Эйдос

Иногда они зажигали свечи, и ведь от них веяло чем-то таким загадочным, далеким из прошлого. Десятки маленьких огоньков, мерцающих на белом мраморе, отражающихся в воде. Такие простые мелочи, казавшиеся будто бы из иной материи, создавали золотистый полумрак, в который хотелось вернуться. Шторм за окнами продолжал бушевать уже пятые сутки, ветер сотрясал стены, и все охранительные службы штата почти запретили людям покидать свои удобные квартиры. Но все это казалось пустым, лишенным смысла, потому что здесь, в этом маленьком убежище виллы Малинина, тихо и спокойно. И все, что ему необходимо, так это вода, которая мягко плескалась о края ванны, и дыхание, которое становилось ровнее с каждым мгновением. Илья лежал в горячей воде, откинув голову назад, и смотрел в потолок. Его тело всё ещё помнило прикосновения Петра — тёплые руки, которые гладили его кожу, губы, что целовали каждый сантиметр, пальцы, крепко сжимающие его бёдра, пока он двигался внутри него. Он закрыл глаза, и в его голове снова всплыли образы: Пётр сверху, его лицо, красивое и такое сосредоточенное и уязвимое от страсти нежной одновременно, его дыхание такое живое, чуть сбившееся, будто настоящее, становившееся всё надрывнее, всё быстрее, его голос, который шептал имя изможденного под ним человека. До чёртиков влюблённый Малинин, кажется, потерял счёт ласкам. Когда четверг сменился пятницей, а умные каналы Эйдоса отключили все средства связи. Илья ведь наконец-то смог быть счастлив рядом с тем, без кого, казалось бы, не протянет и дня. Илья почувствовал, как его тело снова становится горячим, как его тело, не знающее подобного удовольствия прежде, снова наполняется желанием, и, чтобы случайно в тепле шелковой воды не издать протяжный стон, открыл глаза, отгоняя эти мысли. Только, к его стыду, объект всех фантазий возник перед его глазами. Он чуть мутно взглянул на Петра, который сидел на краю ванны и смотрел на него с той же мягкой улыбкой. — Ты замерзаешь, вода уже остыла? — спросил Пётр, касаясь пальцами его щеки, и Илья, не чувствуя преграды, потянулся за ней, прижимаясь щекой к любимой ладони. — Нет, — хрипло ответил Илья, сгорая со стыда. Он совсем не чувствовал изменений температуры, всего мысли наконец-то отошли от простого быта и обрели форму. — Вода хорошая, и… Ты рядом. Пётр, будто обретший успокоение от слов приоритетного из людей, наклонился и поцеловал его в лоб, а затем, не говоря ни слова, медленно перешагнул через край ванны и опустился в воду напротив Ильи. Вода поднялась и плеснула на камень, но тот не обратил на это внимания, такие вещи просто не имели смысла рядом с Ильёй. И ведь почему-то ему тоже хотелось оказаться рядом. — Ты… Ты что! Ты же намокнешь? — Сердце Ильи забилось всё чаще, когда он вспомнил наполнение любого другого андроида. Это могло привести к краху. Вода под запретом… — Я хочу быть рядом, — ответил Пётр, будто не понимая простых истин своего существования. — Всё в порядке. Он протянул руку и коснулся плеча Ильи, и его пальцы скользнули по влажной коже. Кажется, его совсем не коротило. В отличие от Ильи, для которого каждое прикосновение возлюбленного подобно вспышке тока. Вот бы это прекратилось и одновременно никогда не кончалось. — Ты не боишься воды? — спросил он, открывая глаза, признавая, что никогда в жизни не мог представить себе совместную ванную с любимым. — Нет, — ответил Пётр, признавая испуг Ильи. Только ничего кроме доброй усмешки его милый испуг не вызвал. — Я даже серфить могу. Вода — моя стихия. Илья замер. Слово «серфить» ударило его, как электрический разряд, перед глазами всплыла картина — Пётр на доске, волны, которые поднимаются выше, и он не может добраться до берега. — Нет! — резко отрезал Илья, чувствуя больше, чем просто мизерный страх. И, казалось бы, всё его тело перенеслось из теплого кокона воды в холодный бушующий океан. — Нет, ты не можешь серфить и плавать и… Пожалуйста, давай без этого. Он не знал, почему эти слова вырвались так резко, так грубо и безосновательно. Но что-то, что выдавало в нём человека, выдавало в нём надрыв эмоций, кричало, что он не мог потерять Петра. Не снова. Лицо напротив куда более спокойное, чем прежде, окрасилось волной понимания. Гуменник буквально вмагнитил в себя страх любимого. — Я не пойду на пляж, — сказал он тихо, касаясь пальцами лица Ильи, стараясь успокоить его маленькими действиями, но, кажется, тот не успокаивался. — Я не оставлю тебя. Никогда. Он придвинулся ближе, и его руки обняли Илью, прижимая его к себе. Вода плескалась вокруг них, тёплая и успокаивающая, и Илья протяжно всхлипнул, теряя последний остаток тепла, в котором существовал. Казалось бы, всё хорошо, Петя рядом, Петя любит его и будет любить так долго, как только может продлиться действие его внутренних процессоров. Но смерть ведь неизбежна, пусть его тело идеально… В нём предрасположен изъян. — Я боюсь, — прошептал он, уткнувшись носом в плечо Петра. — Я боюсь, что ты уйдёшь. Что я снова останусь один, представляешь, какого видеть твою смерть дважды… Пётр гладил его по спине, медленно и ритмично, как будто хотел передать ему всё своё тепло, будто знал, что такое смерть, что такое ощущать себя покинутым всеми. — Тише-тише, Илюш, — сказал он. — Я не подвластен эмоциям и планам создателей. Я отвечаю за свои поступки и желания сам. И моё желание — навсегда быть с тобой. Он отстранился, чтобы посмотреть на Илью, и его руки скользнули по его плечам, по груди, по животу. Вода стекала с его кожи, и Илья смотрел на него, на его глаза, которые мерцали в свете свечей, на его губы, которые были так близко и манили коснуться их поцелуем. Петя тут. Почти живой. Тепло его рук опаляет вне внутри. Вспыхнувшее возбуждение кажется неуместным и неправильным, и оттого еще более острым. Только вот Пётр всегда на шаг вперёд чувствует его желания, и потому его губы первыми накрывают чуть приоткрытые, красные, искусанные в кровь губы Ильи. Его большая ладонь вплетается в влажные волосы Ильи, и тот сам тянется руками к спине возлюбленного, прижимая того к себе ещё ближе. Потушенное внутри возбуждение разгорается жаркой негой, но будь это что-то уже привычное, то Илья уже был бы раскинут на простынях или усажен на стол. Но сейчас почему-то всё иначе. С большим вниманием, будто впервые. Поцелуи становятся всё глубже, язык Ильи скользит по идеальному ряду зубов. Дав юноше сделать вдох, он влажно спускается поцелуями по шее. Чуть прикусывая ключицу и снова возвращаясь к мягким, податливым губам млеющего от нежности любимого. Пётр не сомневается, но что-то внутри кремня кричит о том, что это неправильно, неуместно каждый раз успокаивать Илью именно так. Но юноша прижимается всё ближе, губы не отрываются от губ ни на минуту, а тело под андроидом трясётся в какой-то возбуждённой горячке. Его любимый трепещет, хочет вырвать из себя скопившуюся страстную обиду к себе. Но всё кажется сейчас таким хрупким, как маленькое пламя свечки, болезненное и сладкое, как рука, что скользит всё глубже, помогая Илье справиться с тревогой. Хотя бы так. Илья дёргается, чувствуя, как в паху разливается тепло от прикосновений умной руки. Но соскользнуть в удовольствие раньше времени Пётр Илье не даёт. Пережимает у основания возбуждённую плоть и цепко прикусывает ключицу. Малинин задушено стонет чуть с прищуром разочарования от невозможности излиться. Но наконец, спустя сотню поцелуев и разных таких подходящих и неуместных прикосновений, юноша изливается от вида кончающего безо всякой игры Гуменника. Ему хватило лишь наблюдения за удовольствием доставления его другому, чтобы его заложенные будто природой инстинкты велели ощутить небольшую, сродни оргазму перезагрузку. Просто оттого, что его человеку хорошо. Илье потребовалось всего несколько рваных движений на члене. Но само зрелище, как же прекрасно видеть Петю вот так. — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает Пётр напоследок, смывая новой тёплой водой из крана семя. — Намного лучше… — Илье будто бы нечего больше сказать. Просто лучше. Определённо лучше, чем было в момент, когда они заговорили о… океане. Шторм за окнами потихоньку утихал, они тихо вышли из ванной, переоделись в куда удобную одежду, всё же пришлось вспомнить о реальности. Пётр склонился над планшетом Ильи, вчитываясь в текст домашних заданий. Илья сидел с ним рядом за столом, подперев голову рукой, и смотрел, как длинные пальцы Петра скользят по голографическому экрану, перетаскивая цифры и формулы в идеальном порядке. Свет от планшета освещал его лицо, высвечивая скулы, тени под глазами, мягкий изгиб губ, которые шевелились, проговаривая каждое действие. — Смотри, — сказал Пётр, и его голос звучал почти музыкально, ему в радость помогать Илье с кучей пропущенного материала. — Здесь, если сместить этот коэффициент, кривая становится плавной. Математика — это не просто вычисления. Это поиск гармонии. Илья наклонился ближе, чувствуя тепло тела Петра, его запах — свежий, чистый, как после дождя, видел, как цифры на экране выстраиваются в линии, как они танцуют под пальцами Петра, превращаясь в изящные дуги. — Ты превращаешь уравнения в рисунки, — сказал Илья с восхищением, признавая, что что-то ему закрытое может выглядеть вот так. — Потому что они и есть рисунки, — ответил Пётр, не отрывая взгляда от экрана. — Этих формул на самом деле не существует, как и не существует запахов, это лишь наше восприятие мира, скрывающее в себе образ. Нужно только уметь его увидеть. Он повернул планшет к Илье, и тот увидел, как сложное интегральное уравнение превратилось в график, напоминающий крыло птицы. Линии оказались не страшными, а плавными, симметричными, безупречными. — Это красиво, — выдохнул Илья, признавая, что некоторые вещи спрятаны и их можно увидеть, лишь приложив немного усилий. — Это искусство, — согласился Гуменник, чем ошарашил Малинина окончательно. — Просто на другом языке. Они сидели близко, плечом к плечу, и Илья чувствовал, как его дыхание становится ровнее, как мысли перестают путаться. Пётр объяснял каждый шаг, показывал, как переплетаются переменные, как они соединяются в единое целое, и его голос был спокойным, уверенным, без малейшего напряжения. В какой-то момент Илья поймал себя на том, что не слышит слов, только смотрит на пальцы Петра, которые двигаются по экрану, и думает о том, как много они сделали для него сегодня за такой небольшой отрезок времени. — Ты улыбаешься, — сказал Пётр, поднимая голову. Илья и не заметил, как уголки его губ приподнялись в улыбке от близости со своей мечтой. — Я просто… смотрю на тебя. Пётр отложил планшет и повернулся к нему. Свечи, что они аккуратно перенесли в гостиную, мерцали, отражаясь в его глазах, делая их глубокими и тёплыми. — Хочешь, я приготовлю нам что-нибудь? — спросил он. Кухня наполнилась ароматами. Пётр двигался между плитой и столом с той же плавностью, с какой перетаскивал формулы на планшете. Его руки, аккуратные ладони пианиста, резали овощи тонкими, почти прозрачными ломтиками, перекладывали их на тарелку, создавая узор, похожий на цветок. Соус стекал по краям, образуя капли, похожие на капли дождя за окном. Илья сидел за столом и смотрел. Он не мог оторвать взгляда от Петра — от того, как он наклонял голову, рассматривая своё творение, от того, как его пальцы поправляли зелень, придавая блюду завершённость. — Ты делаешь это как художник, — сказал Илья, признавая, что еда тоже своего рода творчество. — Потому что это и есть художественное произведение, — ответил Пётр, ставя тарелку перед ним. — Еда должна не только насыщать, но и радовать глаз. Илья посмотрел на тарелку: овощи выложены так, что создавали иллюзию движения, как будто они сами собой сложились в этот узор. Запах чудесно мягкий, пряный, напоминающий о тёплых вечерах, когда мама еще была с ним. — Ты не голоден? — спросил Илья, когда Пётр сел напротив с пустой тарелкой. — Я могу имитировать голод. Если ты хочешь, чтобы я ел с тобой, я это сделаю. — И Илья кивнул. Потому что есть одному такая нелепость. Да, вкусить немного фруктов и запить энергетиком это неплохо, потому что влечение к Петру оказалось сильнее его, но когда обычная жизнь нагрянула, нагрянули и обычные человеческие потребности. Такие как разделить теплый ужин. Он взял свою тарелку и с видом старинного английского джентльмена воткнул трехзубчатую вилку в овощи, движения его были такими же естественными, как у человека не просто владеющего пищей, а всерьез знающего, как есть правильно. Он пережёвывал, медленно раздирая куски в мелкую кашицу, что будет позже растворена ядом, глотал, улыбался, будто бы ощущая вкус собственного искусства, и в этом было что-то до боли реальное. Илья смотрел на него, и ему казалось, что он видит не робота. Он видел человека. Человека, который любил его, который готовил для него, помогал с самыми сложными задачами, который делал его жизнь лучше. — Ты слишком много на меня смотришь, — сказал Пётр, поднимая голову, и прозвучало это так по-человечески, что Илья даже дёрнулся, пропуская вилку мимо рта. — Я не могу иначе, — ответил Илья. — Ты моя воплощённая мечта. Пётр улыбнулся и протянул руку через стол, сжимая ладонь Ильи. Его пальцы были тёплыми, сухими, они переплетались с пальцами Ильи, и в этом жесте вдруг стало столько нежности, что у Ильи перехватило дыхание. — Спасибо тебе, — сказал он, и слова вырвались сами собой. — Да, Илья, — ответил Пётр, признавая на слух благодарность. — Я тоже люблю тебя. Они доели ужин в тишине, слушая, как дождь стихает, а ветер за окнами становится всё тише. Пётр убрал посуду, составил ее аккуратно в посудомоечную машину «Горизонт-сервиса» и остановился у раковины на минуту, систематизируя новые воспоминания. — Иди сюда, — сказал Илья, протягивая руку, когда возлюбленный замер на слишком большой срок. Пётр подошёл и сел рядом с ним на диван всё так же медленно, аккуратно, чтобы не повредить, догружая черты Ильи, его желание постичь математику и любовь к овощам. И даже то, как он сейчас положил голову ему на плечо, чувствуя, как его тело расслабляется. — Я никогда не думал, что буду счастлив с роботом, — сказал человек тихо. — А я никогда не думал, что буду счастлив с человеком, — ответил Пётр, и Илья признал внутри себя, что если всё вот так хорошо, то его робот способен чувствовать счастье. Свечи на столе догорали, и их свет становился мягче, почти оранжевым, окутывая комнату теплом, которое не имело отношения к температуре воздуха. Илья слушал, как его дыхание смешивается с шумом дождя. — Ты смотришь на дождь так, будто видишь в нём что-то, чего не вижу я, — сказал Илья, поднимая голову и глядя в глаза Петра, что наконец-то закончил дозагрузку и медленно сканировал пространство. — Я вижу линии, — ответил Пётр. — Как струи воды падают в океан, как они переплетаются, как разбиваются о стекло. В этом есть ритм. Как в музыке. Илья улыбнулся. Он знал, что обычный ИИ не смотрит на дождь. Эйдос анализировал бы его скорость, интенсивность, время до окончания. Но Пётр видел красоту. — Ты удивительный, — сказал Илья, касаясь пальцами его щеки. — Ты смотришь на мир по-другому… не как Илона. Пётр повернулся к нему, и в его глазах мелькнула странная искра — не программная, не расчётная. Живая! — Я не знаю, почему я так вижу. Мне не закладывали этого в код. Я просто… смотрю, и я вижу. Иногда мне кажется, что я вижу больше, чем должен. Возможно, я развиваюсь. — Ты знаешь, что ты не похож на других? — У Ильи были и другие вопросы, которые он желал задать. Но, кажется, не на все из них он готов получить ответ. — На Эйдосов. На Фениксов. Ты другой. Пётр задумался на мгновение, анализируя программу Эйдоса и тупые чувственные скрипты Фениксов, его пальцы скользнули по руке Ильи, касаясь запястья, внутренней стороны локтя, как будто он проверял, настоящий ли он, не состоит ли кожа Ильи из каучука. — Я чувствую это, когда мы разговариваем. Когда я смотрю на тебя. Когда я вижу, как ты улыбаешься. Эйдосы не чувствуют этого. Фениксы имитируют, но не понимают. А я… Я понимаю. — Что ты понимаешь? — спросил Илья, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Я понимаю, что ты боишься, — вдруг выдал Гуменник те мысли, что не могли лечь ни на один его диск. — Ты боишься потерять меня. Ты боишься, что я сломаюсь, что я исчезну, что я окажусь просто машиной, что меня постигнет вирус, которым твой отец захочет заразить меня. Но я будто наполнен большим, чем просто код… будто бы госпожа Малинина вложила в меня… любовь. Илья закрыл глаза, и его рука сжала пальцы Петра. — Я сомневаюсь, — сказал он, и его голос дрожал. — Я подозреваю, что ты слишком хорош, чтобы быть рядом со мной. Что ты слишком умён, слишком красив, слишком… идеален. Петя был не такой. Андроид наклонился и поцеловал его в лоб, и его губы были тёплыми, и Илье на секунду показалось, что он чувствовал когда-то губы Петра Гуменника, и те были холодными… а этот тёплый. — Я не идеален, — сказал он. — Я сомневаюсь. Я ошибаюсь. Я ищу ответы, которые не заложены в меня. Я хочу знать, почему я вижу красоту в дожде и почему я хочу целовать тебя, когда сам того хочу. Это несовершенно, в меня не заложено хотеть. — Расскажи мне, что ты видишь, — сказал Илья, кладя голову ему на плечо. — Когда смотришь на дождь. Что ты видишь? Пётр взглянул на голубую сумрачную панораму океана, и его глаза отразили мутный свет уличных фонарей. — Я вижу линии, — сказал он медленно, пробуя отразить тишину момента. — Они падают, и каждая из них уникальна. Они не повторяются. Они создают узор, которого больше не будет никогда в вечности. Никогда. Это красиво. Это мимолётно. Это невозможно запечатлеть сенсорами, но телом и, наверное, тем, что философы называют душой. Приглашение пришло утром. Белый конверт с серебряным тиснением, без обратного адреса, но с именем Ильи Малинина. Малинина, если что, было подчеркнуто дважды, выведенное изящным каллиграфическим почерком. Внутри — карточка из плотной бумаги, на которой написано всего несколько строк: «Галерея «Полярная ночь» приглашает вас, господин МАЛИНИН, на закрытый показ выставки «Лёд». Художник остаётся анонимным. Вход только по приглашениям. Без журналистов. Без записей. Только искусство». Илья удержал карточку в руках, предполагая, кто из его мимолетных знакомых мог постараться над организацией такого странного приглашения. Он не помнил, чтобы когда-либо получал приглашения на подобные мероприятия. Его жизнь, кажется, в публичных кругах отражает высшую степень замкнутости, ограниченности одной только виллой, иногда университетом и редкими встречами с Владом. Искусство не было его миром вовсе. — Это закрытое мероприятие, — сказал Пётр, стоя у окна всё так же, как вчера, гипнотизируя линии дождя. Его голос оставался спокойным и ровным, но в нём чувствовалась лёгкая заинтересованность. — Без журналистов. Без посторонних. Только те, кто действительно хочет видеть автор. Илья поднял на него глаза. — Ты хочешь видеть? — Я… Илья, это же искусство, — ответил Пётр, принимая ряд своего отличного от нормы поведения за новую задачу, которую требовалось решить. — Ты видишь, что художник анонимен. Это интригует. И если я увижу что-то такое, то, возможно, мне станет понятна природа людей. Твоя природа. Илья замялся. Он знал, что должен сказать «нет», но слова действовали на него странным образом. Показать Петра людям — это риск. Это нарушение закона. Это может разрушить всё, что они построили тихой укромной жизнью, прячась за отцовской фамилией. Но он видел в глазах Петра мерцающий огонь, который появился вчера, когда его любимый говорил о красоте мира, и он не мог отказать. — Ты уверен, что там никого не будет? — спросил он, чувствуя, как внутри него поднимается тревога. — Я проверил, — сказал Пётр, выводя на экран телевизора план галереи. — Галерея принадлежит частному фонду. Список гостей ограничен двадцатью людьми. Охрана не проверяет документы на входе — только приглашения. Мы сможем пройти незаметно. — Ладно, уговорил! Галерея «Полярная ночь» находилась в старом здании администрации города, которое выкуплено за ненадобностью. Теперь его стены покрыты матовой чёрной краской, а свет падал сверху колонн, создавая эффект бесконечного неба. В центре зала, на пьедестале, лежала огромная глыба льда — почти прозрачная, с голубыми прожилками, которые мерцали, как звёзды в темноте. Илья остановился на пороге, чувствуя, как его дыхание замирает. Вокруг слишком темно и тихо. Только свет, который падал на картины, и звук капель, которые падали с тающей глыбы, создавали ощущение реальности происходящего. Всё не имело смысла, лишь только кусок вечной мерзлоты за сотни тысяч долларов имеет ценность. — Это оно, — сказал Пётр, подходя к глыбе. — Лёд. Он тает. Когда он растает, выставка закончится. Илья подошёл ближе и коснулся пальцами поверхности. Холод обжёг кожу, и он отдёрнул руку. — Доставить ее сюда простая задача… но найти подходящую трудно. Как говорит папа, хотя я никогда не видел столько льда, — сказал он, признавая, что при всём своём материальном благополучии он никогда толком не выбирался за пределы Калифорнии, — заставляет задуматься. О севере. Пётр встал совсем рядом, и его глаза скользили по картинам, которые висели на стенах. Огромные полотна — почти во всю стену с изображениями: заснеженные равнины, ледяные горы, замёрзшие моря. Казалось, что художник писал их не кистью, а ветром, и каждая линия в тот самый миг касания стала частью стихии. — Здесь есть ритм, — сказал Пётр, не отрывая взгляда от одной из картин. — Хаос и порядок. Лёд трескается, и в каждой трещине — своя форма. Ни одна не повторяется. Это как мысли, что появляются в моём разуме. Илья подошёл к объекту рассмотрения Петра и посмотрел на картину, секунда, две, и взгляд его переместился на профиль Петра, его сосредоточенное лицо, его пальцы, которые слегка касались края рамы, как будто он хотел почувствовать текстуру мазков, проникнуть в самый внутрь картины. — Ты видишь что-то особенное? — спросил Илья, хотя перед ним было лишь белое-белое нечто без начала и конца. — Я вижу, как художник пытается заморозить время, — ответил Пётр. — Он хочет показать, что лёд не вечен. Что красота — это миг. И что мы должны смотреть на неё, пока она не исчезла. Они медленно обошли зал. Картины сменяли одна другую: ледяные поля, которые тянулись до горизонта, замёрзшие деревья, которые напоминали скелеты, тени, что скользили по снегу. В каждой из них была своя история, и Пётр рассказывал их Илье, как будто читал книгу, написанную мастером. И перед Ильёй медленно одна за одной обрастали сюжеты, и в какой-то момент белое на белом перестало таковым быть. — Здесь художник показывает, как лёд умирает, — сказал он, останавливаясь у картины, где ледник обрушивался в море. — Он не грустит об этом. Он показывает это как часть цикла. Как надежду на то, что лёд однажды растает и земли для людей станет больше. Илья слушал его, и внутри него разливалась странная тишина. Он смотрел на Петра, на его руки, которые двигались, описывая линии, на его глаза, что тихо зелёным светились в темноте, и думал о том, как много он получил, встретив его, как много для него сделала мама. Вдохнув настолько изысканную аристократичную жизнь в великолепную оправу. — Это первый раз, когда я выхожу с тобой, — сказал он тихо. Пётр повернулся к нему, и его взгляд стал мягче. — Тебе неприятно со мной находиться? — Нет… Нет, просто мне кажется, это не случайное мероприятие, что кто-то увидит нас, — ответил Илья. — Боюсь, что кто-то узнает, что я нарушаю закон… любя тебя. Пётр взял его за руку, и его пальцы сжали ладонь Ильи, главное, что любовь эта всегда оказывается взаимной и ровно столько, сколько он в силах унести. — Ты единственный, кого я вижу среди людей, — сказал он. — Ты единственный, кто имеет значение, и тебе не угрожает опасность. При всей моей вере в твою сознательность у тебя ещё и властные родственники. Что не дадут тебе потерять тот уровень, в котором ты родился и вырос. Они вернулись к центру галереи так, держась за руки, и будто завороженные вновь взглянули на холодный куб льда, капли падали на пол, собирались в небольшом углублении, создавая лужу, и каждая капля падала с особым ритмом, который был похож на сердцебиение погибшего во время катоклищзма доброго монстра. Монстра, о котором Илья слышал сказки. Монстра, которого вернёт к жизни только смелость и достойный подвиг. За сотню лет, кажется, не нашлось достойного героя, что сможет совершить подвиг. И с этими мыслями он остался стоять, чувствуя внутри себя какую-то болезненную смесь неудоства. Север — это не так далеко, там может быть что-то, ради чего этот анонимный художник пошёл так далеко. А затем Илья услышал голос. Знакомый. Тёплый. Тот, который он не слышал много лет. — Илья? Он обернулся. В дверях стояла женщина. Высокая, с длинными светлыми волосами, ниспадающими холодным водопадом. Её глаза — того самого особенного цвета, который он запомнил навсегда — смотрели на него с удивлением и теплом. Татьяна… МАМА. Она, как и подобает, в дорогом платье, и её лицо освещал мягкий свет, падающий сверху. Она выглядела так же, как на старых фотографиях, которые Илья прятал в ящике стола от няни, что всеми силами старалась понравиться отцу и заменить ещё мало понимающему, но уже осознающему подковерные игры Илье маму. — Мама? — выдохнул он, чувствуя, как его голос срывается. Татьяна шагнула вперёд, и её улыбка стала шире. — Ты пришёл. — Она подошла ближе, и её глаза скользнули по Петру, который стоял рядом с Ильёй. — И не один. Я так рада тебя видеть. Илья почувствовал, как его рука сжимает пальцы Петра. Он не знал, что сказать. Он не знал, как объяснить, почему он здесь, почему он с Петром, почему он вообще пришёл на эту выставку. — Это моя мама, — сказал он, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Татьяна. Пётр слегка наклонил голову, и его улыбка нежно расплылась в вежливости, он узнал её раньше, чем она вошла. Он помнил её голос даже раньше, чем впервые открыл глаза перед Ильёй. — Здравствуйте, — сказал он. — Это прекрасная выставка. Татьяна кивнула андроиду, отмечая его хорошее состояние и то, как он контролирует себя рядом с Ильёй. Будущее сына в надёжных руках. Пусть эти руки из титана. — Я рада, что вам нравится, — сказала она, поворачиваясь к Илье. — Я спонсор этой выставки. Художник — мой старый друг. Я хотела, чтобы ты увидел её. Чтобы ты увидел, что мир не заканчивается в Калифорнии. Илья смотрел на неё, признавая, что белый песок его пляжа куда более скучный, чем белые просторы загадочного севера. — Почему ты не сказала мне? — спросил он, признавая влияние слов матери. — Я хотела, чтобы это был сюрприз, — ответила она. Улыбнувшись, когда заметила, что все гости собираются в центр зала. Татьяна поднялась на небольшой подиум, и свет в зале изменился — стал мягче, теплее, как будто солнце пробилось сквозь облака. Она встала перед гостями, и её голос разносился по комнате, заполняя каждый уголок, каждую тень. — Друзья! Мы живём в меняющемся мире. Мы видим, как лёд тает, как пустоши расширяются, как земля, которая когда-то давала пищу, становится бесплодной. Мы видим это, но мы не хотим смотреть. Она обвела взглядом зал, и её глаза остановились на Илье, стоявшем в углу, стараясь быть незаметным. Он смотрел будто из-под инстинкта на огромный куб льда, который мерцал в центре зала, и его взгляд не мог оторваться от такого холодного предмета, неуместного и важного тут. — Отгремела первая четверть нового века, — продолжала Татьяна. — Века, в котором нам придётся выбирать: продолжать жить так, как мы жили, как борющиеся за жизнь животные, или изменить всё. Мы не можем продолжать игнорировать то, что происходит на севере. Мы не можем закрывать глаза на то, что последние миллионы людей живут в условиях, которые невозможно назвать человеческими. Мы должны действовать. Мы должны вернуть нам землю. Илья слышал её голос, но его взгляд не отрывался от льда. Он видел, как капли воды стекают по его поверхности, как они падают на пол, оставляя тёмные пятна на светлом камне. Каждый раз, когда капля падала, он вздрагивал, как будто чувствовал боль этого льда, его умирание. Мама, о которой он так долго мечтал, потеряла всякий смысл. — Молодое поколение, — сказала Татьяна еще громче голосом властным, выдрессированным десятилетиями политической карьеры, — должно взять на себя ответственность. Они должны строить этот мир. Они должны жить в нём. И мы должны дать им инструменты для этого. Мы должны дать им технологии, которые помогут им выжить. Она шагнула вперёд, и её взгляд упал на Илью. — Илья, мой сын, мое продолжение, — сказала она, и её голос стал мягче, почти нежным. — Подойди ко мне, пожалуйста. Илья почувствовал, как его ноги становятся тяжёлыми. Он не хотел идти. Он не хотел быть в центре внимания. Но он знал, что не может отказать ей. Не здесь. Не сейчас. Не при такой возможности. Илья уступал старшим со скрипом, но уступал. Он сделал шаг вперёд, и его рука сжала пальцы Петра, который стоял рядом. — Не стоит, Илья, — прошептал Пётр тихо, но твёрдо, но Илья, увлечённый мутным силуэтом матери так же, как и глыбой льда, подошёл к Татьяне, но как только её образ обретает черты, он чувствует, как взгляды гостей скользят по нему, и внутри него в секунду выросла тревога. — Посмотрите на него, — сказала Татьяна, указывая на Илью. — Он — моё будущее. И он — ваше будущее. Он — часть мира, который мы строим. Мира, в котором технологии отдадут всё, чтобы спасти нас, а не мы всё для их существования. Илья почувствовал, как его лицо становится горячим от стыда, обломков его души, что выставлены вот так публично. Какое из него наследие, какое продолжение. Давление! Оттого как мама говорит так, будто он просто ещё один экспонат этой выставки. Но вместе с тем Илья смотрел на лёд, на поверхность куба, которая мерцала в свете, и думал о том, что этот лёд тает, как тает всё в этом мире. — Он похож на меня, — продолжала Татьяна. — Он унаследовал мои черты. Мой взгляд. Мой характер. Мою решимость. И я горжусь им. Илья чувствовал, как внутри него поднимается ещё одна волна стыда. Он не хотел, чтобы его видели так. Он не хотел, чтобы его использовали как инструмент для её политических амбиций. Пётр стоял рядом, и его лицо было непроницаемым. Но внутри него закипал гнев перегревающегося от эмоций Ильи компьютера. Он видел, как Татьяна говорит об Илье, как она использует его имя, его лицо, его присутствие, чтобы продвигать свои идеи вопреки целям мужа. Он видел, как Илья сжимается от каждого её слова, и это заставляло его чувствовать то, что не было заложено в его код. В этот момент гости начали подходить к Илье, задавая вопросы, которые он не хотел слышать. — Как ты относишься к политике своей матери? — спросил один из них, высокий мужчина в дорогом костюме. — Я… — начал Илья, но слова застревали в горле. — Ты поддерживаешь её идеи? — спросил другой. — Я… Я не знаю, — ответил Илья, чувствуя, как его голос становится тихим. — А как насчёт твоего отца? — спросил третий. — Он тоже поддерживает ее политику? Илья смотрел на них, не зная, какие слова подобрать, как убедить людей в том, что он просто такой же гость. В том, что он не видел маму так долго и вместо чая с печеньем получил сотни вопросов о будущем, на которое он мало влиял. Пётр шагнул вперёд и встал рядом с холодным кубом. Пряча эмоции в кулак. И коснувшись этим кулаком поверхности льда. Кипение, реакция простая донельзя и великолепная на пике. Горящий лёд. Испарение и таяние. Капли падали на пол с ритмом, похожим на сердцебиение, и их звук разносился по галерее, заполняя пространство, которым только что владела Татьяна. Гости стояли в полумраке, глядя на то, как огромная глыба стремительно превращается в воду, которая расползалась по камню, оставляя влажные следы. — Посмотрите. Этот лёд тает. Он исчезает. Но то, что мы создали, останется. Подо льдом столько всего, что пренадлежит высшей из разумов. И всё это наше! Она подошла к пьедесталу, на котором когда-то лежала глыба, и провела пальцами по воде, всё ещё стекающей с маленькой ледяной пластины. — Мы стоим на пороге новой эры, — продолжала она. — Эры, в которой технологии не просто служат людям. Они становятся частью нас. Они дарят нам тепло. Они дарят нам жизнь. Мой сын нашёл того, кто согревает его. Он нашёл того, кто дарит ему свет. И я горжусь этим. Потому что это доказывает, что мы правы. Что наши технологии способны не только на вычисления и попытки выжить, но и на чувства. Гости переглянулись. Кто-то кивал, кто-то смотрел на воду, которая растекалась по полу, и думал о том, что этот лёд был символом чего-то большего — того, что они не могли понять, но чувствовали всей своей человеческой, непомтижимой технологии сутью. — Этот робот, — сказала Татьяна, указывая на Петра, стоящего в воде, — он не просто машина. Он — доказательство. Доказательство того, что мы можем создать нечто большее, чем мы сами. Мы можем создать любовь. Мы можем создать новую форму жизни. Она замолчала, и в комнате повисла тишина. Только капли воды продолжали падать, создавая ритм, который был похож на дыхание. — Выставка окончена, — раздался голос доселе тихий. Илья быстро отошел от матери, проходя мимо огромной лужи воды, что до сего мгновения была ярким кубом льда. Он смотрел на мать, на её торжествующее лицо, и в его глазах родилась странная пустота. — Куб растаял, — сказал он. — Выставка окончена. Татьяна шагнула к нему, но Илья поднял руку, останавливая её. — Ты использовала меня, — сказал юноша, не скрывая обиды от странной ситуации. Лучше бы он остался дома. Петя бы тогда не перегрелся, всё было бы по-прежнему. — Ты использовал Петра. Адроид растопил лёд за секунду… представляете, что он может сделать с вечной мерзлотой? — она говорила как будто с Ильей, но обращалась ко всему залу. — Я делаю это ради тебя, — добавила она не без тени боли, когда Илья пропустил ее слова без ответа. — Нет, — ответил Илья. — Ты делаешь это ради себя. Ради своей карьеры. Ради своего будущего. Ты никогда не делала ничего ради меня. Он повернулся к Петру, который стоял рядом, и его рука сжала ладонь возлюбленного, всё ещё горячую, всё ещё способную превратить воду в пар. Но только не обжечь Илью, только защитить ее. — Пойдём, — сказал он своему признанному самому важному, важнее всех прочих людей. — Здесь нам нечего делать… да и выставка окончена.