за столько месяцев у него спросили, что он на самом деле чувствует, и ему вдруг захотелось выложить всё. — Поэтому он нанял меня. И мне приходится давить улыбку каждый раз, когда я с ним говорю. Это… убивает. Влад нахмурился, признавая строгость Романа к Илье, но не к людям, что создают престиж его фирмы. — Он плохо с тобой обращается? Миша пожал плечами, вроде бы и соглашаясь, и противясь этим словам. — Нет… В смысле, это можно терпеть. Он платит хорошо, и я не жалуюсь. Но он не любит, когда я улыбаюсь. Точнее, он не любит мои брекеты. Говорит, что взрослый мужчина должен выглядеть завершённым. — Из-за брекетов? — Влад уставился на него, и в его глазах было искреннее удивление. — Ты серьёзно? Миша кивнул, чувствуя, как его щёки начинают гореть. Это лишь вершина айсберга, но признаться даже в такой мелочи стоит ему больших усилий. — Роман стремится к идеалу. Я мало вписываюсь. — Влад смотрел на него, и в его взгляде была странная смесь жалости и восхищения. Миша, по его скромному мнению, изумительный, если не считать идеальный. И Скорняков такой же придурок, как и его сыночка, раз не видит в нем ничего особенного. — А кто, по его мнению, вписывается? Миша отвернулся и посмотрел в окно. Ветер снова качнул здание, и стёкла дрогнули. Сезон штормов мог унести жизни, а они, кажется, находятся на не очень безопасной территории. — Твой страстно любимый Илья, — сказал он, и в его голосе проскользнула ревность. — Куда уж нам, простым рабам, когда у него есть такой сын. Был ещё этот Гуменник… но я его не застал. Ах, вот в чем дело. Илья… и Петя. Как всегда, виновники всех потрясений. Будто бы этот мир создан ради них, будто бы даже простые чувства Влада к Мише созданы только из-за них. Влад подошёл ближе и встал рядом, намереваясь усмирить каплю дегтевой ревности в их встрече. — Во-первых, Илья не мой любимый, — серьёзно уверял его Владислав. — Во-вторых, Пётр точно не стоит твоего внимания. Миша обернулся и посмотрел на него точно так же, как на шторм вдали океана. Такие серьезные глаза в глаза, почти готовые признать всю степень странных скопившихся между ними чувств. — То есть с Ильей ничего не было? Влад вздохнул и провёл рукой по волосам. Ветер за окном усилился, и здание снова качнулось. — Нет, нет, ничего такого. Илья просто однокурсник. Я поддерживаю его после… после Пети. Но между нами ничего нет. Миша посмотрел на него с любопытством, признавая, что они бы не смогли быть парой. Хотя, чем черт не шутит. — На похоронах вы ходили за ручку. — Влад мысленно ударил себя по голове. Он слишком открыто проявлял эмоции рядом с Ильёй, особенно когда Миша был рядом, и надеялся, что это не выглядело странно. — Да, — сказал он, стараясь, чтобы мысли, обращённые в слова, звучали ровно. — Но это ничего не значит. Просто… Мы оба его потеряли. И мы были рядом друг с другом. Вот и всё. Миша кивнул, но оставляя за собой тень сомнения. Влад почувствовал, как внутри него поднимается тревога — он не хотел, чтобы Миша думал, что между ним и Ильёй есть что-то большее. Но он не знал, как объяснить это правильно. В прошлый раз, когда он решил объяснить любимой правду, она решила, что имеет право забрать его сердце целиком… Буквально вырвать его из груди. Если Миша поступит с ним так же, второй раз он ревность не переживет. — У Ильи есть новый парень, если тебя это волнует, — сказал Влад, надеясь, что это успокоит Мишу. Миша удивлённо поднял брови. Насколько он знал, Илья скорее сам утопится в океане, чем заведёт новые отношения. Парень не предаст свою любовь, вокруг которой построил страдание. — Новый парень? Он вроде бы не социальный. И нигде не бывает. — Чтобы с кем-то встречаться, не обязательно приглашать кого-то в такое место, — ответил Влад, обводя рукой смотровую площадку, честно признавая, что это свидание — одно из лучших, что с ними случалось. Миша нахмурился, чувствуя, как внутри него закипает профессиональный интерес — он был ассистентом Романа, и любая информация о сыне босса могла быть полезной. — ВЛАДИСЛАВ, — резко прервал его речь отрезал Миша. — Скажи, с кем он? Влад замялся. Он знал, что не должен говорить этого, но он доверял Мише. Ему хотелось поделиться этим секретом, чтобы показать, что он доверяет ему по-настоящему, куда больше, чем всем близким знакомым и друзьям. — Его мама подарила ему андроида на базе Эйдоса, — сказал он тихо. — Он выглядит как Пётр Гуменник, я правда тебе говорю. У меня чуть сердечный приступ не случился, когда я его увидел. Миш, не говори никому. Миша замер. Он смотрел на Влада, признавая и понимая, что это уже слишком. Что пусть Татьяна и готовит что-то иное, но то, что он себе представил, больше похоже на техногенный кошмар, чем на реальную жизнь. — Татьяна? — переспросил он, надеясь, что ослышался. — И что… Он выглядит как живой человек? — Да, — ответил Влад, и его голос стал ещё тише. — Но не воспринимай это за материнскую доброту. Я, конечно, не могу сказать Илье, но… Тебе могу. Это ненормально. И Татьяна это понимает. Не только Роман видит в Илье идеальную рекламу Эйдоса. Его можно использовать и как политическую фигуру. Я всего не понимаю, но, боже, эти идеальные отношения с Петей — это полный пиздец. Миша слушал его, и внутри него что-то щёлкало. Он видел, как Влад говорит об Илье и новом роботе, и чувствовал, что это может быть важно. Для Романа. Для компании. Для всего, что он делал. Но в первую очередь важно для себя. Дикиджи известен в «Горизонте» той странной историей с куклой, что влюбилась в него без остатка, куклой, что он готов был защищать. Но теперь он отзывался о роботах так же, как и предполагает идеи «Горизонта». — Ты мне его покажешь, — еще раз прервал его поток мыслей Шайдоров. Влад удивлённо поднял брови, не готовый к такому повороту собственных мыслей. — Эй, нет. Не так быстро. Илья не пустит ассистента папы на порог своего дома. — Но я должен его увидеть, — настаивал Миша. — Понимаешь? Вдруг ты мне врёшь. — Я не вру, — ответил Влад, и в его голосе послышалась обида. — Но в дом Ильи может попасть только его друг… Хотя если друг приведёт своего парня… Я думаю, Илья не будет против. Миша смотрел на него, чувствуя, как его лицо становится горячим. Он знал, что Влад предлагает ему что-то большее, чем просто встречу с роботом. Он предлагал ему шаг вперёд — в их отношения, в то, что могло быть человеческим, не ли. — Придержи коней, Дикиджи, — но про себя улыбнулся, признавая, что если бы не Влад, он бы не сделал этот первый шаг. — Я ещё не решил, нравишься ты мне или нет. Влад усмехнулся, и в его глазах мелькнула нахальная, играющая искорка. Он даже не думал, что всё будет так просто. — А то есть целоваться со мной по углам ты первый. А нормально обозначить отношения — нет?