Эскапизм

Сквозь плотно задернутые шторы в комнату едва проникал солнечный свет. Тусклыми лучами он падал на примыкающий к подоконнику деревянный стол и отражался от стен, оставляя на обоях едва заметные зигзаги теней. В прихожей громко хлопнула дверь, а затем скрипнул проворачиваемый в замке ключ. Мать ушла, даже не попрощавшись с ним. Да что уж говорить, за весь вечер, пока она была дома, они не обмолвились и словом. Эта женщина просидела на кухне всю ночь, кажется, с бутылкой чего-то крепкого. Федору даже не было интересно, что именно и сколько она пила, но неустанно работающий мозг все равно запомнил, что ушла спать она лишь в 3:27. Сам же Федор не спал почти до утра. Да и то, к тому моменту, как уставшее сознание наконец отключилось, в соседней комнате зазвонил проклятый будильник. С того самого момента, как Федор проснулся, он не сдвинулся ни на сантиметр. Не было ни сил, ни желания не то что вставать, но и вообще шевелиться, и поменять положение его не заставил даже жуткий холод, пробирающийся под одеяло и заставляющий кожу на руках и ногах покрываться мурашками. Зазвонил его собственный будильник. С полминуты Федор лежал, старательно игнорируя оглушительный визг, разрывающий барабанные перепонки, пока наконец, пересилив себя, не подполз к краю кровати и не свесился вниз. На полу, прикованный к зарядке, лежал трезвонящий телефон. Федор смахнул будильник и нехотя скатился с постели, опустив босые ноги на прохладный ламинат. Сразу же захотелось надеть носки и закутаться обратно в теплое одеяло, а желательно в два или три. Если вчера в квартире было жарко и душно, то сегодня стало просто невыносимо холодно, по крайней мере, для вечно мерзнущешо Федора, и он моментально пожалел о том, что вечером оставил форточку открытой. Закрыв окно и слегка отодвинув шторы, чтобы впустить в комнату хоть немного света, Федор подошел к шкафу и стал неспешно одеваться. Вставать к первому уроку ему совершенно не улыбалось. Он, конечно, не был любителем поспать до обеда — наоборот, он всегда просыпался рано, — но вот невозможность провести утро с книгой в руках и с чашкой горячего чая на столе абсолютно ему не нравилась. Черный чай становился для него спасительным напитком в самые тяжелые периоды жизни. Без него Федор уже не представлял собственное утро, но как минимум раз в неделю ему приходилось отходить от традиции в пользу уроков литературы, которые он, к своему великому сожалению, пропустить не мог. Возможно, не будь в учебной программе этого предмета, Федор давно бы пересмотрел свое отношение не только к школе, но и к жизни вообще… Так что, можно сказать, литература оставалась последней ниточкой, удерживающей его на плаву. Времени покурить уже не оставалось, поэтому Федор просто прихватил со стола пачку сигарет и вышел из комнаты. Закрыв дверь на ключ, он спустился по лестнице и вышел из подъезда. В голову закралась неожиданная мысль о вчерашнем новом знакомом, но Федор тут же постарался отмести ее куда подальше. Если не повезет, они увидятся в школе. Этот навязчивый парень опять сядет за его парту и будет доставать своими тупыми и абсолютно бездарными вопросами. От отвращения Федор даже передернул плечом и слегка поморщился, хотя, вообще-то, редко себе такое позволял. Омерзительно. Но в то же время на краю сознания появился назойливый червячок, нашептывающий ему о том, что же могло стать со вчерашним надоедливым гостем после его возвращения домой. Нет, Федору совершенно не было интересно, что случилось с ним. Ни капли.

***

Первым, что почувствовал Николай, когда сознание начало медленно возвращаться к нему, была ноющая боль во всем теле. Спина горела, словно по ней проехался поезд, а голова разрывалась от дикой боли. Кажется, он ударился затылком обо что-то острое. Коля осторожно разлепил глаза. Зрение было совсем немного мутным, что уже не могло не радовать. От линолеума веяло холодом, а откуда-то из-за стенки раздавался знакомый чересчур назойливый звук, похожий на мелодичный звон колокольчиков. Прошло не меньше минуты, прежде чем Коля понял, что звонит его собственный будильник и что, вообще-то, ему давно пора было вставать в школу. О том, чтобы пропустить сегодня уроки из-за плохого — и это еще мягко сказано — самочувствия, Коля даже и не думал. Одному Богу известно, что с ним сделает отец, если окажется, что его сын не явился на учебу. Но явно ничего хорошего. Тихо застонав, когда занемевшее тело оторвалось от холодного пола, Коля на четвереньках пополз в сторону комнаты. Сил подняться на ноги попросту не было, да и голова болела жутко, но он определенно это сделает. Он выйдет из квартиры, нацепив на лицо лучезарную улыбку, и никто даже не догадается, что произошло вчера вечером. Так было всегда, и так будет продолжаться до тех пор, пока ему не исполнится восемнадцать. Всего два года подождать осталось, не так уж много, правда? Он обязательно выживет и выберется из этого кошмара. Обязательно станет по-настоящему свободным. Обязательно… К тому моменту, как Коля добрался до комнаты и выудил из рюкзака, оставленного вчера у стены, свой телефон, будильник уже прекратил звонить, а повтор мелодии отложился на десять минут. Уже второй раз, к слову, так что Коля поспешил отключить его насовсем, а затем неуклюже поднялся на ноги, оперевшись рукой о стену. Голова закружилась, а перед глазами поплыли темные круги, но Николай, запомнивший планировку квартиры наизусть всего за один день пребывания в ней, закинул рюкзак на плечи, даже не удосужившись свериться с расписанием и взять с собой нужные учебники, и вслепую пошел к выходу. Со вчерашнего утра он не переодевался и до сих пор был в школьной форме — изрядно помятой, почти наверняка со следами крови на воротнике, но все-таки форме, так что придираться не должны были. Спускаясь по лестнице вниз, Николай благодарил небеса за то, что никто не видит его позора: того, как он идет, шатаясь из стороны в сторону, и того, каких неимоверных усилий ему стоит просто не упасть на первую же подвернувшуюся под ноги ступеньку. Но больше всего он был благодарен за то, что отец свалил куда-то с утра пораньше. Значит, у него появились дела. Возможно, работа. А если так, может быть — Николай на это даже не надеялся, но вдруг, — он станет пить хоть немного меньше. Тогда и жизнь стала бы самую малость легче… Покидая подъезд, Коля ожидал, что глаза сразу же ослепнут от яркого солнечного света, но на улице оказалось пасмурно. Редкие лучи проникали сквозь плотную пелену волнистых сероватых облаков. Интуиция подсказывала, что к вечеру, если не раньше, зарядит дождь. Возможно, прямо-таки ливень. Тем хуже. Мечты прослоняться где-нибудь до самой ночи, до тех пор, пока отец не заснет крепким сном, разбивались о холодные капли воды, мокнуть под которыми совершенно не хотелось. Коля сунул руку в карман брюк, но нащупал там лишь пустую пачку. Сигареты закончились еще вчера, когда он курил в туалете, и остаток дня ему удавалось успешно заимствовать их у вечно недовольного Феди. Сегодня же удача вряд ли будет на его стороне, а курить хотелось до чертиков. Надо было стащить еще пачку у отца — собственных денег все равно не было, да и в этом городе он пока не знал мест, где подросткам без вопросов отпускают табак, — и растянуть двадцать сигарет на неделю, а лучше на две или три. Но после вчерашнего рыться в чужих вещах было несколько… не страшно, нет — просто неудобно. Поэтому Николай решил повременить с курением. Может быть, удастся даже отказаться от этой дурной привычки, ставшей неотъемлемой частью его жизни все те же три года назад. Хотя кому он врал? На это Коля давно уже не надеялся. Слишком многое в его жизни шло наперекосяк, чтобы еще и в удовольствии покурить себе отказывать. Это действие всегда успокаивало, приводило сумбурные мысли в порядок и позволяло почувствовать себя почти нормальным человеком. Взрослым, не зависящим ни от чьего мнения, а не зашуганной канарейкой в клетке отцовской квартиры. Да, скорее всего, он просто попросит сигареты у Федора. Тот ведь не откажет, верно? Вчера ведь не отказал. — Эй, пидор, — послышалось сзади. Коля вздрогнул и обернулся. Он и заметить не успел, как уже зашел на территорию школы, и теперь из-за спины его окружала компания Саши. Как он выглядит? У него ведь нет синяков на лице? Они не должны догадаться, что с ним сделал отец за вчерашнюю драку… — Меня Коля зовут, если что, — улыбнувшись, сказал он, когда Саша приблизился к нему почти вплотную. Коля не делал это специально, просто уголки губ сами дергались вверх при малейшем упоминании опасности. В какой вообще момент это началось? — Мы уже поняли, что ты ебаный пидорас, — хмыкнул Саша, внимательно оглядывая лицо Николая сверху вниз. Он смотрел так надменно, будто был на две головы выше Коли, а не всего на каких-то жалких пару сантиметров. — О, это я тебе вчера так твое уродское личико разукрасил? — криво усмехнулся Саша. Окружающие его парни дружно загоготали. Все-таки синяки от вчерашнего остались — кто бы сомневался. В груди поднималась целая буря эмоций. готовая в любой момент обрушиться на обступивших его парней, но Коля изо всех сил старался сдерживаться. Не так. Не сейчас. Нельзя говорить, что это не их рук дело — пусть лучше думают, что вчера хорошо постарались, чем узнают об отце. Нельзя опять пускать в ход кулаки. Даже если сейчас, в своем далеко не лучшем состоянии, Николай сможет справиться со всеми тремя, далеко не факт, что он не огребет потом словесно от директора, а вечером, уже куда ощутимее, и от отца. Николай издал короткий смешок и спрятал руки в карманы, с неудовольствием опять натыкаясь на пустую пачку из-под сигарет. — Саш, ну ты даешь. За собой бы смотрел, у тебя тоже все лицо в синяках, — Коля даже не врал, на лице того и правда были заметны ссадины и кровоподтеки. Но Саше, очевидно, такая прямолинейность не понравилась. — Кто тебе разрешал меня так называть, сукин ты сын? — прорычал он и занес кулак над головой. Коля рефлекторно отвел голову в сторону, заставляя Сашу повалиться вслед за своей рукой. Если бы его не подхватил один из его друзей — если этих молчаливо стоящих в стороне парней вообще можно было назвать его друзьями, — Саша бы упал на землю, разбив об асфальт губу или лоб. Но ему помогли удержаться на ногах, а второй парень — тот, которому Николай разбил вчера нос, — скрутил Колю, сведя его руки за спину и не давая вырваться. Дыхание перехватило, а сердце забилось слишком часто в ожидании неминуемого удара и очередной порции нестерпимой боли. Он зажмурился. Только бы не закричать. Только бы не заплакать. Не показать собственной слабости. — Пушкин, отстаньте от него, — раздался из-за спины знакомый голос. Он был до того спокойным, что казалось, его обладателя нисколько не интересовало происходящее, и он вмешался лишь из нежелания лицезреть перед собой разворачивающуюся драку. Николай ожидал, что, разъяренный внезапным вмешательством со стороны, Саша ударит лишь сильнее, и до скрипа стиснул зубы. Но ничего не произошло. — А тебе какое дело, Достоевский? — спросил Саша. — Или вы с этим уебком спелись? Коля приоткрыл глаза и исподлобья покосился на стоящего в паре метров от них Федю. Он выглядел совершенно безразличным к происходящему, но почему-то все равно вмешался. В груди вспыхнуло странное чувство — или скорее целый клубок переплетающихся чувств. Там было и нежелание видеть сейчас этого человека, и бесконечная ненависть ко всем окружающим, и тихая, почти незаметная благодарность за то, что его не оставили одного. — Не твое дело, — ответил Федор. — Я третий раз повторять не буду, Пушкин. Отпусти парня. — Больно нужен он мне, — фыркнул тот. — Димон, пусти его. Пусть пиздует со своим спасителем. Колю резко толкнули вперед, и он чуть не свалился на землю, стисав колени об асфальт, но вовремя успел выставить ногу вперед. Мир перед глазами пошатнулся, но Николай, не обращая на это ни малейшего внимания, сделал пару шагов к Феде. Он остановился, не решаясь — а может, и не желая — подходить ближе, и улыбнулся. — Спасибо, Федь. Ты меня прямо выручил. Не представляю, что бы было… — Замолчи, — буркнул тот и, развернувшись, направился ко входу в школу. — А почему ты вообще вмешался? Ты же сам говорил, что я никто для тебя. И почему они тебя послушали? Ты правда здесь такая важная шишка? — вопросы так и сыпались из Коли, но — что поделать? — ведь только они могли спасти его от оглушительной тишины, в которой можно было утонуть, если сию же минуту не прервать молчание бессмысленным разговором. — Замолчи, я сказал, — с нажимом повторил Федор и ускорил шаг. Коля побежал следом за Федором, придерживая лямку рюкзака, так и норовившего соскочить с его плеч. Небо, казалось, стало еще более мрачным, и под козырьком школы было почти темно. Они прошли мимо задремавшего охранника и направились в сторону лестницы. Коле приходилось почти бежать, чтобы поспеть за Федей — и куда он так втопил? В голове прокручивалась бесконечная череда вопросов, но ни один из них так и не слетел с языка Николая. Все они казались слишком простыми, слишком банальными. Федор даже не удостоил бы его внимания, спроси он что-то подобное. В полном молчании они добрались до третьего этажа и со звонком зашли в кабинет. Учительница лишь строго на них взглянула и сказала занять свое место. Не оборачиваясь, Федя двинулся в сторону последней парты, и Николай, как обычно, увязался за ним, хотя сегодня в классе были и другие свободные места. Федор на это ничего не сказал, видимо, решив играть в молчанку, и преспокойно сел за парту. Коля плюхнулся рядом и достал из рюкзака учебник. Только наклонившись, он заметил, что с коротких волос у висков на пол падают холодные капли пота. И все это из-за этого гребаного Саши с его дружками. Начало урока Коля прослушал, пребывая где-то в своих мыслях. Он все думал о Феде, который почему-то не прошел мимо. Должен был. Но не прошел. И главное ведь, что Коля даже не знал, почему. А Федя явно не собирался давать ответ на этот вопрос. Монотонный голос учительницы перемежался с короткими вопросами и развернутыми ответами Федора. Остальные в ее слова, очевидно, даже не вслушивались. Саша со своей компанией даже не соизволил посетить урок. А Коля, хоть и старался вникать в смысл происходящего, все же ментально отсутствовал на занятии. — Прекрати, — донеслось до его слуха сдавленное шипение Федора. Коля поднял глаза и, издав короткий смешок, спросил: — Ты о чем? — Не изображай из себя невинного. Ты смеешься весь урок, аж в ушах звенит уже. — О… — только и смог выдавить Коля. Его губы расплылись в кривую усмешку, и он едва смог подавить рвущийся наружу просто нечеловеческий хохот. Он ведь и не заметил бы, если бы Федор ему не сказал. Неужели он настолько не контролирует себя? И почему он, мать его, смеется, когда любой нормальный человек бы забился в угол и тихо плакал? — Ничтожество, — процедил Федор и отвернулся, оставляя Николая снова наедине со своими мыслями. И все же… — Фе-едь, — протянул Коля и в привычной своей манере склонился к парте, заглядывая в лицо Федору, — может, ты ответишь, почему вмешался? А я тогда, так уж и быть, заткнусь. Федя медленно повернулся и посмотрел ему в глаза. Его черные зрачки, обрамленные такими же темными радужками, были подобны глубокой бездне. Сделаешь шаг — и больше не выберешься. Коля завороженно смотрел на них, боясь произнести хоть словно. Взгляд Федора и впрямь оказался устрашающим. Наконец Федя отвернулся и поднял руку. В первую секунду Николай даже не понял, в чем дело, пока не услышал от учительницы короткое: «Слушаем вас, Достоевский». Федор выпрямился и принялся с упоением отвечать на заданный ранее вопрос, который Коля благополучно прослушал, как и последующий за ним ответ. Сознание опять заполонили мысли об этом странно, совершенно нелогичном вмешательстве. Но стоило Федору замолчать, как Коля вновь придвинулся к нему ближе. — Фе-едь. — Замолчи. — Так почему? — Потому что в противном случае нас ждало бы выступление директора на моем любимом уроке, понятно? Ничего личного, — процедил Федор. Его брови сдвинулись к переносице, а на лбу проступили морщинки, заметно выделяющиеся на бледной коже. — А если честно? — спросил Коля, продолжая приближаться к Феде и все больше заваливаться на парту, чтобы иметь возможность заглянуть ему в глаза и вновь утонуть в этой бескрайней темной бездне. — Ты хотел помочь, да? Спасибо, Федь, я это ценю, — на губах Коли расцвела почти искренняя улыбка. Нет, ему не было приятно, что кто-то вмешался, чтобы помочь ему, но пробить ледяную броню этого злюки-Феди хотелось до чертиков. От одной мысли о том, что Федор по-настоящему взбесится у Коли мурашки шли по коже, так что это определенно того стоило. — Ты переигрываешь, — спокойно ответил Федор и отодвинулся ближе к своему краю парты. — Во-первых, сейчас урок. И ради Бога, не мешай мне слушать, потому что это правда интересно. А во-вторых, не лезь в мою жизнь, если не хочешь, чтобы я залез в твою. Думаешь, я не знаю, откуда у тебя синяк на лбу и кровь в волосах? Коля резко отпрянул и издал нервный смешок, больше похожий на писк загнанной в угол мыши. Он тут же принялся шарить рукой в волосах, пытаясь найти корку крови, но это было бесполезно, даже несмотря на то, что затылок все еще болел в том месте, которым он ударился об острый угол шкафа. — Левее, — подсказал Федор, даже не взглянув на него. — Угу, — пробормотал Коля и наконец нащупал корку. Сплюнув на пальцы, он принялся оттирать слюной кровь с волос. На подушечках оставались красные разводы, но это было лучше, чем ходить с кровью в волосах. Белых волосах. Федор как ни в чем не бывало снова поднял руку и начал отвечать что-то по «Грозе». Коля же продолжал с остервенением оттирать кровь с волос, находя на голове все больше подобных корок. И почему он не удосужился даже взглянуть утром в зеркало? Ну подумаешь, опоздал бы? Зато не встретился бы с компанией Саши. Прозвенел звонок, и Федор начал неспешно собирать вещи. — Выглядишь жалко, — прокомментировал он, глядя на безуспешные попытки Николая оттереть кровь с волос. — О, сам Федор снизошел до разговора со мной, — усмехнулся Коля. — Я в раю? — Чтобы попасть в рай, сначала надо умереть. А ты пока жив, увы. — Э, почему «увы»? Ты, что, не рад? — Я крайне разочарован этим прискорбным фактом, — бесстрастно заявил Федор и, закинув почти пустой рюкзак на плечо, двинулся в сторону выхода. Коля помчался за ним и притормозил лишь у двери, перед которой столпилось слишком много народу. Всем не терпелось выйти из класса, а на проходе, как назло, стояла какая-то очень толстая учительница. Лицо было незнакомым, но тем лучше. Коля бы не хотел у нее учиться. Он вообще не хотел бы взаимодействовать с людьми, к внешности которых испытывал отвращение. — Ты только хуже сделал, — заметил Федор. — У тебя теперь все волосы в розовых разводах. — Может, это модное окрашивание такое? — хмыкнул Николай. — Не смешно. Тебя за такое не только Пушкин отделает. — Чего? — переспросил Коля. Федор закатил глаза. — Изобьет, — произнес он таким тоном, словно объяснял маленькому ребенку прописную истину. — И на этот раз я «спасать» тебя не буду, потому что я иду домой, — с этими словами он протиснулся между боком учительницы и косяком двери и исчез в шумной толпе, заполонившей коридор. Коля тут же бросился за Федей и нагнал его уже у самой лестницы. — Постой! — прокричал он, слегка запыхавшись. В глазах опять начало темнеть, но Коля продолжал идти вперед на автопилоте. — Во-первых, ничего мне не сделают, — уверенно заявил он. — А во-вторых, вместо того, чтобы насмехаться, лучше бы помог отмыть. — Я? Тебе? — у Феди от шока чуть челюсть не отвисла, но он быстро взял себя в руки, и его лицо вновь стало непробиваемой маской ледяного спокойствия. — Я тебе не нянька, чтоб помогать мыть голову, а ты не маленький ребенок, сам справишься. И вообще, я уже сказал, что домой иду. — Ну Фе-едь, — снова протянул Коля. Он едва переставлял ноги, спускаясь вслед за Федором на первый этаж. И наверное, Федя был прав: он мог и сам отмыть волосы, стоя перед зеркалом в туалете, но кто знает, где сейчас находится этот гребаный Саша со своими дружками. Наверняка ведь курит… От одной мысли об этом жутко захотелось ощутить в легких сигаретный дым, почувствовать, как голова кружится от ощущения легкости во всем теле, а сознание плавится от тепла тлеющего в руках фильтра. Федор лишь ускорил шаг, так ничего и не ответив. Они пересекли весь первый этаж и остановились лишь перед стойкой охранника. В первую секунду Николай не понял, в чем дело, почему Федор замер, но стоило ему взглянуть за стеклянную дверь, как осознание тут же ударило в голову, и в груди зародился слабый росток надежды, тут же растоптанный в прах другими, куда более мрачными мыслями. На асфальте перед школой не было ни одного сухого места. Вся земля была усеяна лужами, вода уже начинала течь по направлению к бордюрам, которые всегда находились чуть ниже основного пласта бетона. По темно-коричневым ручьям шли многочисленные круги, обозначая места, на которые приземлились крупные капли дождя. Даже не просто дождя — настоящего ливня. — Что ж, Федь, придется тебе еще немного меня потерпеть, — довольно заявил Коля и на носках развернулся в обратную сторону. — Какой там у нас следующий урок, помнишь? — Биология, — процедил тот, направляясь обратно, в сторону лестницы. — Фе-едь, — снова протянул Коля, семеня следом за ним. Поймав на себе вопросительный взгляд Федора, он продолжил: — Зайдем сначала в туалет? Мне все-таки надо смыть с волос розовую краску. — Зачем мне заходить с тобой? Сам справишься, не ребенок, я же сказал, — Федя раздраженно передернул плечом и продолжил подъем по лестнице. — А я составлю тебе компанию покурить, — многозначительно произнес Коля. — Мне не нужна компания. — Правда? — Коля картинно схватился за сердце. — А мне казалось, тебе вчера понравилось курить со мной на балконе. — Нет. — Как жаль, — с деланым разочарованием вздохнул Коля. — Только вот твое сердечко говорило об обратном. Кажется, оно даже забилось быстрее, когда я хотел взять твою сигарету. Федя дернулся как ошпаренный и резко развернулся к Николаю, сверкнув на него глазами. Они остановились на лестничной площадке второго этажа. Людей здесь было немного — обычно школьники предпочитали ходить по другой лестнице, да и звонок должен был прозвенеть скоро. — Еще одно слово, — прошипел Федор, — и вся школа узнает, откуда у тебя кровь. Коля только рассмеялся и сжал ладонью воротник своей рубашки. — Да рассказывай хоть всему миру, ты все равно ничего не знаешь! — сквозь смех проговорил он. — Ты ничего не знаешь! Ничего! Ты просто делаешь вид, что такой умный! Самовлюбленный выскочка с комплексом бога! — Коля наклонился чуть вперед, глотая слюну, а когда выпрямился, в глазах его горел безумный азарт. — Хотя нет, дай угадаю: это всего лишь пустые угрозы! Потому что ты не такой злой, каким пытаешься казаться, и ты не станешь просто так портить жизнь невинному человеку! — Невинному? — настала очередь Федора закипать. — Ты со вчерашнего дня пристал ко мне, как назойливая муха, пищишь и пищишь над ухом. Так и хочется отрезать тебе крылья, и посмотреть на то, как ты валяешься в грязи, захлебываясь собственной кровью. И да, я именно такой. Жестокий. Злой. Безразличный ко всему. Не пытайся найти во мне ничего человеческого, там этого попросту нет, — договорив свою речь, Федор развернулся и молча ушел, оставив Николая одного разбираться с собственными мыслями. Коля несколько секунд смотрел в темноту коридора, в которой скрылся Федя, а потом пошел следом. Но сначала он все же решил завернуть в туалет. К счастью, кроме курящих на подоконнике малолеток, которые, завидев его, тут же смылись куда подальше, внутри никого не оказалось. Коля подошел к раковине и взглянул на собственное отражение в зеркале. На него смотрело его собственное лицо с уродливыми глазами разного цвета и огромным синяком на лбу — блеклым, но все равно заметным на его бледной коже. Волосы и правда в некоторых местах стали почти розовыми от размазанной по ним крови, но все было не настолько плохо, как говорил ему Федор. Коля включил воду и принялся оттирать запекшуюся кровь с белоснежных волос. Из коридора раздался звонок, но Николай никуда не спешил. На биологию ему было идти ни к чему — все равно с собой даже учебника не было, — да и садиться с Федей после того, что они наговорили друг другу как-то не хотелось. «Не пытайся найти во мне ничего человеческого, там этого попросту нет». Может быть Федор прав? Коля не хотел в это верить, он до последнего надеялся, что в каждом человеке есть хоть капля чего-то доброго и искреннего. Но сперва его детские мечты разбил отец, а теперь и Федор. В нем ведь и правда не было ничего хорошего. И помог он только из собственной выгоды. Потому что не хотел срывать урок литературы из-за бессмысленной драки одноклассников. В остальное же время он не проявлял ни единой настоящей эмоции. Только пробирающий до костей холод, словно Федор и сам был не человеком, а огромным куском льда. Волосы наконец вновь приобрели белоснежный оттенок, и Коля выключил воду. Он медленно пошел в сторону кабинета. Коля даже не знал, в каком направлении тот находился, но, судя по листочку с расписанием, искать надо было на втором этаже. Спустя пару минут хождения по пустынным коридорам Николай наконец нашел нужную дверь и, постучав, вошел внутрь. За столом сидела молодая учительница с длинными волосами и испещренным прыщами лицом. Увидев вошедшего, она лишь кивнула в его сторону, и продолжила вести урок как ни в чем не бывало. Коля прошел мимо первых парт и задержался взглядом на последнем столе, за которым одиноко восседал Федя. Его голова скучающе покоилась на парте, а глаза были закрыты. Казалось, он совершенно не слушал слова преподавателя и преспокойно спал. Взгляд Коли зацепился за свободную парту справа, но он тут же одернул себя. Если он сядет на другое место, то покажет Федору, что те слова его задели, а он совершенно не хотел давать тому новых поводов для насмешек или, как наверняка сказал бы сам Федя, «манипуляций». Коля чинно проследовал к своему законному месту за последней партой и опустился рядом с Федором. Тот на его появление никак не отреагировал, лишь слегка пошевелился, меняя позу, и продолжил старательно делать вид, что спит, а происходящее вокруг его совершенно не интересует. Николай откинулся на спинку стула и сложил руки на груди. Болтовня учителя его и самого не интересовала, но вот рассмотреть класс он был не прочь. И… лучше бы он этого не делал. Со всех сторон на него пялились так, словно он совершил что-то невероятное, выходящее за рамки дозволенного. Даже не просто повздорил с одноклассником или подрался с кем-то, а что-то действительно серьезное. И если вспомнить последние слова Федора… В голову закралось неприятное предчувствие. — Федь, — осторожно позвал Коля. Тот не обернулся, но он продолжил: — Что ты им про меня рассказал? — Что ты псих, — последовал ответ. — Что? — Коля заморгал глазами, глядя на темный затылок Федора, лицо которого было скрыто за волосами. — Зачем, Федь? — Коля издал сдавленный смешок, но тут же прикусил губу. — Что я тебе… — Да успокойся ты, — прошипел Федор, резко развернувшись к нему. — И перестань смеяться, это невыносимо, — он помолчал пару секунд, будто что-то решая, а потом все же добавил: — Ничего я никому не говорил. — Тогда почему все так смотрят на меня? — не до конца веря его словам, спросил Коля. — Ты себя видел? Выглядишь как промокшая мышь, как будто только с улицы пришел. А во-вторых, они чувствуют мое настроение. И то, что я на тебя злюсь, тоже чувствуют. — А… — только и смог выдавить Коля и уставился куда-то вперед. На белый экран вывели тусклую презентацию, но она была до того размытой, что ни одной буквы было не разобрать. — Будь добр, на следующем уроке займи другое место, — почти вежливо попросил Федор, будто ничего между ними и не произошло. — Ну уж нет, это теперь и мое место тоже, я же уже говорил об этом, — возразил Коля и расслабленно откинулся на спинку стула, снова чувствуя себя как рыба в воде в этом привычном споре. — И вообще, почему ты злишься? Что я тебе такого сделал? И еще это, ты бы хоть лицо попроще сделал, а то так вообще не понять, что ты зол. Каменная статуя просто, — хмыкнул Коля. — Ничтожество, — процедил Федор и отвернулся. — Ну Федь, ну скажи, — Коля потянулся, чтобы положить руку тому на плечо, но его запястье резко перехватили и отвели в сторону. Хватка у Федора оказалась цепкой, а тонкие пальцы больно впивались в кожу, будто специально надавливая на самые чувствительные места. — Пусти… — Тебе сказать, почему? — опасным шепотом спросил Федор. — Потому что все время лезешь ко мне, потому что называешь так, хотя я не раз просил этого не делать, — он сильнее надавил на запястье, и кожа под его пальцем заметно побледнела, став почти серой, — за то, что игнорируешь все мои отказы, за то, что таскаешься всюду хвостиком, будто ты моя собачка, за то, что ввалился ко мне в квартиру без разрешения и вел там себя так, будто это твой собственный дом, — он впился в кожу ногтем, заставляя Николая стиснуть зубы от боли. Вся ладонь побледнела, а пальцы начали слегка синеть, словно Федор перекрыл кровоток к ним. — Мне продолжать? — улыбнувшись, спросил Федя. — Нет, — пробормотал Коля, чувствуя, как голова вновь начинает кружиться. — Я понял, отпусти... пожалуйста. — Ах, да, забыл упомянуть, что кое-кто пытался внушить мне, будто бы мне не все равно на тебя, — произнес Федор, ни на секунду не отнимая пальца от запястья Коли. — Запомни, Николай: мне нет никакого дела ни до тебя, ни до кого в этой школе ни на йоту. Вы все — лишь мусор у меня под ногами, и мне нравится заставлять вас страдать. Вот прямо как сейчас, — в его темных глазах промелькнула искра чего-то опасного, но тут же скрылась за маской непроницаемого Федора, которому «всегда и на всех плевать». Терпение Коли лопнуло. Разбилось вдребезги, подобно тонкому стеклу, выбитому из оконной рамы сильным ударом футбольного мяча. Николай изо всех сил рванул руку на себя, слегка оцарапав запястье об острый ноготь Федора. На посеревшей коже выступили алые капельки крови, но Коля не почувствовал боли. Он вообще не чувствовал собственную руку. Внутри клокотала буря эмоций, и все они были направлены на Федора. — Какого хрена, блять, ты творишь? — прорычал Коля, сверкая глазами на Федора. Он редко матерился, но сейчас был особый случай — Федя действительно его разозлил. Коля то и дело встряхивал руку, пытаясь вернуть ее к жизни, но пальцы все равно оставались нечувствительны. — Похоже, ты и правда мудак. Мерзкий высокомерный мудак, считающий себя выше всех остальных, только потому что… — Гоголь! Достоевский! — послышался резкий окрик учительницы. — Встали и вышли в коридор! — Это ты виноват, — пожал плечами Федор и как ни в чем не бывало поднялся с места. Под удивленными взглядами одноклассников они вдвоем проследовали к двери и вышли в коридор. Как только они оказались одни, у Коли зачесались кулаки. Он не мог подавить клокочущую в груди ярость — та была сильнее него. Она разливалась по всему телу, заполняя собой каждую клеточку организма, затуманивала и без того неясное сознание и щекотала костяшки пальцев, заставляя кулаки непроизвольно сжиматься. Левую руку он до сих пор едва чувствовал, но уже кое-как мог ей двигать. Коля впился ногтями в ладони. Костяшки пальцев захрустели, но его это ни капли не волновало. Сейчас для него существовала только эта мразь, что стояла сейчас перед ним с наиспокойнейшим выражением лица, будто это не он только что хотел лишить Николая ладони. — Ну же, — уголок фединых губ дернулся вверх. — Ты хочешь ударить меня? Так ударь, пока никто не видит. Этого оказалось достаточно, чтобы у Николая окончательно сорвало крышу. Он замахнулся правой рукой и со всей силы попытался ударить Федора по скуле, но его кулак лишь разрезал воздух, а тело по инерции повело вперед. Федор уже стоял у него за спиной и, когда Коля сделал шаг вперед, подставил ему подножку. С громким стуком Николай упал на пол, больно ударившись коленом об идущий волнами линолеум. Он тихо зашипел и оперся ладонями о пол, встав на четвереньки. — Сука… — едва слышно сорвалось с его губ. — Запомни, Николай, — Федор стоял, возвышаясь над Колей, и надменно смотрел на него, при этом не предпринимая ни малейшей попытки добить, — не пытайся задеть меня. Ни словами, ни кулаками. Как видишь, ни то, ни другое меня попросту не берет. С этими словами Федор вернулся в класс, громко хлопнув за собой дверью. Коля же так и остался на холодном полу. Медленно он поднялся на ноги и отряхнул колени от пыли. Брюки больно терлись об ошибленную кожу, да и спина все еще давала о себе знать. Вообще все тело ныло после вчерашнего, а поведение Федора ничуть не способствовало улучшению состояния. Николай почувствовал, как по губе течет что-то теплое. Он провел тыльной стороной ладони у носа — на руке остались красные разводы. — Черт, кровь, — пробормотал Коля себе под нос и, развернувшись в обратную от класса сторону, поплелся в туалет. Кровь из носа долго не переставала течь, словно сигнализируя утомленному организму о том, что пора отдохнуть, но и Коля никуда не спешил. Он медленно смывал с пальцев красные разводы и вновь подносил руку к носу — и так бесконечное количество раз, пока вода в кране не стала холодной. Может быть, стоило все-таки сходить в медпункт, но тогда медсестра увидела бы и остальные его синяки, а это Коле было совершенно ни к чему. Наконец справившись с собственным организмом, Коля вышел в коридор и неспешно направился обратно в сторону класса. Наверняка уже близился звонок, но биология Николая совершенно не интересовала. Наоборот, было бы даже лучше, пропусти он большую часть урока, сидя в туалете. На первый взгляд в кабинете все было как обычно. И лишь кинув взгляд на последнюю парту, Коля замер. Она оказалась пуста. Федя словно испарился. Но он ведь не мог уйти посреди урока? Его бы попросту не отпустили. Даже если, как он говорил, у него был здесь авторитет, не мог же он быть настолько огромным? Словно в ответ на его мысли девочка с соседней от него парты прошептала: — Достоевский ушел. — Понятно, — буркнул Коля и занял свое место. Не то чтобы он хотел и дальше сидеть с Федором после всего, что тот ему наговорил, но и провести остаток дня в полном одиночестве совершенно не хотелось. Еще, как назло, в среднем ряду замаячила макушка Саши. Николай не заметил, но тот был в кабинете с самого начала урока. И его дружки тоже. Один из них уже с кривоватой улыбкой поглядывал на Николая, что-то нашептывая на ухо второму. За окном по-прежнему шел дождь. Капли воды стекали с обратной стороны стекла, оставляя на нем грязные разводы. С деревьев срывались и, подхваченные ветром, летели тускло-зеленые листья. Теперь уже серые тучи застилали собой все небо, не оставляя ни единого просвета для хотя бы крошечного лучика солнца. День предстоял долгий. Очень долгий.

***

Волосы промокли насквозь, а пропитавшийся водой рюкзак тяжелым грузом давил на плечи, но дождь и не планировал прекращаться. Федор быстрым шагом — почти бегом — направлялся в сторону дома. Нужно было как можно скорее оказаться в подъезде, подальше от этой невыносимой сырости. Подальше от школы. Подальше от слабоумных учителей и одноклассников. Подальше от вездесущего Николая. Федор и сам не понял, в какой момент и что пошло не так. Что-то внутри словно перемкнуло, и эмоции хлынули через край, хотя обычно он такого себе не позволял. Обычно никто не доводил его до того, чтобы он причинил человеку физическую боль. Причем дважды. Даже Пушкин со своими дурацкими выходками ни капли не трогал Федора, а этот Николай всего за пару дней справился с этой невообразимо сложной задачей. Нет, Федор не злился. Он не был в ярости. Ему вообще было все равно на этого парня, как и на всех людей в их Богом забытой школе. Просто некоторые слова Николая были слишком… ядовитыми. Они пробирались слишком глубоко под кожу и разрывали ее изнутри тысячами раскаленных иголок. В подъезде оказалось куда теплее, чем на улице, и только здесь Федор наконец осознал, насколько же продрог, идя без зонта под проливным дождем. Школьную форму можно было хоть отжимать, и она вся скопом отправилась сушиться на батарею. Федор достал из рюкзака книги и выложил их на стол. Страницы слегка промокли, но это было не критично, хотя его внутренний голос кричал об обратном. Заварив горячий чай, Федор обосновался на кухне с книгой Толстого в руках. Но даже черный чай и захватывающий сюжет русского классика оказались бессильны перед бьющей тело дрожью и темнотой в глазах. Конечности онемели — то ли от холода, то ли от недостатка гемоглобина в крови, а может, и от всего сразу. По-хорошему надо было запихнуть в себя хоть кусок чего-то съестного, желательно сладкого, чтобы быстро восстановить сахар в крови — и кому, как не Федору, это знать, — но, руководствуясь не то ленью, не то неведомым даже ему самому принципом, он ограничился лишь пустым чаем. В голове был такой круговорот мыслей, что кусок в горло не лез. Но оно и к лучшему. Глядишь, быстрее окажется на том свете… «Только вот твое сердечко говорило об обратном. Кажется, оно даже забилось быстрее, когда я хотел взять твою сигарету». Почему эти слова так глубоко засели у него в голове? Это ведь было неправдой. Абсолютной ложью, придуманной Николаем лишь для того, чтобы его задеть. Он был абсолютно спокоен тогда, стоя на балконе. И когда Николай протянул к нему руку, Федор лишь инстинктивно дернулся, из-за чего сердцебиение и могло ускориться. Совсем немного и ненадолго. Так случилось бы с каждым. И это вовсе не говорило о том, что ему понравилось проводить время с этим нахалом, и уж тем более то, что, вероятно, подразумевали эти слова. Федор почему-то был уверен, что Николай заложил в них куда более грязный смысл, чем читался на поверхности. Он ведь и выглядел соответственно. Весь такой «особенный», с длинной косичкой, которая уж наверняка была не просто так. А что, если… Федор поперхнулся чаем и зашелся в приступе надсадного кашля. Об этом не хотелось даже думать. Это было слишком грязно и неправильно. Омерзительно. Федор достал из кармана сигарету и закурил. Обычно он не смешивал чай с никотином, но и одноклассникам он обычно не причинял боль, так что с тем, что сегодняшний день стал исключением, оставалось только смириться. Федор выпустил изо рта тонкую струйку дыма и откинулся спиной на стену. Он поставил ноги на «жердочку» и прикрыл глаза. Сигаретный дым резал легкие, разрывая их на куски, но от этого мысли хоть ненадолго утихали. Нужно было не думать о Николае, но в голову, как назло, лезли мысли только о нем. Теперь Федор думал о том, что сознательно причинил ему боль. А ведь он еще давно пообещал себе, что никогда в жизни не станет этого делать. Это был не его метод. Психологическое давление, игнорирование, шантаж — это его поле. Но не физическая боль. Не то, что он сделал. От одной мысли о том, как посинели пальцы Николая и как он кричал потом, кажется, впервые за все из короткое время общения позволяя себе материться, становилось тошно. Федор с тихим шипением затушил сигарету о нежную кожу запястья, оставляя на ней новый ожог. Это была своеобразная игра. Каждый раз он пытался сделать вид, что ему не больно, но каждый раз все равно шипел и стискивал зубы, потому что сдержаться было невозможно — жар от сигареты был слишком горячим, прямо-таки обжигающим. Федор поднялся с табуретки и, чувствуя, как темнеет в глазах, прошел на балкон. На столе остывал чай, но курить сейчас хотелось куда больше. Делать это, когда за окном лил дождь, Федору особенно нравилось, а потому он с удовольствием облокотился о столик на балконе и выложил на него пачку сигарет. Потухший окурок он выкинул в приоткрытое на секунду окно, а затем взял следующую сигарету и, зажав между зубами, поджег. Итак, Николай. Мысли о нем продолжали преследовать Федора, даже когда он всеми силами старался их избегать. Что Николай имел в виду, говоря о том, что сердце Федора забилось быстрее? Если он намекал на что-то грязное, оскверняя при этом Федора, он уничтожит этого новенького. Не просто уничтожит — сотрет в порошок, предварительно заставив испытать на себе всю кошмарную силу нечеловеческого интеллекта Федора. Докуривая четвертую сигарету, Федор почувствовал, как в легких кольнуло. Поначалу боль ощущалась не так остро, но всего через пару секунд она расползлась по всему телу, доставая своими шипами до каждого нерва. Ноги подкосились, и Федор упал на колени, зайдясь в приступе громкого кашля. Сигарета упала на пол, прожигая дыру в линолеуме, а сам Федор схватился руками за горло, словно пытаясь выдрать осевший на стенках никотин. Перед глазами темнело, и даже когда кашель отступил, черные пятна продолжали маячить перед глазами. Теперь уже стало ясно, что это могло быть лишь по одной причине. И, как бы это ни было прискорбно, Федор не мог и дальше противиться организму и убеждать себя в том, что «все в порядке». Он медленно поднялся на ноги, выкинул последний окурок в окно и, хватаясь за стены и углы, двинулся обратно в кухню. Федор неохотно подошел к холодильнику и открыл дверцу. Ничего. Перед ним зияла пустота, освещаемая белым светом неярких ламп. Лишь соевый соус стоял на верхней полке, да несколько упаковок глазных капель валялись на пластмассовой полочке, прикрепленной к дверце. Федор долго пялился на разверзшееся перед ним «ничего», безуспешно пытаясь прогнать маячившие перед глазами темные пятна, а затем закрыл дверь и развернулся к столу, на котором стояла кружка с уже давно остывшим чаем. Вообще-то, где-то в верхнем ящике еще должно было оставаться найденное Николаем печенье, но Федор был еще не настолько изможден, чтобы снизойти до поедания такой гадости. Вылив остатки чая в раковину и помыв чашку, он вышел в коридор. Как же сильно Федор сейчас ненавидел собственную мать. Да и весь мир вообще, но ее особенно. Неужели она не могла просто купить еды? Нет, он, конечно, редко заглядывал в холодильник, но, возможно, это происходило бы несколько чаще, если бы там хотя бы иногда присутствовала еда. Но матери словно было все равно, как ее сын питается. Ее никогда не волновало ни его состояние, ни его учеба, ни его отношения с другими людьми. Она могла несколько дней не появляться дома, совершенно забыв о сыне, а потом завалиться в квартиру пьяная под руку с каким-то мужчиной. И это считалось нормальным. Считалось нормальным спустя всего три года после потери мужа спать с другими. Как же это мерзко. Вообще весь этот мир был омерзителен до тошноты, до дрожи во всем теле. Лучше бы этого мира не существовало. Как и его самого. Федор обулся и накинул на плечи ветровку. Далеко идти он не собирался, а потому можно было не одеваться. Он ведь до магазина и обратно. Кто вообще заметит, что он в домашних штанах? Игнорируя все еще плывущие перед глазами темные пятна, Федор вышел в подъезд и начал спускаться по лестнице. Приходилось идти близко к стене, чтобы ненароком не свалиться с ног и не разбить нос о ступеньки. Каждый шаг давался с неимоверным трудом. В какой-то момент Федору начало казаться, что он не дойдет даже до выхода, не то что до магазина. В этот момент дверь подъезда хлопнула — кто-то вошел внутрь, — а через полминуты перед носом Федора замаячила белая макушка. Волосы были растрепаны и прилизаны к голове из-за воды, по подбородку стекали капли, на скуле появился новы синяк — Федор отчетливо помнил, что всего несколько часов назад его там не было, — а расширившиеся глаза — один небесно-голубой, а второй травянисто-зеленый — смотрели на него не то с удивлением, не то со страхом, который, кажется, этому человеку все же удалось внушить. Сколько прошло времени? Не могли ведь уроки закончиться так рано? Или это он слишком долго просидел на балконе? А может, ему просто мерещится? Да, должно быть так, потому что в противном случае пришлось бы признать, что самый отвратительный человек на планете сейчас стоит перед ним. Федор моргнул несколько раз, отгоняя наваждение, и продолжил идти вперед. Нога предательски подвернулась, и он полетел вперед, намереваясь протаранить лбом грязный пол, но сильные руки неожиданно подхватили его, ставя обратно на ступеньку. — Все хорошо, Федь? — раздался над ухом до боли знакомый голос, успевший забраться глубоко под кожу всего за каких-то пару дней. Длинные пальцы все еще держали его за плечи, впиваясь в кожу сквозь тонкую ткань ветровки. Омерзительно.