Эскапизм

— Все хорошо, Федь? — обеспокоенно спросил Коля, придерживая его за хрупкие плечи. Даже сквозь плотную ткань ветровки Николай отчетливо чувствовал проступающие под пальцами кости, и это заставило его внутренне напрячься. Он не планировал встречаться с Федей снова после того, как тот самовольно ушел с уроков. Он вообще не хотел с ним разговаривать, но это оказалось не так-то просто, когда они жили в одном подъезде. — Федя? — снова позвал Коля, так и не дождавшись ответа. Он не должен был переживать за этого выскочку, возомнившего из себя невесть что и причинившего ему реальную и до сих пор вполне ощутимую боль, но и пройти мимо человека, норовящего навернуться с лестницы, было выше его сил. Тем более, что сейчас стало абсолютно очевидно: с Федором что-то не так. Его лицо выглядело еще бледнее обычного, темные глаза устремились куда-то вдаль, невидящим взглядом сверля утонувшую во мраке подъезда криво окрашенную стену. — Федь? — еще раз позвал Коля и слегка встряхнул его за плечи, рефлекторно впиваясь в них сильнее своими длинными пальцами, словно таким образом мог достучаться до чужого сознания. — Тебе помочь дойти до квартиры? В одно мгновение его руки грубо скинули, а сам Федя молниеносно отшатнулся назад, схватившись рукой за стену, чтобы хоть как-то устоять на ногах. Он судорожно вбирал ртом воздух, а его глаза расширились, став еще больше похожими на два огромных бездонных колодца. — Отвали от меня, — на выдохе процедил Федор. Первую секунду Коля недоуменно наблюдал за неуклюжими телодвижениями Феди, а затем резко шагнул в его сторону, подходя к нему почти вплотную. Кулаки при этом непроизвольно сжались, оставляя на белоснежной коже ладоней красные полумесяцы от ногтей. — Я тебе помог, вообще-то! Хотя после всего, что ты сделал, по идее, не должен был, неблагодарное ты чмо! — постепенно повышая голос, произнес Коля. Его слова эхом отражались от стен подъезда, повторно оседая в разгоряченном сознании. Федя в ответ на это только криво улыбнулся и продолжил сползать вниз по стене. По его бледному лбу каплями стекал пот, а изо рта несло едким запахом сигаретного дыма. Коле снова до чертиков захотелось курить, но в кармане была лишь украденная ранее у отца теперь уже совсем пустая пачка, а просить сигареты у Федора, который мало того, что ему нагрубил и унизил, так еще и сейчас продолжал строить из себя недотрогу, было ниже его достоинства. — Вот и сиди тут один, раз такой гордый! — в сердцах воскликнул Коля и, сунув руки в карманы, пошел дальше вверх по лестнице, ни на секунду не оборачиваясь, чтобы взглянуть на Федю Тот и пальцем не пошевелил в ответ на эти слова, лишь продолжил медленно сползать по стене. К счастью, следующий лестничный пролет избавил Колю от необходимости лицезреть бедолагу-Федора. Он быстрым шагом поднялся на пятый этаж, думая только о том, как бы поскорее оказаться дома и стянуть с себя насквозь промокшую одежду. Встреча с Федей в подъезде совершенно не входила в его сегодняшние планы. Коле хватило этого недопонятого самовлюбленного гения еще на первых двух уроках. То, что произошло на биологии, заставило его кардинально изменить свое представление об этом человеке. И нет, он не стал вдруг бояться Федора и не поверил в его исключительную одаренность — просто понял, что им дальше не по пути. По крайней мере, не сегодня. На данный момент Николай и без того чувствовал себя прескверно: оставшийся день вымотал его ничуть не меньше, чем утренняя стычка с Федором. Вернувшиеся на биологии дружки Саши заставили его в очередной раз ввязаться в нежеланную драку. И самое обидное ведь заключалось в том, что Коля наверняка бы победил, если бы не был в край уставшим и не вздрагивал от боли при любом неудачном движении. Но вместо легкого триумфа он получил очередной синяк на скуле и новую порцию унижений. Новая школа явно не стремилась принять Колю в свою дружную стаю. И двух дней ведь еще не прошло, а он уже успел не меньше четырех раз подраться, заработать парочку новых синяков и вчерашний выговор от директора, за который потом влетело еще и дома. Вдобавок ко всему этому объявился еще и Федор. Черт, и кто вообще тянул Колю за язык в тот первый день? Всего этого легко можно было бы избежать, не начни он в тот день приставать к явно негативно настроенному однокласснику. А так он лишь нажил себе еще одного врага в лице возомнившего себя Богом этой школы-тюрьмы манипулятора. Молодец, Коля, ничего не скажешь! Он машинально вставил ключ в замок собственной квартиры и уже начал его проворачивать, когда изнутри раздался оглушительный хохот и чья-то несвязная речь. Коля моментально застыл на месте и навострил уши. Слух у него всегда был хорошим, а особенно обострился в последние три года. Но сейчас и без феноменальных способностей было отчетливо слышно, какой кавардак происходит в квартире. До ушей доносилось два басовитых голоса: один — отца и второй, принадлежавший какому-то незнакомому мужчине. Слова едва ли можно было разобрать: половина окончаний была проглочена, а оставшаяся — наоборот, растянута, но общий посыл был ясен. Домой возвращаться нельзя. Коля медленно вытянул ключ из замка. Дыхание замерло в ожидании оглушительного скрипа, но звук получился куда тише, чем он ожидал. Тем лучше. Коля стремительно понесся вниз по ступенькам, но между четвертым и третьим этажом остановился. На улице дождь лил как из ведра, да и где-то в самом низу лестницы до сих пор должен был сидеть Федя — если, конечно, не случилось чудо и у него не появились силы уйти, — а снова встречаться с ним совершенно не хотелось. Пол в подъезде был грязным, а от стен разило чем-то кислотным, но сил держаться на ногах уже не было. Коля медленно сполз по стене и сел на пыльную ступеньку, безвольно опустив голову на колени. Руки повисли вдоль туловища, а он сам закрыл глаза, мечтая поскорее провалиться в забытье, хотя прекрасно знал, что не может позволить себе заснуть. Если, выходя из квартиры, отец заметит его… Лучше даже не представлять, что будет. Наиболее логичным и, пожалуй, единственным вариантом укрытия на сегодня была квартира Феди, если, конечно, не брать в расчет возможность переночевать на лавочке в том же парке, что и вчера. Уголки губ непроизвольно дернулись вверх от следующей мысли: под дождем это, должно быть, было бы очень романтично. Но Коля и без того продрог до костей, а стекающая с длинных волос вода, попадающая точно за шиворот измятой школьной рубашки, отнюдь не упрощала ситуацию. Коля обхватил колени руками и часто задышал, надеясь согреть горячим дыханием хотя бы ноги. Помогало слабо, и он быстро отбросил эту затею. Становилось очевидно, что у него остался лишь один вариант, а значит, надо было придумать, как вывернуть ситуацию в свою пользу.Что ж, как говорится: «если не можешь изменить ситуацию, измени свое отношение к ней». Коля не помнил, кто и когда ему это говорил. Кажется, мама, но сейчас это было и неважно. Главное, что правило безотказно работало практически в любой сложившейся ситуации. Разве что с отцом не получалось найти «обратную сторону медали», но Федя и не отец. С ним-то правило сработает. Не «бедный и несчастный Коленька попросился домой к Феде, потому что ему некуда больше идти», а «так уж и быть, я помогу тебе дойти до твоей собственной квартиры, а потом приведу тебя в порядок, потому что я не такой мудак, как ты». Так-то гораздо лучше. С этими мыслями Николай рывком поднялся на ноги и, игнорируя помутневшее на секунду зрение, двинулся вниз по лестнице. Федю он нашел ровно на том же месте, где его и оставил. Он сидел, прислонившись спиной к холодной стене. Его голова завалилась влево, а черные волосы собрали на себе куски откалупавшейся краски. На появившегося перед ним Николая Федя не обратил ровным счетом никакого внимания. Его глаза были закрыты, а кожа была настолько бледной, почти серой, что можно было подумать, что он умер. И лишь слабо вздымавшаяся грудь выдавала еще теплющуюся в его ослабленном организме жизнь. — Хорош притворяться, пойдем в квартиру, — сказал Коля, подойдя вплотную к Феде. Он ткнул тонкое запястье носком насквозь промокшего кроссовка, но и на это действие Федор никак не отозвался. — Ты там что, умер? — с кривой усмешкой спросил Коля, уже не ожидая ответа. Но ответ последовал. — Лучше бы умер, — процедил Федя, не открывая глаз. Коля удивленно присвистнул и склонился чуть ниже, заглядывая в чужое лицо. Понять, что скрывалось за непроницаемой маской спокойствия, по-прежнему оставалось непосильной задачей. — Хочешь сдохнуть? — для верности уточнил Коля. Федя только промычал что-то невнятное и лениво приподнял веки, устремив на Колю пронзительный взгляд своих глубоких темных глаз. — Если так хочешь, почему не убьешь себя? — с иронией спросил Николай. Разговор завернул в совершенно неожиданное русло, но оттого становилось лишь интереснее. Тема жизни и смерти его и самого интересовала, хотя Коля уже давно принял для себя решение, что не позволит этому гребаному миру окончательно сломить себя и что он сам выживет, несмотря ни на что. — Это грех, — спустя несколько секунд раздумий ответил Федя. Коля удивленно приподнял бровь и сцепил руки в замок перед собой. — И это все, что тебя останавливает? Федя промолчал и снова закрыл глаза. Его дыхание стало медленнее, будто он погружался в сон, что Николая совершенно не устраивало: как-никак ему нужно было провести где-то остаток дня, а ютиться в подъезде с этим странным типом в его планы совсем не входило. — Чисто теоретически, — начал Коля, качнувшись вперед, — если бы тебя внезапно настигла смерть, ты был бы рад избавлению от страданий и обретению долгожданной свободы? Или для тебя смерть — это что-то другое? Федя медленно выпрямил спину, с силой впившись пальцами в край ступеньки, и приоткрыл глаза. Теперь в них читалось некое подобие раздражения, что заставило Колю расплыться в широкой улыбке. Беспомощный и недовольный, Федя нравился ему куда больше, чем возомнивший себя сверхчеловеком выскочка, хотя и у того Федора, безусловно, были свои плюсы. — Что за бред ты несешь? Если я умру, то я чисто технически уже не смогу что-либо почувствовать. Но вот моя душа вознесется и попадет в рай… — О, ты так в этом уверен? — перебил его Коля и, поймав на себе леденящий душу взгляд Феди, продолжил: — Ну, не строй из себя белую овечку. Только сегодня ты наговорил мне столько, что этого с лихвой хватит десятки лет пребывания в аду. Хотя забавно, конечно, что ты в эту чушь веришь, — хмыкнул он. — Это не чушь, — с нажимом произнес Федя, сверкнув на Колю глазами. — И ты сам разве не веришь в Бога? — В Бога — нет, — усмехнулся Коля. — Зато я верю в дьявола, и это куда интереснее, Федь. — Вот уж кто точно попадет в ад, так это ты. — С превеликим удовольствием! — воскликнул Коля и присел на корточки перед Федей. Разноцветные глаза расширились от переполнявших его эмоций: этот разговор был слишком интересен, чтобы его прекращать. — А насчет смерти, Федь? Ты так и не ответил: ты хотел бы умереть? — Не вижу никакого смысла в продолжении своей бессмысленной жизни, — отрешенно буркнул Федя, а его голова опять начала заваливаться в сторону. — В таком случае я буду безумно рад убить тебя! — глаза Коли загорелись почти маниакальным блеском, а улыбка расползлась еще шире. — Ты не убьешь меня, это безумие. А я, если и умру, то не от твоих рук уж точно, — процедил Федя. — О да, это было бы прекрасно! — продолжал заливаться Николай. — Ты даже не представляешь, как сильно ты меня бесишь! Наверное, со стороны он был похож на психа, но, кроме Феди, этого все равно никто не мог заметить, а тому явно было совершенно не до этого: он сам едва не падал. Лишь в последний момент, когда тело Феди начало сползать со ступеньки, Коля успел подхватить его за плечи и вернуть на место. — Это взаимно… ничтожество, — просипел Федя, предпринимая слабую попытку спихнуть с себя чужую руку. — Убери от меня свои грязные лапы. Коля лишь издал короткий смешок и встал на ноги, дернув Федю за собой. — Что ты делаешь? — прошипел тот, пытаясь вырваться. — Я не такая мразь, как ты, Федь, — добродушно улыбнулся Коля и потащил упирающегося Федора вверх по лестнице. — Я, может, и мечтаю теперь собственноручно избавиться от тебя, но до квартиры дойти помогу. И одного тебя не оставлю, пока ты не будешь в состоянии сам о себе позаботиться, а то сейчас ты… — он тихо хмыкнул, — жалок. — Ты… — Федя едва переставлял ноги, безвольно трепыхаясь в руках Николая в жалких попытках не то вырваться, не то просто подняться наверх. — Я не жалок, я и сам могу справиться, — как бы в опровержение своим словам он споткнулся и упал бы, протаранив носом ребро ступеньки, не подхвати его вовремя Коля. — И Боже, прекрати называть меня так, — добавил Федя, с трудом выровняв походку. — О, опять ты за свое, — усмехнулся Коля. — А как мне тебя называть? Бог Достоевский? — Замолчи. — Не дождешься, — хмыкнул Коля и, улыбнувшись, добавил чуть тише: — Бог Достоевский… — Имбицил, — процедил Федя. — А ты у нас непризнанный гений, — с иронией заметил Коля, продолжая тащить упирающегося Федора наверх. Он и сам устал до чертиков, но выбора у него не оставалось. Либо он поможет Феде, и сам останется у него, либо… — Просто оставь меня, — прошипел Федор, предпринимая очередную попытку вырваться, которая, как и все предыдущие, обернулась неудачей: он лишь споткнулся и практически упал на ступеньку, в последний момент подхваченный Николаем. — Заткни-ись и тащи свою тощую задницу наверх, — протянул Коля. Игнорируя настоятельные протесты, он закинул руку Феди себе на плечо. Так дело пошло быстрее, и они наконец добрались до третьего этажа. Коля остановился перед дверью фединой квартиры и протянул к нему раскрытую ладоню. — Ключ давай. — Еще чего, — недовольно пробурчал тот. — Мне начать по твоим карманам шариться? — усмехнувшись, спросил Коля. По его тону это можно было счесть за шутку, но он говорил абсолютно серьезно. — Фе-едь? — позвал Коля и потянул руку к карману его ветровки. — Я сам, — рявкнул Федор и из последних сил ударил его по запястью. Это было даже не больно, но Коля учтиво убрал руку и позволил Феде самому достать из кармана ключ и вставить в замок. Несколько долгих секунд Федор возился с дверью, пока наконец та не скрипнула, отворяясь в их сторону. Николай помог Феде зайти внутрь и дойти до тумбочки, у которой тот с облегчением рухнул и уронил голову на колени, даже не глядя на своего «спасителя». Коля вернулся к двери, чтобы закрыть ее. Замок скрипнул изнутри, когда ключ повернулся. Сам же Коля подошел к Феде и присел перед ним на корточки, пытаясь заглянуть в глаза, скрытые за плотной завесой черных волос. — Ну что, Бог Достоевский, — начал он, широко улыбнувшись. Это новое прозвище ноавилось ему даже больше простого «Федя». Оно, как ничто другое, описывало дерьмовый характер этого заносчивого самовлюбленного выскочки. — Федор, — глухо отозвался тот. — Ладно, Федя, — согласился Коля, и в его разноцветных глазах заиграли бесенята, — рассказывай, что случилось-то? Чего это мы сбегаем с уроков и падаем в подъезде? Ждал своего принца на бе… — Замолчи, — процедил Федя. — Ла-адно, давай по-другому, — протянул Коля, склоняя голову то в одну, то в другое сторону, будто у него затекла шея. — Это недосып или гипогликемия? Плечи Федора заметно напряглись, а голова опустилась еще ниже. — Удивлен, что ты вообще такие слова знаешь. — Не увиливай от ответа. — Ни то, ни другое. Отстань, — Федя сжал ткань штанов на коленях так сильно, что костяшки пальцев побелели. — И вообще, иди отсюда. — О, как грубо, — Николай широко распахнул глаза и театрально схватился за сердце, словно ему в грудь воткнули нож. — Я вообще-то тебе помог. И собираюсь помочь дальше, если ты объяснишь, в чем дело. — Мне. Не. Нужна. Помощь, — чеканя каждое слово, произнес Федя и резко вскинул голову. В темных глазах плескалась если не ненависть, то, по меньшей мере, высшая форма презрения. — Просто уйди. — Феденька не умеет материться, это я уже понял, — хмыкнул Коля и почесал подбородок, будто думал о чем-то. — Как давно ты в последний раз ел? — Не твое дело. — Это легко проверить, — Коля облизнул засохшие губы и резко поднялся на ноги. В глазах на мгновение потемнело: он и сам давно не ел, и желудок нещадно ныл, напоминая о голоде. В голове с космической скоростью начали прокручиваться различные варианты развития дальнейшего диалога, а главное — какую пользу он сам может из этого извлечь. И почти в каждый из них входил хоть мало-мальски приемлемый обед, а в лучших раскладах был даже полноценный сон. Пусть и на каком-нибудь вшивом диване или даже на полу — все лучше, чем отключка после удара головой об острый угол шкафа. — Ты куда? — сипло спросил Федя, когда Коля шагнул в сторону кухни. — Холодильник проверить, — без колебаний ответил тот. — Если он пустой, значит, ты ни вчера, ни сегодня ничего не ел, — Коля переступил порог кухни и подошел к холодильнику. Он открыл дверцу и присвистнул, хотя удивляться было совершенно нечему. — И правда не ел, — крикнул он с кухни так, чтобы Федя услышал. — Федь, ну как так можно? — с укоризной спросил Коля, возвращаясь в коридор. Он встал перед молчаливо сидящим Федором и сложил руки на груди. — Дай денег, я в магаз сгоняю. Так уж и быть, куплю тебе чего-нибудь, раз ты у нас такая немощь. — Сам ты немощь, — глухо отозвался Федор, изо всех сил жмурясь. — Весь в синя… — Правда? — с деланым удивлением спросил Коля, даже не став его дослушивать. — Но я вот, в отличие от тебя, в обморок не падаю, — он кашлянул и принялся постукивать ногой по идущему волнами линолеуму. — Федь, деньги. А то я сам начну искать и… — Да бери ты… — пробормотал Федор, так и не открывая глаз. Он морщился, будто ему было больно, хотя Николай и пальцем его не тронул. — В банке поищи. — Ага, — кивнул Коля и подошел к тумбочке. Он запустил руку в стеклянную банку, в которой скопилась целая куча мелочи, и начал выгребать оттуда десятирублевые монеты. — Федь, сколько взять можно? — Сколько хочешь бери, — устало ответил тот и запрокинул голову назад. — Ага… — отозвался Коля, доставая уже двадцатую монету. — А купить тебе что? — Ничего мне не надо. — Понятно, — хмыкнул Коля. — Значит, на мое усмотрение, — он присел и подобрал с линолеума упавший на пол ключ, а затем, поднявшись, быстрым шагом направился к двери. — Я быстро, не скучай! — с воодушевлением крикнул он и скрылся за дверью. Холод подъезда сразу врезался в кожу, но Коля, не обращая на это никакого внимания, слетел вниз по ступенькам. Он отворил тяжелую железную дверь и вышел под козырек, с крыши которого вовсю лилась вода. Коля остановился у самого края сухого островка, глубоко вздохнул, давая себе небольшую передышку, и рванулся с места. За пару дней он уже успел узнать, где находятся ближайшие магазины, и их расположение совершенно не радовало. В ближайших пяти минутах ходьбы не было ни одного, даже самого неказистого, но Коля не шел — он бежал. Мчался со скоростью света, словно убегал от разъяренного медведя. И за пять минут все же успел добраться до козырька какого-то вшивого круглосуточно под названием «5 минут». Стены и окна магазина были обклеены зелеными кругляшками, а над входом висела белая пятерка на красном фоне. Жалкое подобие «Пятерочки». Коля усмехнулся собственным мыслям и шагнул внутрь. Волосы можно было хоть отжимать. Вода струйками стекала с коротких прядей на висках и подбородка, капая на пол, а мокрая косичка, перекинувшаяся назад из-за быстрого бега, оставляла на рубашке влажные следы, израненная спина под которой просто коченела от холода. Колю била мелкая дрожь, а горящие огнем легкие и стоящие перед глазами темные круги ничуть не упрощали жизнь, но он старался не подавать виду, уверенно проходя мимо рядов с овощами и фруктами. Коля еще не решил, что будет покупать, а потому просто бродил по рядам, одновременно пытаясь согреться и прийти в себя, что получалось с довольно большим трудом. Сам он обычно питался чем придется. Иногда получалось стащить что-нибудь у отца, иногда тот даже давал сыну потрепанную сторублевую купюру, которую тот старался растянуть на подольше, покупая ролтоны или их дешевые аналоги. Сегодня же деньги были не его, и Колю так и подмывало купить что-нибудь нормальное. Можно было даже потратить эти пару сотен на сладости, но он тут же отмел эту идею. Хотелось впервые за долгие недели испытать хотя бы некое подобие сытости — или хотя бы недолгое отсутствие голода, — а от конфет такого ощущения можно было даже не ждать. Проходя мимо холодильника, Коля невольно остановил взгляд на отделе с колбасой. Как же давно он ее не ел. Да и вообще что-либо мясное редко оказывалось у него в желудке. А ведь когда-то в детстве мама частенько готовила говяжьи котлетки, которые они всей семьей уплетали за обе щеки. От одного этого воспоминания изо рта потекли слюнки, и Коля тут же сглотнул. Сейчас было не время предаваться ностальгии. Если он будет медлить, Федя, того и глядишь, упадет в обморок, а откачивать этого бедолагу в его собственной квартире в колины планы не входило. Коля прошел дальше, пока до его носа не донесся сладостный запах свежей выпечки. Тут уж его грешная душа не выдержала. Он завороженно подобрался к прилавку и потянулся за целлофановым пакетом. В следующую секунду Коля уже запихивал в него две булки с мясом. Настоящим, черт возьми, мясом. Желудок заныл, а слюна начала выделяться с просто невообразимой скоростью, но Коля лишь плотнее сжал зубы и поспешил к кассе. Продавщица смотрела на него с некоторой неприязнью, пока он отсчитывал мелкие монеты, но булки все же продала, и Коля, радостный, выбежал на улицу. Дождь перешел в ленивую фазу, перестав лить непроходимой стеной, и путь обратно оказался куда проще, чем он мог надеяться. Даже ноющая спина под рубашкой продрогла не так сильно. Коля взбежал по лестнице, бережно держа в одной руке пакет с выпечкой. Второй рукой он потянулся в карман за ключом и вставил его в замок.

***

Холод пробирал до костей, хотя в квартире было тепло, голова гудела, отказываясь переваривать происходящее, конечности занемели и почти не слушались, перед глазами стояли темные круги, не проходящие, сколько бы он ни опускал голову вниз, а к горлу подступал тошнотворный ком. Желание блевать сводило с ума, хотя в желудке давно уже не было ничего, кроме желчи, которая то и дело поднималась наверх, разъедая стенки пищевода и добираясь до самого горла. Федор сидел, зарывшись носом в собственные колени и обхватив их руками. Холодно. Больно. Темно. Казалось, еще немного — и он потеряет сознание. Страшно. Очень страшно. Давно он не доводил себя до подобного состояния. Но в то же время это был далеко не первый раз. Лишь один из череды точно таких же дней, когда он валялся на полу, не в силах подняться на ноги и хотя бы доползти до кухни, на которой все равно не было ни куска еды. Иногда ему удавалось найти в себе силы. Иногда он терял сознание и приходил в себя, лишь когда мать возвращалась с работы и, сжалившись над сыном, переносила его на кровать. Иногда она даже спрашивала, что с ним, а потом приносила поесть. А иногда ей было настолько плевать, что она оставляла его валяться на полу и мучиться от адских болей в животе. И все это на протяжении последних трех лет. Как же он устал… Последний раз такое состояние накрыло его около трех недель назад. Тогда, погрузившись в чтение захватывающей книги, Федор совершенно забыл о еде. А может, намеренно игнорировал постепенно накатывающий голод, но не суть. Закончилось все обмороком. Выйдя утром на балкон с сигаретой в руке, он упал на пол и очнулся лишь поздней ночью с жуткой головной болью и диким ознобом, хотя ночи в августе всегда были теплыми. На затылке образовался огромный синяк от удара о пол, а все тело нестерпимо ныло от долгого лежания на холодном линолеуме. Но главное — впереди была целая ночь, а дома — ни грамма еды. Только треклятый алкоголь в холодильнике, оставленный «заботливой» матерью, которая, хоть и была дома, но даже не удосужилась проверить сына. Превозмогая собственную слабость Федор, конечно, смог доползти до двери, несколько раз почти отключившись и лишь чудом оставшись в сознании, но на то, чтобы выйти на улицу и добраться до круглосуточного сил уже не осталось. Так он и пролежал, лишь изредка проваливаясь в болезненное забытье, до тех пор, пока мать с утра не встала на работу и не нашла его, распластавшегося посреди прихожей. В тот раз она долго ворчала, пока собиралась, а потом, переступив сына, словно он был лишь кучкой мусора у нее на дороге, вышла в подъезд. Дверь громко хлопнула, а над головой сомкнулась тьма. Холод. Боль. Страх. Тошнота и головокружение. Но главное — невозможность что-либо сделать. Руки отказывались шевелиться, ноги приросли к полу, голова была тяжелой, а зрение попросту отключилось. Все это продолжалось до тех пор, пока вечером мать не вернулась с работы и не нашла его все в том же плачевном положении. Видимо, испугавшись за собственную жизнь — ведь если ее собственный сын умрет, она неминуемо испортится разбирательствами с полицией и, вероятно, тюрьмой за ненадлежащее исполнение родительских обязанностей, — она все же купила ему еды и, бросив пакет перед самым носом, ушла в комнату, громко хлопнув дверью. О том, как же больно было есть и как сильно его тошнило после этого, Федор даже не хотел вспоминать. Но с тех пор он зарекся доводить себя до подобного состояния и все же снисходил до того, чтобы проглотить что-нибудь, прежде чем слабость накроет его с такой силой, что он не сможет даже пошевелиться. Но сейчас голова кружилась в точности так же, как в тот раз, а желудок просто разрывался от адской боли, выплескивая наверх соляную кислоту, добирающуюся до самого горла и разъедающую стенки. Что же пошло не так в этот раз? Ответ лежал на поверхности: случилось одно непредвиденное событие, и имя ему — Николай. Он ворвался в жизнь Федора, подобно снежной лавине, разрушая все устоявшиеся привычки и переворачивая с ног на голову все планы. Именно из-за него Федор отказался вчера от еды, хотя, по-хорошему, нужно было сходить в магазин и обеспечить себе человеческий ужин. Но после незапланированного визита Николая не хотелось даже думать об этом. Разговор с ним отнял слишком много моральных сил, чтобы тратить их еще и на еду. Так еще и сегодня утром Николай вывел Федора настолько, что ему пришлось применить физическую силу. Омерзительно. Но еще хуже то, что теперь он сидел на полу, дрожа от холода и морщась от едва сдерживаемой тошноты. Ничтожество. А Николай, весь из себя такой заботливый пай-мальчик, будто ни в чем не виноват, носился вокруг него, пытаясь «помочь», делая своими жалкими потугами лишь хуже во сто крат. Зачем он вообще это делал? Неужели ему не плевать — так же, как его матери, так же, как учителям и одноклассникам, так же, как всему этому жалкому миру? Замок скрипнул — в него вставили ключ, а затем дверь отворилась, и внутрь вошел сам виновник торжества. Федор не поднимал головы. Он лишь слышал сквозь тяжелый звон в ушах, как зашуршал пакет в чужой руке и как Николай подошел к нему, опустившись перед ним на корточки. — Эй, Фе-едь, — позвал он, растягивая гласные в своей обычной манере. — Ты меня слышишь? Или заснул? — Отстань, — процедил Федор и тут же стиснул зубы плотнее — тошнота поднялась выше к горлу. — Ага, понял, — радостно заявил Николай. Снова зашуршал пакет, а затем по комнате разнесся умопомрачительный запах свежей выпечки. Во рту начала выделяться слюна, а желудок скрутило в новом спазме. Федор попытался отвернуться, но ему под нос уже сунули булку, завернутую в целлофановый пакет. — Федь, давай, не выпендривайся. Тебе надо поесть, — заговорил Николай, получив в ответ лишь молчание. — Ну Фе-едь. А то я с рук тебя кормить буду, — пригрозил он почти детским тоном и тут же схватил Федора за подбородок. Глаза широко распахнулись от неожиданности, и рука взметнулась вверх быстрее, чем Федор успел подумать, тут же ударив Николая по запястью. Ладонь отозвалась болью, а тот даже не дернулся, продолжая напирать. — Отпусти меня. — Только если ты сам поешь, — заявил Николай, ни на мгновение не отпуская чужой подбородок и оттягивая его вниз, чтобы хоть ненадолго разомкнуть стиснутые зубы. — Ладно, поем, — неохотно согласился Федор, снова вцепившись в чужую руку и пытаясь оторвать ее от себя. — Оке-ей, — протянул Николай и убрал руку от чужого лица. Он протянул Федору пакет, а сам вцепился зубами в собственную булку, громко хрустя слоеным тестом. — Но я слежу за тобой. Федор едва смог подавить в себе детское желание огрызнуться. Он нехотя взял пакет и долго вертел его в руках, прежде чем притронуться губами к тесту. Маслянистая корочка мозолила глаза, не давая спокойно смотреть на это, как на еду. Это было выше его сил. — Ну, Федь? — позвал Николай с набитым ртом. Сам он добрался уже до середины и с аппетитом уплетал мясную начинку. Вот уж у кого точно не было проблем. — Я не голоден. — Да ты издеваешься? — Николай придвинулся ближе, пытаясь заглянуть в глаза Федору. — Ты весь трясешься и едва на ногах стоишь. Если это не голод, то что? — Я не… — Даже если ты этого не чувствуешь, это не значит, что все нормально, — не давая Федору вставить ни слова, продолжал Николай. — Организм может не посылать прямые сигналы о голоде, но ты же сам видишь, что с тобой происходит. Да черт, тебе точно надо поесть, Федь! Ну послушай ты меня хоть раз. Федор только промычал что-то невнятное. Слова Николая были слишком точны для такого глупца, как он. Они били в самую суть, забирались в голову, выворачивая мысли наизнанку. И, пожалуй, стоило последовать его непрошенному «совету» хотя бы ради того, чтобы он отстал и наконец покинул квартиру. Федор осторожно притронулся губами к краю теста. На коже тут же остались капельки масла. Омерзительно. Грязно. С каких пор Федор испытывал такое отвращение к еде? С каких пор ее вкус перестал приносить радость? С каких пор она стала лишь неприятной необходимостью для того, чтобы существовать, почти врагом? И ведь ему всегда было абсолютно плевать на то, как он выглядит. Это не было стремление ни к красоте, ни даже к уродливой, болезненной худобе. Скорее желание не зависеть от чего-то столь приземленного, а позже — желание перестать существовать, что в итоге и вылилось в отвращение. Корочка захрустела под зубами, а рот наполнил вязкий вкус чуть солоноватого теста. Противно. Мерзко. Грязно. Хотелось блевать, хотя в желудке все еще было пусто. — Федь, ты в порядке? — обеспокоенно спросил Николай, отрываясь от остатков своей булки. — Федь? — Все нормально, — пробормотал Федор, старательно пережевывая кусок почти пресного теста и пытаясь его проглотить, не извергнув при этом из себя тонну желудочного сока. — Ладно, — Николай пожал плечами и сел обратно на пол, подогнув ноги под себя. — Если что, ты говори, — он тихо усмехнулся. — Я все-таки не такая мразь, как ты, помнишь? — Замолчи, — шикнул на него Федор. — Тошно уже от твоих идиотских высказываний. — О, — глаза Николая округлились, а желваки на щеках заходили быстрее. Прожевав, он продолжил донимать Федора: — Федь, ну тут уж как посмотреть. Как по мне, из нас двоих как идиот выглядишь именно ты. — Еще слово — и… — Да-да, я уже понял, — скучающе протянул Николай. — Пустые угрозы, ты умничка, Федь. Очень умно. Только вот сейчас ты мне ничего сделать не сможешь, а я тебе — могу. Но… — он лениво наклонил голову сначала в одну, потом в другую сторону — суставы громко захрустели, — давай не будем сейчас препираться. Это бессмысленная трата времени и сил, а тебе, между прочим, еще поесть надо. Федор сжал руку, едва не расплющивая тесто под ней. Он сверкнул глазами на Николая, прекрасно понимая, что тот прав, чем выводил из себя еще больше, и продолжил мучить несчастную булку. В тесте показался край мясной начинки, и от ее резкого вкуса на языке стало еще хуже. Рот наполнился кислотой, и Федор, поморщившись, заставил себя проглотить ее вместе с ошметками теста и мяса. — Федь, все нормально? — Да, — чересчур резко ответил тот, продолжая свои жалкие попытки справиться с едой. Николай, сидящий рядом, отнюдь не упрощал положение. Наоборот, становилось только хуже, когда он заглядывал в рот. Казалось, он видел главную слабость Федора, и даже не столько в том, как он сидит, скрючившись и дрожа от холода, сколько в том, как он ест. Поглощает жалкую человеческую пищу, опускается до этого уровня, открывая в себе почти животное желание. Вместе с подступающей к горлу тошнотой и болезненными спазмами в желудке темнота перед глазами начало понемногу отпускать, и перед взором Федора предстал рассевшийся посреди прихожей Николай, уже доевший свою булку и скучающе наблюдающий за ним. Посчитав, что этого достаточно, Федор завернул оставшуюся половину в пакет и опустил на пол. Он схватился рукой за край тумбы и начал медленно подниматься на ноги. — Федь, ты куда? — тут же спросил Николай. — Отстань и иди к себе, — процедил Федор и, превозмогая опять начавшееся головокружение, поплелся в сторону комнаты. За спиной зашуршал целлофан — Николай поднял оставленный на полу пакет и положил его на тумбочку, а затем подошел к Федору и вцепился своими грязными, испачканными в масле руками в плечи, не давая пройти дальше. — Отцепись. — Ты ветровку хоть сними, — сказал Николай и дернул ее вниз. Федор среагировал мгновенно, сбросив с себя чужие руки с новой, неизвестно откуда взявшейся силой, но ветровка уже сползла до локтей, и зверский холод обжег обнаженные плечи. — Отцепись. От. Меня, — Федор сделал еще шаг к комнате и схватился рукой за косяк двери. Его вдруг схватили за руку и отодвинули рукав в сторону. Николай вцепился в запястье с такой силой, что вырваться просто не представлялось возможным. — Федь, что это? Откуда у тебя ожоги? — удивленно спросил он. — Не твое дело, — прошипел Федор, пытаясь вырваться. Тщетно. Силы все еще не восстановились, и он опять был близок к тому, чтобы свалиться с ног от усталости. — Федь, я… Прости, — залепетал Николай, осторожно касаясь бледных пятен на руке. — Это отец сделал, да? Больно было? Прости… Ты можешь все рассказать, если хочешь, я выслушаю… — его собственные руки мелко дрожали, а уголки губ изгибались в усмешке, совершенно не соответствовавшей тому, что он говорил. — Нет у меня отца, — огрызнулся Федор, на которого внезапно нахлынула волна неразличимых эмоций. Это был не то гнев, не то почти детская, иррациональная обида за то, что отца у него действительно нет. Хотелось выплеснуть все это на Николая, и неважно, что потом он будет безгранично жалеть об этом. — Он погиб еще в начале войны. Все! А теперь отцепись! — Федор резко дернул руку на себя, вырываясь из чужой хватки, и, по инерции отоетев назад, чуть не ударился головой об косяк. Лишь в последний момент он успел схватиться за него рукой и устоять на ногах. — А… — пробормотал Николай, а его плечи задрожали еще сильнее. Но в глазах не было слез или хоть чего-то, отдаленно напоминающего грусть или сожаление. — Его призвали или он са… — Замолчи! — рявкнул Федор. Зачем? Зачем Николай пытался залезть к нему в голову? Зачем Федор сам рассказал об этом? О том, что причиняло боль, хотя давно уже не должно было. О том, что разделило его жизнь на до и после. — Ладно-ладно, все, — заговорил Николай и снова потянул свои руки к Федору, за что тут же получил по ним с новой силой. — Не трожь меня! — шикнул Федор и, шатаясь, побрел в комнату. Привычная полутьма сгустилась над ним, и сам он без сил упал на кровать. Ветровка упала на пол, и холодный воздух обдал истерзанные ожогами запястья. Больно. Страшно. Но выгнать Николая он не мог чисто физически — тот был сильнее и упирался как баран. Рядом с ним скрипнула кровать. Федор зажмурился, но на этот раз Николай не стал его трогать. Он просто сидел рядом и разглядывал чужие запястья, потом поднял с пола упавшую ветровку, кинул ее рядом и вновь перевел взгляд на Федора. — Федь, я понимаю, что ты не хочешь говорить, но это важно. Откуда ожоги? Они плохо выглядят и… Не знаю, это… — он запинался, не мог договорить ни одну фразу до конца, но, наконец собравшись с силами, спросил: — Ты сам это сделал? — Зачем тебе это? — пробурчал Федор, уткнувшись лицом в одеяло. — Я в порядке, ты можешь идти домой. Николай издал сдавленный смешок и заерзал на матрасе. Пружины под ним пронзительно заскрипели. — Не, это не интересно! — наконец сказал он. — Мне хочется узнать о тебе все, а это очень интересный факт, и я жду, когда ты мне все расскажешь, потому что… — Переигрываешь, — фыркнул Федор и повернул голову чуть набок, заглядывая в разноцветные глаза. Те лихорадочно бегали из стороны в сторону, будто ища подсказки. — Опять домой вернуться не можешь? — Нет, ты что! — заговорил Николай и тут же безостановочно засмеялся, но, столкнувшись с холодной реакцией Федора, вскоре замолчал: — А ты ответишь, если я скажу? — Нет, — без раздумий буркнул Федор. — Ну вот и я — нет. — Ясно, — отозвался Федор и медленно сел на кровати. Он покосился на Николая, внимательно разглядывая его искаженное гримасой лицо, выражение которого едва можно было различить в полутьме комнаты. Ему не было жаль этого парня. Совсем. Но в то же время он начинал понимать, почему тот поступает так, а не иначе. Почему навязывается. Почему так отчаянно ищет тепло и не сдается, даже сталкиваясь с ледяной стеной. Нет, Федор осознавал это с самого начала, но сейчас, когда нервы обоих оголились до предела, это стало наиболее очевидно. Федор вдруг снова вспомнил собственное поведение в школе. Вспомнил, как сжимал чужую руку в своей, пока та не побелела, вспомнил, как поставил Николаю подножку, и в груди шевельнулось почти человеческое сожаление. Не к Николаю — того он все еще ненавидел и презирал так сильно, насколько это вообще было возможно, — а ко всей этой ситуации. Он корил себя за собственную несдержанность, за вырвавшуюся наружу животную ярость, которую он так отчаянно пытался сдерживать последние три года. И выгонять Николая после всего этого, зная, что домой тот все равно не вернется и наверняка проведет остаток дня, а возможно, и всю ночь на улице под дождем, было выше его сил. — Федь, — осторожно позвал Николай. — Чего тебе? — грубо отозвался тот, хотя внутренне уже почти был согласен разрешить ему остаться. — Есть сигареты? Федор скривился и, достав из кармана пачку, протянул ее Николаю. Тот благодарно кивнул и потянулся внутрь за сигаретой, но Федор оборвал его: — На балкон иди, а то в комнате дышать нечем будет. — Ага, — пробормотал Николай и быстро подскочил с кровати, снова нацепив на лицо свою идиотскую улыбку. — Спасибо, Фе-едь, — протянул он, исчезая в дверях. Федор откинулся на кровать поверх одеяла и обхватил себя руками, тщетно пытаясь согреть покрывшуюся мурашками бледную кожу. Запястья на обоих руках испещрало множество аккуратных шрамов. Сам Федор никогда не считал их уродливыми, но сегодня впервые задумался о том, что действительно не хочет никому их показывать. И когда Николай увидел их, Федор по-настоящему растерялся. Еще и про отца зачем-то брякнул, хотя эта рана уже давно должна была затянуться. Какой же он, Федор, жалкий…

***

Сигарета дотлела до фильтра, и Коля, на секунду приоткрыв створку, выбросил окурок в окно. Холодный ветер дунул в лицо, обжигая кожу. Сразу стало так свежо и почти спокойно. Мысли постепенно начинали приходить в порядок. Все-таки курение в одиночестве помогало. Коля достал из пачки на столе еще одну сигарету и затянулся. Дым разъедал легкие, но сегодня его это волновало куда меньше, чем то, что произошло за последние сутки. Падение Федора, его нежелание принять помощь, а теперь еще эти ожоги… И надо же Коле сразу было ляпнуть что-то об отце. Он же так сразу выдавал себя с головой. И ежу было понятно, почему он сразу подумал на отца. Хотя что скрывать? Федя наверняка и так уже все понял. Эта странная игра начинала раздражать. Коля знал, что Федя сам оставил на себе эти уродливые шрамы, хотя тот упрямо это отрицал, а сам Федя прекрасно понимал нежелание Коли возвращаться домой, хотя он ни словом не обмолвился о том, что там происходит. Коля ничего не сказал о пьяных голосах, услышанных за дверью собственной квартиры, и об обуявшем его страхе. Но Федя ведь все понимал, верно? От этой мысли становилось одновременно и хорошо, и тошно. С одной стороны, Коля не хотел, чтобы кто-то узнал о его положении — тем более Федор, с которым у них выдалось не лучшее утро, с которым они почти перешли в состояние холодной войны, лишь ненадолго прерванное вынужденным перемирием, и которого он хоть и в шутку, но пообещал убить. Глупо, конечно, но на тот момент он считал это гениальным выпадом. Да и сейчас, если подумать он был бы не прочь уничтожить Федю собственным рукам — как-никак обида за те слова и подлую подножку все еще бушевала в груди. Но с другой стороны, на душе становилось немного легче от осознания, что Федя все прекрасно понимал. Может быть, он даже не выгонит Колю на улицу. Пока ведь не выгнал. Докурив уже третью сигарету и выбросив окурок в окно, Коля вернулся на кухню. Тихо ступая, он прошел в коридор и наткнулся глазами на все еще валяющийся на тумбочке целлофановый пакет с остатками булки. Интересно, почему Федя с таким трудом ел? Он ведь явно должен был сильно проголодаться, как и сам Николай… Ответа на этот вопрос у Коли не было, и он просто отнес пакет на кухню убрав в холодильник, а затем вернулся в коридор и подошел вплотную к двери в федину комнату. Он положил руку на ручку, долго сомневался, но все же дернул ее вниз и вошел в темное помещение. Федя лежал на кровати, прижимая колени к себе и уткнувшись в них лицом. Его плечи мелко подрагивали, но, как ни странно, он не спешил накрываться, лежа поверх одеяла. — Федь, все нормально? — спросил Коля и подошел ближе. — Тебе одеяло дать, может? А то заме… — Замолчи. — Ладно, — Коля поднял руки вверх в шутливом жесте, показывая, что сдается, но все же не выдержал и, подцепив край одеяла с одной стороны кровати, накрыл им Федю. — Зачем? — буркнул тот, не поднимая глаз, но трястись почти перестал. — Ты замерз, — легко ответил Коля и отошел к столу, примыкающему к подоконнику. Он смотрел на плотно задернутые шторы, не позволяющие ни одному лучу света проникнуть внутрь, и думал о том, как ненавязчиво напроситься на ночевку. Спать хотелось до безумия. Этой ночью его сон едва ли можно было назвать полноценным, а прошлой ночью и того хуже: он вообще не спал, занятый переездом. И можно было бы, наверное, просто попросить — Федя, теперь уже понимая его положение, вряд ли бы отказал, — но чертова гордость и привычка скрывать собственные слабости всегда были на высоте, заставляя придумывать дурацкие причины, почему он должен остаться сегодня в чужой квартире. — Делай что хочешь, — пробормотал Федор, будто прочитав его мысли. Коля резко обернулся и задумчиво уставился на Федю. Тот кутался в одеяло, пытаясь согреться, и явно сильно хотел спать — синяки под глазами выдавали многодневный недосып. Нужно было поблагодарить за гостеприимство, но вместо этого Коля лишь брякнул: — Спи уже. — Легко сказать, — огрызнулся Федя. Коля усмехнулся и подошел к кровати. Он плюхнулся рядом с Федей, в последний момент сдержав порыв положить руку на чужое плечо, как всегда делала его мама, когда он не мог уснуть. Не похоже на него. Может, в нем проснулось, уважение к личным границам? Коля усмехнулся собственным глупым мыслям и заерзал на матрасе. — Уйди, а? — проворчал Федя. — Из квартиры? — хмыкнул Коля. — С кровати… — Федя внезапно оборвал фразу, будто не смог придумать удачного продолжения. — Закончились оскорбления, соответствующие твоему уровню? — не смог удержаться от едкого комментария Коля. — Замолчи. Бездарность… — без особой злости пробурчал Федя. — Так-то лучше, — хмыкнул Коля и, широко разинув рот, зевнул. — Можно я тут у тебя посплю? — На пол иди, ничтожество. — Ну Федь! — возмутился Коля, хотя, в общем-то, на большее и не рассчитывал. — Что-то не устраивает? — в голосе Федора появились опасные нотки, хотя он явно был не в том положении, чтобы угрожать. — Нет, — вздохнул Коля, сдаваясь, и соскользнул с кровати, садясь на пол. — Одеяло хоть можно какое-нибудь? А то я замерзну, заболею и заражу тебя. — В шкафу поищи, — буркнул Федя. — Ага. Коля подошел к шкафу и отворил створки. Изнутри на него смотрели аккуратные ряды разложенной по полкам одежды, и он широко разинул рот от удивления. Ему самому такое даже не снилось. И не только количество одежды, но и то, с какой тщательностью она была разложена. Коля обернулся назад, но наткнулся взглядом лишь на затылок Феди. Решив не тревожить его, Коля принялся осматривать все полки подряд, пока не добрался до нижней, на которой лежали чистые одеяла и простыни. Он достал какое-то потускневшее желтое покрывало и постелил его на пол рядом с кроватью, закрыл шкаф и лег на импровизированную подстилку, заворачиваясь в кокон из одеяла. Стоило голове опуститься на твердую поверхность, а телу оказаться в тепле, как сознание тут же пошатнулось, и он провалился в глубокий сон, свободный от всяких тревог и ненужных мыслей.